#23
31 декабря 2025 г., 14:21
28 декабря 2016
Светлана привыкла уже, что дома её придуманные оправдания никому интересны не были — даже Воланд, едва заслышав их, отворачивал свою мордочку. Однако приличия ради сегодня утром она всё же наплела про то, что вот, скоро Новый год, поэтому квартиру, где она убирает, надо надраить прямо до блеска, ещё и меню составить, продукты закупить, то, сё… В общем, получалось так, что сегодня она вынуждена была уйти пораньше и почти весь день пробыть в доме её «богатых людей». В доме Тафгиля Назаровича. Они встретились в квартире; Светлана заботливо погладила ему светло-серую рубашку в едва заметную крупную клетку и решила сопроводить его до школы. Насчёт Пионтковского можно было не волноваться: у 10А не было первой пары географии, вернее, ДВ великодушно предоставил её им для того, чтобы они сдавали все свои хвосты, а Пионтковский всё сдал уже и потому собирался прийти только к третьему уроку. Исполнительный он был малый, точно робот. — Что-то обещанная метель не собирается, — заметил ТН на подходе к школьному крыльцу. Было всё ещё кромешно темно, лишь в бледном свете фонарей игрались и танцевали редкие снежные хлопья. — Вообще что-то странное происходит, — улыбнулась Светлана. — Я вот вчера вечером, когда Сашку с работы ждала, луну увидела. А какая сейчас луна? Только вот новолуние было ведь. — Да ты, наверное, перепутала её с чем-нибудь. Может, не знаю… огни стройки какой-нибудь. — Да разве на Урманке что-то строят? — Светлана звонко рассмеялась. — Эх. Я помню, мы раньше с девчонками зимой гадали по луне. Как-то там было… Ну, глупые вопросы, про суженого там, не то чтобы мы верили, но вроде близость Нового года располагала… А ты его, наверное, не отмечаешь? — Почему же? Попить в полночь чаю с мандарином — это же святое дело. — Да я не об этом… У меня Сашка раньше в школе учился такой, прямо с каким-то религиозно-мусульманским уклоном, там никто даже не украшал её к Новому году… а у вас тут, я смотрю! — Вот и я смотрю. Смотрю на чужие наряженные кабинеты — и завидую, — ТН говорил как-то очень легко, почти в шутку. — Своего ведь у меня нет пока. А так… Ну, я не вижу ничего такого в том, чтобы как-то отметить конец одного года и начало другого. Особенно, когда в уходящем году есть чего вспомнить — особенно, если очень хорошего… Они остановились на последней ступеньке, внимательно вглядевшись друг в друга. — Ты, наверное, про то, что стал работать тут? — Светлана выдавила из себя усмешку, хотя им обоим ясно было, какое событие имел в виду ТН. — Ну, и это, пожалуй, тоже, — медленно проговорил он, давая понять, что ему уже в некоторой степени бесполезно таить от неё этот секрет, который она и так уже знает. — Давай я тогда… ну, за гирляндочкой хоть какой сбегаю. В гостиной твоей повесим. Тебе не так грустно будет, — ловко перевела тему Светлана. — Беги, карточку я тебе оставил, — ТН ступил ближе ко входной двери. — До вечера. Расставаться у школьного крыльца было, конечно, немного рискованно: они, смотря друг на друга, переставали замечать вообще всех людей вокруг себя, а там могли быть и одноклассники Пионтковского, и другие ученики, и учителя. Однако сейчас всё равно было как-то пустовато: даже Иваныч чуть ли не дремал на посту, а свет в длинных коридорах был ещё выключен. — О, Тафгиль Назарыч, — лениво потянулся Иваныч. — Проходи. — Так, это, Иван Иваныч… ключик. — М? Так тебя же географ к себе поместил сегодня, разве нет? — Поподробнее, — ТН нагнулся к нему подозрительно. — Ну, как, пришёл этот твой… Леденцов, говорит, дайте ключ, меня Тафгиль Назарыч попросил открыть кабинет географии, мы там сегодня будем… — И вы дали? — А не надо было? — Что-то вы, наверное, не проснулись пока, Иван Иваныч, — ТН непринуждённо засмеялся, поняв, что надо как-то выкручиваться. — Да, Дмитрий Вадимович попросил нас кое-что в его кабинете найти, но уроки я сегодня провожу в вашем! — А… — ОБЖшник потянулся к висевшим рядом ключам. — Вот, нормально изложил хоть, ну, на то вы и литератор… А то этот ваш так говорит: тихо, путано, еле-еле — вообще не разберёшь! — Благодарю, — ТН принял у него ключик, положил в карман пальто и отправился к кабинету географа: нужно же было выяснить, что там с утра пораньше мог забыть Леденцов. Не пришёл же он туда по привычке, подумав, что у них не отменена география? Да даже тогда он не должен был бы брать ключ… ТН отворил дверь. В классе было темно, только у дальнего окна мигала весело электрическая гирлянда, и под ней на подоконнике сидел Леденцов, поджав ноги и уткнувшись лицом в колени. — Доброе утро, — ТН кинул на ближайшую парту портфель, а Леденцов дёрнулся и поднял голову. Огоньки заиграли в его чёрных линзах с пятиконечными звёздочками. — Ну? Что это мы хулиганим, ключи без спроса берём? — по-доброму спросил ТН, потянувшись к переключателю света. — Не надо, не включайте, — выпалил Леденцов, будто зажжённая лампа могла что-то спугнуть в этом классе, и снова виновато опустил взгляд. — Я… не ругайтесь только, я на гирлянду посмотреть хотел. — Ну, ладно, смотри, — ТН в таком хорошем расположении духа был после встречи со Светланой, что у него и мысли не возникло отчитать этого инфантильного дурачка. — Ты тут один посидишь пока? Или, может… поговорим? Леденцов пожал плечами, но этого в темноте, скорее всего, не было даже видно, поэтому ему пришлось сказать вслух: — Не знаю… Ну, можно, наверное… Можно у вас спросить? — Что тебя интересует? — ТН медленно приблизился к нему и встал у стены между окнами: лезть на подоконник, как школьник, он готов не был. — Ну, не знаю, например… Мне интересно, почему вы к нам тогда решили перейти из Голубого Города и… — он нерешительно кашлянул, смазав окончание фразы. — Я, наверно, конечно, очень вовремя спрашиваю… — Нет-нет, — ТН перешёл к краешку парты напротив Леденцова: так ему его хотя бы было видно. — Я и сам, знаешь, наверное, только недавно понял, почему я это сделал. К тому же… это ведь в некотором роде ты меня надоумил. — Я? — Леденцов вскинул голову кверху. — Не врите. — Я и не вру. Помнишь… что ты на первом нашем с тобой уроке сказал? Что никакие достижения и признания не имеют смысла, если ты при этом лишён своего родного места… — Вовсе не надо мне об этом напоминать, — обиженно забубнил Леденцов. — Я тогда просто нёс всякую чушь из головы, чтобы хоть что-то сказать. — В таком случае можешь считать, что на тебя тогда снизошло случайное озарение. Потому что — знаешь? Это правда, — ТН отвёл взгляд повыше, на мерно мигавшую в темноте гирлянду. — Тебе Лилия Сергеевна не рассказывала, какое горе потрясло мою семью? — Ну рассказывала. — Вот. Я, знаешь, после того, как потерял её, стал сам не свой. Преподавать совсем не мог, особенно в том классе, что подходил моему сыну по возрасту: я всё время представлял его сидевшим там на каком-нибудь свободном месте и сокрушался, что жизнь его так рано оборвалась. Жить подобным образом становилось невыносимо, поэтому я в один момент решил просто отключить свои чувства. Воспринимать школу как обычный завод, как конвейер. Я должен прийти, то-то рассказать, то-то спросить и уйти. Я даже уехал из Казани только для того, чтобы меня не терзали воспоминания и чтобы ничего от них больше не чувствовать. И там, в Голубограде, я своей методикой прямо очень многого добился. Меня в той школе боялись, уважали, советовались, я был на очень хорошем счету там, стобалльников, олимпиадников выпускал пачками, так что я уже даже и перестал радоваться за них, стал воспринимать их как должное. У меня не было сомнений, что я стану там новым директором, и я сам очень желал этого. Когда Николай Николаич пригласил меня сюда, я надеялся применить здесь ту же самую свою заводскую методику. Я по привычке жёстко и требовательно опрашивал учеников, а с учителями даже не знакомился, даже имён их не запоминал, потому что думал, что через несколько месяцев с ними расстанусь и забуду. Но вот… — ТН развёл руками. — Что-то произошло. Я не могу точно сказать, когда это началось. То на меня посыпались обвинения в том, что я чёрствый и не проникаюсь вами, вашими проблемами, то меня вынудили вспомнить своё печальное прошлое, то я вроде как немного сдружился с Лилией Сергеевной, то я начал понемногу принимать участие в вашей жизни… И я тогда понял, что всё. Что вы стали мне небезразличны. Что где-то что-то в моей защите от чувств сломалось, и всё перевернулось с ног на голову: мне уже начало правда казаться, что моё место здесь, что это в Голубом Городе я временный учитель, который уйдёт через несколько месяцев. Потому что я почувствовал как будто, что вы мне стали родными, и лицей ваш, и вообще сам Яндск. Когда вы мне хорошо сдали экзамены — я так вдруг обрадовался, что сел на ближайший автобус и побежал показывать их Николаю Николаичу! Да я раньше вообще даже представить не мог, что такое ещё возможно, что я могу находиться в таком восторге от простых результатов экзаменов, к которым я готовлю каждый год! А вот когда мне в Голубограде сказали, что всё, можешь занимать директорское кресло, мы освобождаем, — я ничего не ощутил, представляешь? И отказался. Неожиданно для себя самого отказался. Потому что почувствовал, что здесь я могу обрести нечто большее. ТН сделал паузу, и гирлянда сменила свой режим на совсем медленный и плавный. — И неужели обрели? — недоверчиво спросил Леденцов. — Ну как же, я обрёл вас. Вы у меня, конечно, те ещё хулиганы, но бросать я вас от этого не собираюсь, — ТН усмехнулся, стараясь снизить серьёзность своей речи. — А ещё — знаешь что, Серёж? Я тебе первому скажу, самому-самому первому. Я, кажется, обрёл здесь любовь. — Вы нашли новую жену? — Ну, нет, так пока говорить, конечно, рано, но… Но что есть уже некоторые намёки на это — это точно. — Рад за вас, — вздохнул Леденцов, как бы показывая, что самому ему радоваться особо нечему. — Не расстраивайся. У тебя тоже всё наладится. — Да всё нормально, — отмахнулся Леденцов и соскользнул одной ногой с подоконника, собираясь, видимо, уходить. — Ты из-за Вадима переживаешь? Леденцов чуть не промахнулся ступнёй по полу и не свалился вниз. — Не переживай, он вовсе не злится на тебя за то, что ты от него отдалился; он просто ждёт, когда ты сам решишь поговорить с ним, а так — он обязательно простит тебя и вы помиритесь. — Да, наверное, — Леденцов слез и метнулся прочь от мерцания гирлянды, слившись с синей пустотой кабинета. — До свидания. И ушёл, даже не удосужившись выключить гирлянду, которую включил, или вернуть ключ, который взял. Всё пришлось делать ТН; однако он на него не злился и пребывал в светлой уверенности в том, что Леденцов сам сможет со всем разобраться — к тому же, его внутренний мир был ему всё ещё совершенно незнаком и непонятен.***
Кабинет информатики и кабинет Лилии находились практически по соседству, в паре шагов друг от друга, однако Геннадий случайно продлил себе этот путь до самого первого этажа и обратно, обнаружив, что забыл в шкафчике учебник по обществу. Марат бы, конечно, без вопросов поделился, но сейчас сам поддержал инициативу Геннадия совершить хождение по школьным лестницам, так как настаивал, что им всё-таки нужно было найти Виноградского и пригласить его на сегодняшнее собрание мэрии. — Ну так, может, — не унимался Геннадий, — ему самому эта мэрия не так уж нужна, если он уже несколько дней в нашу беседу не заглядывает. — А это мы сейчас и выясним! — заявил Марат, глянув поверх него между шкафчиков и, походу, заметив как раз в их секторе Виноградского. — Кирилл, привет! — А, привет, — тот устало пожал Марату руку; он сидел на подоконнике вместе с Ореховым. — Ген, иди сюда! — Да я по-любому пришёл бы сюда, — Геннадий прошёл безразлично к своему шкафчику. — Короче, Кирюх, у нас предложение: надо собраться сегодня нам всем вместе, заключить, в конце концов, мир и решить, что дальше делать! — В кафешантане? — воодушевился Орехов. — Нет, только не там! — рявкнул на него Геннадий. — Э… нет, у меня дома, как раньше, ну, весной. Настоечки будут, — Марат хитро подмигнул. — Да хуй знает, — Виноградский совсем апатично закатил глаза. — Вы Николаича не видели? — Пока вроде нет. — Тогда я пошёл искать его, — Виноградский поднялся и, протиснувшись меж одношкольников, потопал прочь. — Чего это с ним? — шепнул Марат Орехову. — Да фиг знает, с самого утра ходит такой. Я звал его в кафешантан сегодня, а он даже туда не хочет уже… — Не, ну собрание-то проводить надо! — Я на следующей перемене притащу его к вам, — Орехов тоже спрыгнул с подоконника. — Мы как раз тоже на третьем этаже будем. — Ген, ну а ты что? — подтолкнул его Марат. — А что я? — Сходил бы узнал! — Да нафиг надо, — Геннадий захлопнул дверцу шкафчика и собирался уже преспокойно, с нужным учебником в руках, подняться обратно к Лилии, как вдруг на самом выходе из раздевалки его окликнул НН. — Кавелин! Поднимись-ка ты тоже ко мне! — Да что ещё… — фыркнул Геннадий себе под нос и перестроил маршрут, снова взяв в незапланированные попутчики Виноградского. Тот ещё по пути начал объяснять директору: — Понимаете, Николай Николаич, я точно уже решил. Я прямо сейчас заберу документы и пойду в первую школу. Узкие глазки Геннадия неестественно расширились. — Кирилл, давай, это, без импульсивных решений как-то, — НН впустил их в свой кабинет. — Давай спокойно всё обсудим. — А что спокойно-то? Вам же самим не хочется, чтобы у вас учился растлитель малолеток и бездарный рэпер, — Виноградский обиженно плюхнулся за деревянный столик, а Геннадий встал возле стены напротив. — Ну, во-первых, всё не совсем так! Мы… понимаем, что погорячились тогда с Лилией Сергеевной, навешали на тебя ненужных обвинений! В следующей четверти всё будет как обычно… Из кафешантана вас не гонит никто… — Н-да? А мне Кропоткин рассказывал, его мать снова что-то насчёт него готовит! — Ну и пусть готовит; если там действительно всё чисто и законно, то волноваться нечего. Выступай там на здоровье, ради бога! — Ага, да меня туда уже и сам Пионтковский не зовёт. — Ну… не зовёт — значит, не выступай! — НН говорил с каким-то напускным позитивом в голосе, вскидывая брови неимоверно высоко и стараясь придать лицу беззаботное выражение. — Зато я знаю, как не дать пропасть твоему таланту! Выступай тут, на школьных праздниках, пожалуйста, их у нас ещё много в том полугодии будет! — у Геннадия вырвался сдержанный смешок. — А что такого, Ген? Нет, вы вчера, конечно, в принципе, хороший концерт сделали, только Мария Ивановна… — Можете не продолжать, я знаю, — Геннадий махнул рукой. — Она взбесилась из-за какого-то языка. — Она не так уж и неправа, — сказал Виноградский, вряд ли не понимая, что за этим последует многочасовая лекция Геннадия о космополитизме, которую НН решил оборвать ещё до её начала: — Ребята, ну давайте как-то… отложим пока все разногласия. Это проще всего — разругаться и разойтись, но мы тут вас всё-таки ко взрослой жизни готовим, а вы знаете, сколько вам там придётся договариваться и искать компромиссы? Поэтому, Виноградский, твоих документов я тебе не отдам. — Да почему?! Я что, не имею права просто перейти в другую школу?! — Это как минимум странно, — Геннадий решил вставить хоть что-то, дискредитирующее Виноградского, — переходить из элитного лицея в простецкую МБОУ СОШ. — Ага? А что это тогда в этой простецкой МБОУ СОШ есть кружок стрельбы, а у нас в элитном лицее — нет? Правда, Николай Николаич, вы даже не представляете, как там! Они скоро на всероссийский турнир поедут, их там каждое лето на военные сборы отправляют, ну почему у нас такого нет? — Надеюсь, что и не будет, — процедил Геннадий. — Обсудим! — грозно поглядел на него НН. — В конце концов, для чего наша мэрия существует? Чтобы доводить инициативы учеников до администрации. Так что мы посмотрим, что можно сделать по возрождению кружка стрельбы. — Да-да, рассказывайте, — недоверчиво вздохнул Виноградский, — пока вы что-то решите, я уже выпущусь. — Ладно! Давай я поговорю тогда с физкультурницей, с Тамарой Васильевной, чтобы она отпускала тебя по субботам? У них же стрельба в это время как раз? — В это… — Виноградский покачал головой, будто взвешивая аргумент НН на мысленных весах. — Ладно, Николай Николаич. Пока что я останусь у вас, — он перевёл взгляд на Геннадия. — Ты говоришь, собрание сегодня вы решили устроить? — Ну всё, отлично, ребята, — хлопнул в ладоши НН. — Отправляйтесь на уроки, по дороге всё своё обсýдите.***
Белый воротничок. Тёплый чёрный свитер, прикрывающий половину ладони. Сгорбленная спина, стыдливо опущенное лицо, поджатые губки и взлохматившиеся волосы. И, как завершение портрета, — две родные пятиконечные звёздочки! Потёмкин еле-еле отрывал свой взгляд и внимание от Леденцова, который все последние дни будто собирался заново по кусочкам и наконец снова предстал точно таким, как прежде. Потёмкину, разумеется, неведомо было, что произошло минувшей ночью с новыми очками Леденцова, однако какую-то мрачную тень, наползшую на него, определённо чувствовал — оттого и боялся заговорить с ним. Таким хрупким он казался, будто от одного неосторожного слова мог сломаться и рассыпаться! Нужно было подойти очень-очень аккуратно… — Сежка, — шепнул он тихо-тихо в начале перемены перед вторым уроком общества, когда класс более-менее подопустел: Лилия оставила кабинет проветриваться. — Давай, может, в столовую снова, хочешь? Леденцов тяжело и медленно развернулся к нему. — Нет. — Почему? — Потёмкин обеспокоенно захлопал глазками. — Ну, чаёк попьём хотя бы, холодно ведь? — Нормально, — буркнул Леденцов в ответ. — Сежк, ну что случилось? Вчера ведь… вчера так хорошо было, правда? — Потёмкин очень постарался вынудить себя улыбнуться. — Мне… так приятно было, когда ты моему подарочку обрадовался. И потом, когда ты с таким аппетитом кушал, тоже, знаешь… — Не было такого! — вскрикнул Леденцов, прервав цепочку сладких воспоминаний, и хлопнул Потёмкина тетрадкой по виску. Левую половину лица как будто что-то пронзило. — Да как это не было?! — Потёмкин не выдержал и сам перешёл на крик. — Что я, по-твоему, совсем с ума схожу?! Леденцов испуганно отпрянул назад, ещё раз шлёпнул его тетрадкой и убежал. Второй удар подействовал отрезвляюще: Потёмкин тут же засокрушался о том, что наделал. Снова не почувствовал того момента, когда нужно было остановить свой напор, и всё-таки всё сломал! В отчаянии он протёр руками лицо, почувствовав вдруг какую-то влажность на левой щеке. Неужели слёзы?! Вернее, одна-единственная слезинка, так остро пересёкшая его лицо, будто лезвие, и так напугавшая Леденцова? Позорище! Потёмкин быстро вытер глаза и поспешил в коридор, всеми силами заглушая в себе обиду от глухого безразличия в ответ на свою нежность. Сейчас не время было для этого!.. Леденцов далеко убегать не стал — примостился на подоконнике прямо почти напротив двери. Справа ошивались другие их одноклассники, слева собирался на информатику 9Б, но Потёмкин никого уже вокруг себя не видел. — Сежка, — он подбежал и схватился руками за подоконник, лишив Леденцова возможности легко удрать. — Прости, пожалуйста! Я не хотел на тебя кричать, честно! — тот молчал, опустив голову и сминая в руках тетрадку. — Я просто немножко не понимаю… — Так, а ну-ка сдрысни, — оттолкнул его подоспевший Орехов; за ним замаячил также Виноградский, которого он обещал привести. Ну уж нет! В этот раз эти козлы не должны были суметь ему помешать! — Сам отойди, не видишь, мы разговариваем, — потребовал Потёмкин, но это вышло у него совершенно не грубо, а как-то чересчур даже вежливо. — Н-да? — усмехнулся Орехов. — А по-моему, говоришь тут только ты, а он тебя игнорирует. — Какая тебе разница? — …Если ты, конечно, ещё не настолько слетел с катушек, что стал слышать голоса в своей голове. Хотя это вполне возможно: ты же двинутый. Что, никак не можешь смириться с тем, что уже нахер человеку не нужен? Что в гробу он видал твои контейнеры с обедами и бабкины причитания о том... — Да ты заткнёшься или нет! — вдруг перекричал его Леденцов и тоже огрел тетрадкой. Потёмкин аж отскочил немного назад, а Леденцов слез с подоконника и встал между ним и подзависшим от удара Ореховым. — Сколько можно уже, когда ты успокоишься? — голос его звучал всё ещё глухо и немного плаксиво. — Или, может, признаешь уже, что ты просто садист, которому нравится измываться над человеком, который ничего тебе не сделал? Просто потому, что он отличается от вас? — Да ладно, Серёг, чего ты наезжаешь-то, — Орехов попытался изобразить усмешку. Леденцов дёрнул лицом, злобно нахмурившись: он всё-таки очень не любил, когда его не воспринимали всерьёз. — Не перебивай!.. Да, Вадим очень отличается от вас! Потому что он самый светлый человек, которого я когда-либо знал, с самым добрым сердцем! Потому что он… даже когда я по твоей указке избегал и чморил его, он всё равно продолжал беспокоиться обо мне, продолжал мне готовить, заботиться… ты скажешь, что это глупо и странно, но это просто непонятно и недоступно такому человеку, как ты, и тебе остаётся только завидовать тому, что у тебя этого нет! — Было б чему там завидовать… — протянул Орехов, закатив глаза, и тут же отхватил ещё один удар тетрадкой. — Не перебивай, сука! — зашипел на него Леденцов. Впереди уже завыглядывали любопытно девятиклассники, Потёмкин заворожённо застыл, не смея вставить ни единого звука, а Леденцов зазвучал вдруг твёрже и наглее. — Ты сам говорил, что мне нужно меньше бояться и меньше молчать, поэтому теперь я всё тебе скажу! И не только тебе, а всей вашей шайке, потому что вы все там друг друга стоите! Вам всем очень понравилось ощущать себя победителями. Поэтому вы очень расстроились, когда немцы так быстро оправились после поражения и в жопу всю вашу мэрию послали. Ты решил отыграться на них ещё раз — на этот раз через меня, и, да, я оказался наивным дураком, что поверил тебе! Вот только у них и без меня всё отлично сложилось, потому что у них есть то, чего нет у вас. Потому что они не плетут и не строят ничего за спинами друг у друга, потому что они умеют дружить. Они ничего не потеряли без меня; ладно, может быть, ты приобрёл ещё одного человека, над которым приятно глумиться, ну ладно, мне ведь не жалко! Только вот и здесь ты ошибся. Ты думаешь, я не понял, что это по твоей милости меня затащили в кафешантанский подвал? Что ты там думал, что со мной сделают? Убьют? Изнасилуют? Со мной не сделали ни-че-го, потому что ты не знаешь ещё, с кем связался! — Слав, это чё за... — выглянул из-за плеча Орехова Виноградский, обеспокоенный упоминанием своего любимого заведения в таком нехорошем свете. — Да что ты нам сделаешь, господи, — хмыкнул Орехов, не сводя глаз с Леденцова. — А мне и не надо уже ничего делать, потому что всё произошло само по себе! Вы разве не видите, что вы сами уже развалились? Ты думаешь, откуда я узнал про подвал? Нет, я не сам додумался, я же тупой, иначе меня бы не заманили туда! Но если бы я послушал перед этим Пионтковского, ничего бы не было! Пионтковский, стоявший поодаль вместе с Кропоткиным, медленно отвернулся, схватившись руками за голову; Виноградский ещё подозрительнее уставился на Орехова. — Он мне всё рассказал, — продолжал Леденцов. — Всё про то, какие разговоры велись у вас после моего ухода, про то, как ты с теми мужиками договаривался — всё! И, да, вчера я тоже приходил — хорошо, что мне хватило ума не зайти, но я слышал всё, о чём вы говорили на крыльце! А Пионтковский — тоже наивный дурак; подумал, что хорошо устроился, что ты к нему ходишь и по-дружески всё сливаешь, а ведь ты на самом деле не за этим ходишь, не потому что тебе у него нравится! Тебя родители подсылают как разведчика, потому что хотят знать, как им сделать свой новый ресторан лучше кафешантана. Так что, если бы тебя тогда спросили, ты бы тоже всех кафешантанских сдал, как Кавелин, и был бы не против, чтобы их закрыли. Вы вечно что-то строите друг против друга! Я видел, как вы между собой говорите — вы вообще не хотите друг друга слушать, даже не пытаетесь, поэтому у вас и не получается ничего! Вы начали разваливаться, едва только выиграли. А у немцев, я уверен, всё получится, и у Вадима тоже, и никакие ваши жалкие попытки их зачморить их даже трогать не будут! И я тоже не буду больше во всём этом участвовать! Леденцов замахнулся вновь тетрадкой, но вдруг остановился и медленно опустил руку. Неопределённое молчание окутало коридор, и ему вдруг резко захотелось спрятаться. Кажется, только теперь до него стало доходить, что он сейчас натворил... — Чего ты здесь стоишь, — рявкнул он на Орехова, отдёрнувшись назад. — Тебе должно быть противно рядом со мной стоять, разве нет? — Почаны, вы… — покачал головой Виноградский с остекленевшими глазами. — Вы идиоты. Я от вас вообще не ожидал, — он развернулся и поспешил протиснуться сквозь девятиклассников. — Да подожди, Кирилл, — Орехов сорвался вслед за ним. В нерешительно рассеивающейся тишине послышались медленные аплодисменты Лихтштайнера, к которому тут же присоединились Шваб, Стас и Артур. Леденцов попятился обратно к подоконнику, как вдруг его подхватил и сжал в тёплых объятьях очнувшийся Потёмкин. — Ты умничка! — восторженно выпалил он, широко улыбнувшись и прижавшись щекой к его виску. Леденцов закрылся руками и тетрадкой и опустился на колени; Потёмкин сполз вслед за ним, хохоча и не выпуская его из рук. — Ну, ну, он стесняется! — крикнул он немцам, и те притихли. — Зато теперь никто не посмеет сказать, — он глянул на свой класс с некой надменной гордостью в глазках, — будто Сежка меня избегает и не ценит! — он снова улыбнулся и потрепал еле живого Леденцова за волосы. — Мой герой!***
Вот миновал последний урок в первом полугодии и в 2016-ом году. Ульяна ещё из окна увидела караулившую её папину машину, поэтому была вынуждена расстаться с Игорем перед школьным крыльцом, шепнув ему, какие отвратительные каникулы ждут её теперь и как же сильно она хочет сбежать от надоевших родителей. Игорь только участливо вздохнул: котелок его варил пока плохо и не выдавал никаких вариантов того, как это можно было бы им осуществить. Пионтковский с Кропоткиным отправились убирать актовый зал, чтобы потом забрать гитару и почапать с ней в кафешантан. Пионтковского напрягало, конечно, то, о чём проговорился Леденцов, но, с другой стороны, Виноградский и Орехов явно не были теми людьми, которых ему было больно терять. Наоборот, наверное, это даже лучше, что так получилось: вступая в новую жизнь, необходимо было безжалостно отсечь прошлую. Остальная мэрия тоже разбрелась, и единственными, кто согласился поехать к Марату просто так, оказались Лола и Ким. Виноградский втихую свалил раньше всех, а Геннадий не считал себя обязанным за всеми своими коллегами бегать. Но всё-таки на душе его было паршиво. Он давно пришёл к мысли, что у них вместо команды раздрай какой-то, но до сих пор эта мысль не просачивалась никуда из его головы — а тут её озвучил вдруг Леденцов, да с такими подробностями, о которых сам Геннадий даже не подозревал, да ещё на виду у 9Б. Н-да, это был просто триумфальный позор… Леденцов же после своего спонтанного выступления совсем поник и чуть не примёрз к парте, никак не желая выходить из-за неё. Уже и небо тронула первая тень тёмно-лавандовых сумерек, а он всё не решался подняться. Потёмкин, разумеется, не смел покидать его и всё это время вертелся рядом. Леденцов не поднимал головы, но чувствовал, что если он её поднимет, то тут же ослепнет: Потёмкин весь сиял счастьем и гордостью, лучезарно улыбаясь. — Так, мальчики, — вернулась Лилия, спускавшаяся к своим шестиклашкам вручить дневники, — давайте, мне класс закрывать надо. — Пойдём? — Потёмкин навис заботливо над Леденцовым, и тому ничего не оставалось, кроме как отлепить себя от стула и проследовать в раздевалку. Он спускался очень-очень медленно, словно замороженный, но Потёмкин терпеливо шёл рядом, не обгоняя и не оставляя его. В раздевалке Леденцов быстро нашёл новое место, к которому можно было приклеиться, — их заветный подоконник. — Что такое, Сежк? — Потёмкин отправил свой и его рюкзак в шкафчики и встал рядом, склонив к его плечу золотые кудряшки. — Хочешь, вместе домой пойдём? Там красота сейчас такая, снежок… Раздевалка была уже совершенна пуста, как и ещё бóльшая часть школы. Лампы на первом этаже выключили, оставив мишуру мерцать в свете зажёгшихся за окнами уличных фонарей; раздевалку пока что заливало обычное бело-голубое свечение. Во всей школе не было слышно ни единого звука: один лишь Иваныч прошёл со своего поста в сторону столовой и скрылся там. — Нам… надо поговорить, наверное, — нерешительно сглотнул Леденцов. — Хорошо! — Потёмкин отпрянул. — Здесь прямо? Или… давай в уголочек отойдём, хочешь? Леденцов отлип от подоконника и поплёлся к другому важному для них месту — укромному углу в конце, немного затемнённому тенью шкафчиков. Он присел точно посередине между крайним шкафчиком и стеной, а Потёмкин — слева от него, у стены. — Только я не знаю, с чего начать, — тихо пробубнил он, зарывшись лицом в коленки. — Хорошо, давай тогда начну я, — Потёмкин легонечко улыбнулся. — Я… совсем не обижаюсь на тебя за то, что было. Ничего страшного не произошло, ты просто ошибся, оступился, такое со всеми бывает… Но я, знаешь, до последнего верил, что ты вернёшься, что где-то глубоко-глубоко внутри тебя всё ещё сохранился прежний ты… Я понимал, что ты не от чистого сердца всё это делал. И ты очень-очень большой молодец, что утёр нос этим дуракам и вернулся! Знаешь, как я тобой горжусь? — Потёмкин потянулся ручками к Леденцову, но тот слабенько оттолкнул их. — Ты не так понял, — он приподнял лицо, смотря прямо перед собой. — М? — промычал Потёмкин скорее с игривым любопытством. — Я не то имел в виду. В смысле… нет, я говорил всё, что думаю, я правда… считаю тебя очень хорошим, очень светлым, и про немцев я тоже говорил, что думаю, но это не значило… — Леденцов распрямил спину, отпустил колени и прислонился к стене. — Ну, это не значило, что я возвращаюсь. — А что тогда значило? — шепнул Потёмкин. Улыбка его растаяла, а в душу неприятной назойливой щекоткой стало понемногу закрадываться волнение. — Я, наверное, хотел просто обозначить, что отвязался от них… Но я не вернулся к вам. Мы не можем общаться так, как раньше. — Да не говори глупостей! Немцы тоже тебя простят, ты что? Они тебя сегодня, мне кажется, во сто крат больше зауважали! И я… я ведь сказал, что не сержусь на тебя совершенно! — Не в этом дело, — Леденцов раздражённо помотал головой. — Дело именно во мне. Я понимаю, что ты очень ждал, что мы снова продолжим дружить… но это невозможно. Я не буду обижать тебя больше, я обещаю, но общаться так, как раньше, мы не можем. Мы… можем вообще не говорить, я могу пересесть, я могу, не знаю, снова на домашку вернуться… — Опять ты! — Потёмкин нахмурился и сразу же поднял бровки; он не сердился, а скорее испугался того, что самый кошмарный сценарий в его жизни повторялся снова. — Да, опять, ну а… Ты… Нет, я не говорю, что тогда ты плохо поступил, оставив меня, это всё уже как бы прошло... но сейчас это точно надо сделать. Так будет лучше и тебе, и мне, только ты этого пока не понимаешь. Я очень не хочу тебе больно делать... — Да, я правда не понимаю! — Потёмкин захныкал и схватил его за плечи, но Леденцов дёрнул ими и вырвался. — Ну Сежка! Я правда не вижу никаких причин для того, чтобы мы переставали дружить! — Тогда начнём с того, что я вообще дружить не умею! — плаксиво, будто бы через какое-то препятствие в горле, выпалил Леденцов. Коленка его нервно затряслась. — Да как это... как это не умеешь? — Потёмкин еле унял себя, чтоб заговорить спокойно. Он попытался заглянуть Леденцову в лицо, но тот грубо оттолкнул его рукой. Потёмкину пришлось отвести взгляд: но не то чтобы это помешало бы ему сказать самое сокровенное. — Сежка... Ты на самом деле очень хороший, самый настоящий друг. И нет ничего страшного в том, что ты немножко оступился — ты ведь понял, что это было неправильно, да ещё и так… Ты знаешь, меня такая гордость распирала, когда ты защищал меня. Я всегда это знал, всегда знал, что ты вовсе не чёрствый, не эгоистичный, как все изображали мне тебя. Они все пытались убедить меня в том, что я тебе нафиг не нужен, — но я всегда знал, что это не так, и поэтому для меня особенно важно, что ты перед всеми сегодня это доказал! Ты, знаешь, — он осторожно стал вновь переводить взгляд на Леденцова, — ты сегодня совершил настоящее чу… до. Он ахнул и замолк: Леденцов сидел, всё так же смотря точно вперёд, но очки… очки он сжимал в руках, а Потёмкин видел наконец его глазик — глубоко посаженный, миндалевидный, с печально нависшим веком, немножко влажный и красный снизу. На один короткий миг Леденцов глянул на него и тут же обратно вперёд, но Потёмкин успел заметить радужку болотно-зелёного цвета. — Сежка… — вырвалось у него с благоговейным придыханием. — Ты… Ты сегодня просто… Ты такой умничка! А… можно я немного… подразверну? Потёмкин коснулся пальцами его правой щеки, аккуратно, будто трогал хрупкую фарфоровую куклу; Леденцов тяжело моргнул и задышал очень поверхностно и прерывисто, будто готов был прямо сейчас заплакать. — Не бойся, — Потёмкин надавил легонько подушечками пальцев, тут же упершись в скуловую кость и жевательную мышцу и почувствовав, как нервно дёрнулось лицо Леденцова. Не дожидаясь, пока Потёмкин развернёт его, он развернулся сам, испуганно вдохнув и жалостливо подняв бровки. Правый глаз оказался полностью-полностью белым. Потёмкин вскрикнул и машинально одёрнул руку, а Леденцов тут же отвернулся резко и снова зарылся лицом в колени. — Ах! Подожди, Сежка! Подожди! — Потёмкин схватил его за плечо, не ожидая, что долгожданное зрелище продлится всего пару секунд, и надеясь вернуть его обратно. Леденцов громко всхлипнул и отшвырнул очки подальше; они стукнулись об железную стенку шкафа и упали. — Сежка, ты… не надо, ну, ты такой смелый! — Потёмкин погладил его по плечу. — Ничего страшного! Это ведь просто… как это называется? Катаракта? — Это не просто катаракта, — Леденцов дёрнулся и смахнул с себя его руку. Глаза он поднял, однако всё ещё смотрел прямо, а Потёмкин не решался обнаглеть и заглянуть снова ему в лицо, поэтому довольствовался пока тем зелёным глазиком, обзор на который был ему открыт. — Это… Да чёрт... — Леденцов тяжело вздохнул и простонал. — Не знаю, как сказать… Метка, наверное. Что я проклят. Потёмкин выжидающе затаил дыхание, и Леденцов продолжил — постоянно шмыгая, облизывая пересохшие от волнения губы и ни на миг не отводя взгляда от абстрактной точки точно напротив него. — У нас в Белореченом… ходил Слепой Человек. Осенью и зимой особенно, он ходил с собакой и стучался в окна, и все знали, что впускать его ни в коем случае нельзя. Потому что всех, кто впускал, постигали потом страшные несчастья. И вот… моя мама, когда вынашивала меня, впустила его, она как-то оправдывалась, что типа не заметила, что это именно он, что она только, когда он утром ушёл, заметила, что у него глаз нет — а он маску носит, и через неё его белые глаза прямо светятся, но она вот как-то не заметила… она и не сказала никому, опекунше своей только, Надежде Васильевне… А когда я родился, у меня зрачок правый был полностью белым. Я не знаю, как я им видел, но какое-то время я видел, и только благодаря этому я сейчас не совсем как потерянный слепой котёнок и ни обо что не спотыкаюсь, потому что я успел запомнить, как видел двумя глазами… Но вот тот человек, от которого мама меня родила, как только увидел, сразу же взял и уехал. Навсегда. Из Белореченого. Это было самое первое несчастье, которое я принёс. В самые-самые первые секунды жизни. Голос его становился всё тише и плаксивее, слова произносились всё тяжелее. Потёмкин застыл и не смел прервать его: ему как никому другому было известно, насколько важно не спугнуть Леденцова в момент откровения, не издать ни единого звука, не допустить и тени беспокойства на собственном лице. Он весь дрожал, бедный, словно ветхое судёнышко, жестоко раздираемое волнами, которые сам же и создал вокруг себя, — а Потёмкину нужно было стать сейчас для него самым крепким и надёжным якорем. — Я долгое время и не замечал, что что-то не так, — продолжал Леденцов, смирившийся уже, что обречён рассказать всё до конца. — Научился глаз прикрывать, чтобы никто зрачка не видел, все думали, будто у меня там просто веко слабое, а мама обещала, что достанет мне линзы какие-то, чтобы с чёрным зрачком были. Но только я этим глазом с каждым годом всё хуже и хуже видел. И через шесть лет… он меня похитил. Слепой Человек. Мне запрещали вообще-то по ночам гулять, но я там что-то со всеми поссорился, вышел… а он забрал меня и утащил к себе. Сказал: нафиг тебе этот глаз — а я им уже почти и не видел ничего — и забрал его… — коленки Леденцова затряслись и прижались друг к другу. — Я до сих пор помню… как он мне его протыкал, доставал, это так больно было, невыносимо… Я очнулся потом в лесу только. Там все столпились, говорят, где ты был, мы тебя обыскались, а как я глаза поднял на них — все сразу разбежались… А я сразу и не понял, что им совсем уже не вижу… Побежал домой, к зеркалу — а там это… — он всхлипнул и медленно моргнул, удерживая слёзы под нижними веками. — Это уже, конечно, никак нельзя было скрыть! Теперь все знали, что я проклят этим Слепым Человеком, что со мной лучше не связываться. А мне так завидно было… Что я в школу ходил и один был там такой изувеченный, и я не понимал, почему это случилось именно со мной, почему все остальные просто дружат, смеются, играют — а стоит приблизиться мне, то замолкают и убегают сразу… Меня… меня просто сжирала заживо эта зависть, я всех их возненавидел, я пиздил их постоянно, игрушки ломал, они все плакали и жаловались, и их утешали, а меня гнали только домой и мать в школу требовали! А она уже заебалась со мной туда ходить. Все уже поняли, что мне в человеческом обществе места нет — я ведь нечисть!.. Поэтому потом, когда мы уехали, мама решила совсем меня изолировать. Ходили ко мне только училки ключёвские, но я и на них умудрялся… я и их пиздил, и на них орал, но они смогли меня запугать, чтоб я в итоге сидел смирно, и потом они же тревогу и забили… Мама сказала им, что, как мне восемнадцать будет, она от меня свалит к Иерофанту, а они ей сказали, что я помру без неё на следующий день, потому что я дикий и ничего в жизни не умею. Тогда ей посоветовали отдать меня сюда: типа, приличная школа, его никто оскорблять не будет, и он сам тоже научится себя вести. Ага, научился, блин! Тут всё точно так же, я ожидал, что всё будет точно так же, я не хотел сюда идти вообще, я знал, что все тоже будут меня сторониться… Хотя тут никто не знал о Слепом Человеке, хотя я стал закрывать глаза очками — отчего-то всем всё равно стало понятно, что я ненормальный, что со мной не связываться лучше!.. Леденцов тихо захныкал; прозрачные бусинки спрыгнули на нижние ресницы. Потёмкин едва не сорвался и не открыл рот, чтобы возразить: да нет же, Сежк, ну как же все! а я? — Только… только одно было не так, — словно услышав его мысли, продолжил Леденцов. — Только ты почему-то не хотел ко мне плохо относиться. Я тогда вообще не понял: вроде я и кричал на тебя, и бил, а ты всё равно… Ты… первым человеком вообще был, который хорошо ко мне стал относиться. Но я ведь понимал, что ты просто не знаешь всего! И эта твоя… беспечность меня очень сильно напугала, я понимал, что нам не стоило сближаться, но… блин, не знаю, но как-то вот просто по-человечески мне ведь, наверное, было с тобой даже хорошо… У меня просто раньше никогда такого не было! А тут… я мог как-то и посидеть, и поговорить с тобой, и ты мог мне что-то приятное сказать… Я тебя изо всех сил избегал, но во мне всё-таки поселилась глупая надежда на то, что всё может быть у меня не так уж плохо. Но только не с тобой, нет… Я понимал, что ты слишком светлый и я тебя погублю просто. Поэтому, когда я прибился к Серафиму и его друзьям, мне прямо показалось, что вот оно. Я и глаз свой им тут же открыл, а они сказали, что ничего, мы тут все прокажённые, мы тут все на тёмной стороне. Но, чёрт, я умудрился даже с ними!.. Даже с ними у меня ничего не вышло, я их тоже отпиздил, когда они Серафима обижать стали! Я даже им оказался не нужен, я нигде оказался не нужен! А потом Белореченое… когда я пошёл туда и любовь земли не ощутил, только отторжение… Меня тогда дерево там схватило и снова глаз проткнуло, совсем как Слепой Человек тогда, как бы напомнив, кто я такой и почему мне глупо надеяться… Поэтому, когда Серафим предложил мне самоубийство, я сразу согласился. Я знал, что мне нечего тут больше делать, я был совершенно готов к этому. Мне только тебя было жалко, и я старался опять сторониться тебя, думал, что ты забудешь меня и забьёшь, что ты погорюешь немного, когда я уйду, но оправишься и продолжишь жить дальше… Я в тот день с такой уверенностью проснулся, что просыпаюсь последний раз. У нас всё до мелочей было продумано… Я был совершенно готов, я тогда, под лестницей, был уверен, что умру сегодня, но… только… — тихие слёзы прорвались и побежали вниз по щекам Леденцова, а он уже и не старался их вытирать и смахивать. — Только пришёл ты… Я тогда притворился, будто я без сознания, на самом деле я всё слышал и всё чувствовал, и как ты над моими руками чуть не плакал, как гладил их… как говорил, что я самый дорогой твой человек… Мне тебя снова стало так жалко! Я понял, что если убью себя, то тебя тоже убью! Я видел, как ты испугался, и тоже испугался и спасовал! Мне просто никто такого раньше не говорил, и я тогда понял, что ты… что ты и мне тоже очень дорог. Леденцов замазал кулачками по лицу, растирая слёзы. Потёмкин вышел из своего застывшего оцепенения: от воспоминаний голову его, как и тогда, залило обильно кровью. Нет, только не показывать этого! Он осторожно и нежно приобнял Леденцова за плечи; тот поддался и даже склонился немного к его груди, но смотрел всё так же неотрывно вперёд. Сердце забилось часто-часто, словно подначивая что-то сказать, но нет: пока нельзя было! Леденцов, вероятно, услышал этот взбудораженный стук, сглотнул слёзы и заговорил не то чтобы спокойнее — скорее обречённее. — Только я очень скоро понял, что ошибался. Потому что там, в психушке, мне тоже места не оказалось. Я думал, там все такие же ненормальные, такие же одинокие и бедовые, как и я, а оказалось, что нет. Я видел, как они между собой в компании собирались, общались, как к ним родители приезжали, и я понял, что ненормальный даже для них! И я опять решил всё переиграть. Я смирился, что мне надо просто дожить как-то до восемнадцати и помереть уже тогда, естественным путём, и что мне лучше снова изолироваться от всех, потому что я для всех слишком ненормальный. И я попытался уйти снова на домашку, и ты снова помешал мне, и мне снова стало тебя жалко, и у меня снова появилась эта тупая надежда! Хотя я видел! Я видел, что тебе плохо и тяжело со мной, и я не только о том, что Кропоткин тогда говорил! Я видел, что ты стал другим, что отстранился ото всех, и все вокруг твердили о том, что ты стал каким-то странным, что испортился именно после встречи со мной, и я знал, что это так, что я неосознанно тянул тебя на дно, потому что я иначе не могу, потому что во мне почти что генетически заложено, что я могу приносить только несчастья! Я видел, что разрушаю твою жизнь, что над тобой все смеются, что все на тебя ругаются, что ты в собственной семье становишься изгоем, и я понимал, что это именно я лишаю тебя всего, что ты имел когда-то! Но и уйти, и убить себя я больше не мог. Потому что мне жалко было. Потому что мне всё-таки… приятно очень было с тобой, — Леденцов положил свою ладошку, костлявую и насквозь пропотевшую, поверх руки Потёмкина, что покоилась на его плече. — И у меня опять глупая надежда появилась. Я подумал, что я могу как-то… изменить себя, что могу стать лучше, могу перестать быть изгоем и тебя заодно вытянуть вместе с собой. Я сам не заметил только… Ну, мне нужен был кто-то, кто бы сказал мне, как надо, потому что сам я не знал… Ко мне тогда, в Голубом Городе, часто Орехов подходил — я теперь понимаю, зачем, но тогда я с чего-то взял, что раз он так видит все мои недостатки, то может помочь их исправить! Мне правда сначала казалось, что то, что он советовал, работало! Только он тогда твёрдо сказал мне, что тебя вытянуть уже не получится, поэтому мне нужно учиться жить без тебя и даже презирать тебя, чёрт… Мне как будто в один момент правда так показалось. Что я тебя ненавижу, что мне нравится над тобой измываться. А ты, господи… судочки мне, носочки, варежки… Леденцов одёрнул руку и махнул ею. — У меня опять нихуя не получилось. За последние дни просто очень много всего произошло, что как будто снова напомнило мне о том, кто я такой. Сначала эти мужики в кафешантане… Они сначала просто пристали, мол, не понравилось им, как я выгляжу, что у меня волосы крашеные… Пионтковский их отогнал тогда вроде, но Орехов подговорил их, чтобы они снова прижали меня, уже серьёзнее. Они меня схватили и в подвал потащили к этому их, не знаю, кто он у них там, хозяин или кто… Главный, короче. Он надо мной склонился, говорит: снимай очки. Я снял и вижу, что его аж перекосило, что он в ахуе просто стоит; он, конечно, тут же для виду успокоился, должен же он марку держать… Говорит, обратно надевай и топай отсюда, мужикам этим говорит, чтобы меня пропустили… Я не знаю, знает ли он что-то о Слепом Человеке или просто о мистических сущностях, но он сразу считал, кто я такой и почему меня лучше отпустить. А потом… Вчера вот… Я ж наивный, блин! Я опять зачем-то туда попёрся, думал: нет, не может быть Орехов таким скотиной! А в итоге разговор их на крыльце услышал… с Пионтковским… Мне опять напомнили, что меня ни в какой компании не ждут. Я им никому не был нужен, и я понимаю теперь, что это всё очень нелепо выглядело, что мне глупо было даже надеяться… Но мне так обидно стало, я убежал, а там… Там же Урманский лес! Они все на меня накинулись; женщина там была какая-то с перевязанным лицом, ангел с крыльями, как у вороны, Скелетон из Белореченого, у которого череп без нижней челюсти и которому я звёздочку высек над глазницей… Говорят, типа, давайте напомним ему, что он один из нас! И Скелетон ко мне подкрадывается и глаз опять протыкает! А они верещат все: проткнуть ему глаз, проткнуть ему глаз… у меня до сих пор эхо в голове… А мне больно, он течёт прямо из меня, а они меня дальше, к ёлке какой-то, черепками украшенной, и я танцевал там со всеми, смеялся даже… Вот она, блин, единственная компания, с которой я смеяться могу — с нечистью! — Леденцов резко дёрнулся корпусом вперёд, освободившись от рук Потёмкина. Тот испуганно потянулся к нему снова, но получил лишь удар острым плечом по ладони. — Не надо! — закричал плаксиво Леденцов. — Не надо меня трогать, не надо обнимать! Ты же понимаешь, что это ненормально? Что я — нечисть, глупая, мерзкая и завистливая нечисть, которая только разрушает твою жизнь?! Ладно, я допускаю, что раньше ты был беспечным и не замечал этого, но теперь, когда я всё тебе рассказал! Хотя бы ты можешь оставить меня в покое! Потому что… потому что сам я слабый и не могу один тебя бросить, и мы должны оба бросить друг друга! — он вцепился в лицо руками, вгрызся тощими пальцами в свою нездоровую жёлтую кожу и завопил ещё истошнее и надрывнее. — Отстань от меня! Теперь, когда я объяснил, теперь ты понимаешь, что тебе со мной будет только хуже! Я просто боюсь! Боюсь того, что могу с тобой сделать! Поэтому уйди! Я прошу тебя! Уйди! Уйди! Уйди-и-и! Он рухнул головой на колени и громко разрыдался. Потёмкин замер, так и оставшись с вознесённой над его спиной ладонью. Так хотелось её снова опустить, снова погладить его, прижать, приласкать! Но тело будто онемело, и горло ничего не выдавало, ни единого звука, и только глазки могли взволнованно хлопать. Со страшным усилием он убрал руку и поднялся; ноги затекли, стали ватными и еле-еле слушались. Кое-как доковылял он до выхода из раздевалки. В школе стало совсем темно и тихо, только Леденцов вопил, ревел, но вскоре тоже умолк, лишь часто-часто всхлипывая. Нет, нельзя было этого так оставлять, нельзя было поддаваться сковавшей тело слабости! Потёмкин поочерёдно напряг все мышцы конечностей, сжал крепко руки в кулачки и разжал их. Нельзя было уходить, нельзя было оставлять Леденцова — особенно после того, как он всё рассказал, когда решился показать ему свои глазки! Зелёный и белый… Здоровый и проклятый — да какая разница была, что он был проклятый, когда это были самые лучшие глазки на свете! Потёмкин метнулся к кулеру, стоявшему напротив раздевалок. Один стаканчик воды заметно оживил его, и он набрал второй и пошёл с ним в уголок между шкафчиками. Как только он снова увидел там Леденцова, скрюченного и зажатого, твёрдая решительность снова покинула его, уступив место всему самому мягкому, самому нежному, что он только мог в себе найти. — Сежка, — шепнул он, присев на корточки справа от него. — Вот, попей водички, а то у тебя горлышко пересохло. Леденцов сначала махнул резко рукой куда-то вниз, то ли отказываясь, то ли просто стряхивая с себя напряжение, но потом нерешительно приподнял голову и, избегая зрительного контакта с Потёмкиным, глянул ниже, на его сдобную ладошку, протягивавшую стаканчик, и принял его. Потёмкин не мог удержаться и не приковать к нему свой внимательный благоговейный взгляд: он и поверить не мог, что видит наконец Леденцова без очков, с открытыми глазками, такого искреннего, честного, почти что обнажённого. — Вот, умничка, — он забрал обратно пустой стаканчик. — Сейчас, подожди, — он отошёл к урне снаружи раздевалки, вернулся и пристроился уже поудобнее рядышком, снова справа. — Иди сюда, — одну руку он положил ему на плечо, другой взял его ладонь и прислонил к его груди, где ныло и харкало кровью измотанное сердечко. Леденцов не стал сопротивляться; только глазки он зажмурил. — Не хочешь пока на меня смотреть? — он помотал головой. — Ну ладно, Сежка, я тогда просто так тебе скажу, — Потёмкин склонился к его голове, прислонился щёчкой к макушке и заговорил ласково и вкрадчиво. — Ты… знаешь, я тебе тоже многого не рассказывал. Мне вообще не очень нравится говорить, что у меня что-то плохо или было плохо, но… У меня, знаешь, до тебя тоже никогда не было друзей. Я не утверждаю, конечно, что у меня было, как у тебя, но меня тоже избегали, и я не понимал, почему. Вроде бы я старался относиться ко всем по-доброму, болтать со всеми, но меня почему-то прямо недолюбливали, не знаю, то ли я слишком мягкий для них был, или правильный, или наивный… Мама мне говорила, что они просто недостойны моего общества, что я потом, когда вырасту, окружу себя достойными людьми, и я особо не делился с ней тоже тем, что мне на самом деле было очень одиноко. У меня только два человека было — папа и бабушка, только с ними мне было хорошо, поэтому, когда они умерли, да ещё и прямо друг за другом, мне показалось, что мир для меня просто закончился. Я вынужден был переехать сюда вместе с мамой, Алёнкой и её отцом — а я так ненавидел его всегда! Мне было так грустно, так досадно и обидно, что всё получается именно так, но мне сразу же сказали: если ты будешь всё время ходить с такой кислой миной — мы не выдержим. А мне всё-таки не хотелось их расстраивать, поэтому я решил начать новую жизнь. Ту, старую, где я был изгоем, где коротал время с соседскими бабками и прижимался к папиному ватничку, — ту жизнь я как будто просто заморозил внутри себя. Я решил, что на новом месте всё будет по-новому, я внимательно приглядывался к новым одноклассникам, учителям — и мне даже показалось, что у меня получилось! Я смог завоевать их расположение, меня здесь все очень полюбили. То, старое, конечно, периодически подтаивало, и, как ни странно, лучше всех это замечал как раз Орехов… обзывал меня мягкотелой бабкой, но другие даже вступались за меня, и мне правда казалось, что всё наладилось. Но то, что было внутри меня, никуда не делось — оно просто ждало, когда что-то наступит такое, что растопит его. Помнишь, ты мне рассказывал, что, когда в марте всё тает и разливается, то всё очень-очень горько плачет? Леденцов подёрнул головой и робко приподнял её, но, едва встретился взглядом с Потёмкиным, тут же отвернулся обратно. — Ну, ну! Не надо закрываться, давай ты просто вниз будешь смотреть, не на меня, — Леденцов поддался и немножко развернулся к Потёмкину, сильнее сжав его руку на своей груди и зафиксировав взгляд на ней. — Сежка… всё ведь так замечательно сходится. Потому что ты пришёл, как мартовское солнышко, и растопил меня. Конечно, это всё происходило постепенно, и, да, это было очень горько и порою неприятно, но это была та боль, которую нужно было пережить, помнишь? — Потёмкин с трепетом наблюдал, как стеснительно хлопали и бегали опущенные глазки Леденцова. — Да, мне было очень плохо, когда ты сначала пропал осенью, когда тебя держали потом в психушке и я не знал, когда ты выйдешь, да, на меня стали косо смотреть и семья, и одноклассники, и те, кого я раньше называл друзьями… Потому что я понял вдруг, что то, что я представлял из себя последние четыре года, — это была фальшивка! Потому что появился человечек, перед которым мне больше не нужно было притворяться, с которым я мог наконец быть настоящим собой! Мне… — лицо Потёмкина озарила улыбка. — Мне, правда, так приятно, что я могу говорить с тобой о чём угодно, что могу просто молчать вместе с тобой, что могу тебя обнимать, держать на ручках… Ты, знаешь, ты совершенно прав, Сежка! Ты разрушил мне жизнь! — заявил он так радостно, что Леденцов аж на мгновенье снова глянул ему в глаза, да так, что даже на пустой белой склере проступило недоумение. — Ты разрушил ту, ненастоящую мою жизнь, и тоже напомнил мне, кто я на самом деле! И… мне сейчас всё нравится гораздо больше, чем раньше, и всё это произошло благодаря тебе! Благодаря тебе я встретил ещё людей, которые приняли меня такого, какой я есть, я нашёл немцев, географа, Тафгиля Назаровича… Понятно, что тем, кто сопровождал меня до этого, это стало неприятно, и они стали говорить, будто я испортился! Но это ведь не моя вина, что они не могут принять меня таким; я честно пытался объясниться с ними без каких-то скандалов, но пока вот… — он грустно усмехнулся. — Пока вот не получается… Но мне правда гораздо больше нравится то, что сейчас, поэтому я не могу и не хочу тебя бросать! Ты что, Сежк? Ты ведь подарил смысл моей жизни, как я могу отпустить его так просто?.. Я… понимаю, что ты не от мира сего, я верю, что всё так и было, с этим Слепым Человеком… Но это не пугает меня! Да, меня очень сильно напугал тогда твой призрак в Урманском лесу, я очень испугался, что могу сойти с ума… Но теперь, знаешь, мне совершенно не страшно! И даже если что-то вдруг и произойдёт плохое — я не буду винить в этом тебя, мы с тобой вместе переживём это и… Ты знаешь, что ещё кое в чём был очень прав? Леденцов совсем застыл, прекратил даже шмыгать, и наконец поднял окончательно свои глазки: напуганные, заплаканные, с истёртыми до болезненной красноты тяжёлыми веками — зелёный и белый. — Ты совершенно прав, что мы не можем уже дружить так, как прежде, — улыбнулся Потёмкин. — Теперь, когда мы посвятили друг друга в самое сокровенное, мы будем дружить ещё крепче! — Ты… совсем-совсем не боишься? — прошептал Леденцов. — Нисколечко! Знаешь? — Потёмкин склонил голову, игриво тряхнув кудряшками. — А я уже привыкаю к твоим глазкам! Они у тебя такие хорошие! — Только один, — глухо кашлянул Леденцов. — Неправда, оба! И белый, и зелёный — такие красивые! А ты знаешь, что зелёный — это мой любимый цвет? — М… — Леденцов несколько замялся. — А у тебя — голубые… Я просто… всё время в очках как бы, я ведь всё темнее видел… А я теперь вижу, что они у тебя прямо сияющие какие-то, прямо совсем-совсем чистые и… голубые… А это… мой любимый цвет. Губы его вдруг скривились неестественно — и растянулись в задорной детской улыбке, и сам он резко отпустил руку Потёмкина и обхватил его за живот, прижавшись к груди. — Сежка! — тот восторженно обнял его, крепко-крепко — но, конечно, настолько лишь, чтобы не переломать его! — Ну вот! Совсем не страшно ведь! Погоди, — он пробрался пальчиками к его щёчкам, оторвал от своей груди и поместил прямо перед собой очаровательную мордашку с счастливо поджатыми глазками и хохочущими жёлтыми зубками. — Сежка! Ну я глазам своим просто не верю! Это ведь… это то, что я с самой первой нашей встречи так хотел увидеть! Чтобы ты — без очочков и улыбался… — он засмеялся и снова позволил Леденцову уткнуться ему в грудь. Так там было тепло и мягко, что ему и не хотелось теперь оттуда вылезать… — Что вы там, нахохотались, архаровцы? — послышался из коридора голос возвращавшегося из столовой Иваныча. Леденцов ахнул и тут же отцепился от Потёмкина, зарыскав по полу в поисках очков. — Я прикрою! — шепнул тот и побежал ко входу. — Я уж думал, разошлись все! Чуть вас не закрыл, ну вы даёте! — А… мы сейчас как раз соберёмся — и домой! Потёмкин с Леденцовым, всё ещё разгорячённые от волнения, вернулись к своим шкафчикам. Они, вероятно, и сами не могли толком определить, что их наполняло — однако сейчас всё явственней чувствовалось облегчение. Эхо громовых раскатов ещё звучало где-то вдали, ещё заставляло испуганно вздрагивать — но чёрные тучи неминуемо отступали, рассеивались, пропускали через себя первые блики солнца. Волны покачивались, но всё спокойнее и спокойнее, напоминая движениями всё больше качели или колыбельку. — Знаешь… — Леденцов, накинув парку, сдвинул очки к кончику носа: ему уже не настолько было страшно без них перед Потёмкиным. — А… мы можем, кстати, ко мне пойти. Мама только завтра утром вернётся… — Правда? Ну конечно, давай, Сежка! — И ты, кстати, можешь… — Леденцов отвёл взгляд, загадочно улыбнувшись. — Можешь приготовить мне что-нибудь. И накормить. — Сежк! — Потёмкин не удержался и ещё раз обнял его. — Ты знаешь, какое это для меня счастье? — Знаю… поэтому и предлагаю. И он сомкнул ручки на его лопатках. А разные глазки прищурились так довольно, будто он отыскал и заполучил что-то необыкновенное и теперь мог с гордостью это взять и сказать: моё! завидуйте теперь мне!***
«Пиво похоже на машинное масло», — пронеслась мысль в голове Пионтковского, когда он в который раз оглядел кафешантанские столики и вспомнил их все по номерам — даже в свой выходной. Действительно, запах хмеля, впитавшийся уже в здешнюю древесину, заводил что-то внутри него, и руки его чесались работать. Пока же он, однако, вынужден был сидеть вместе с Кропоткиным на дубовых табуретках возле гардероба и ждать Степана Григорьевича. За то время, пока второй этаж регулярно закрывался на корпоративы, лицеисты успели было занять и окрестить «своим» один из столиков на первом, но сейчас за ним сидели трое дальнобойщиков. Виноградский настрочил в личку Пионтковскому, что тот оказался вообще чуть ли не государственным предателем из-за того, что предупредил Леденцова насчёт Орехова, и что Виноградский в кафешантан теперь больше ни ногой. Пионтковскому было всё равно: он поступил так, как считал нужным, как велела ему совесть, а этот нытик и раньше бросался громкими заявлениями и обижался на весь мир после собственных провалов. Как вот только у Пионтковского самого не возникло никаких подозрений по поводу Орехова… Если Леденцов говорил правду и его родители действительно открывали новый ресторан, да ещё и собирались соперничать с кафешантаном — тогда нужно было быть, наверное, настороже на всякий случай. Хотя что мог сделать Пионтковский? Ещё шире улыбаться посетителям? Приносить им заказ на ноль целых три десятых секунды быстрее? Отрастить обратно волосы, потому что какая-то женщина ему недавно под водкой сказала, что он выглядит болезненно и похож на ракового больного?.. — Так-так, Саша, Даня, — прервал его мысли хозяин, вылетевший из своего кабинета. Кропоткин чуть не подскочил на табуретке и крепче схватился за чехол с гитарой, что свисал с его плеча. — Пойдёмте. Втроём они миновали гардероб, и Пионтковский уже чуть ли не завернул в кабинет раньше хозяина, как Степан Григорьевич насмешливо осадил его: — Нет, нам не сюда! Дальше. Дальше? Пионтковский покорно проследовал за ним; Кропоткин и так в кафешантане иных мест не знал, кроме залов для гостей, поэтому даже не обратил внимания на настороженность Пионтковского. Она настигла его позже — когда хозяин остановил их у плотной узорчатой шторки, отодвинул её, зафиксировав верёвочкой, и пригласил их к лестнице, спускавшейся вниз. — А это что это у вас такое? — Кропоткин любопытно прищурился. — Место, где принимаются самые важные решения. Идёмте! Они спустились; ступеньки под ними чудовищно заскрипели, и они оказались в подвальной комнате. Фонарь болтался на пустом потолке, а на диване в углу сидели двое, и Пионтковский сразу признал в них Михал-Иваныча и ту даму, после которой кафешантан закрыли на ремонт весной. — Вот, Даня, знакомьтесь, — хозяин подмигнул, и Михал-Иваныч с дамой поднялись. — Это Регина Васильевна, моя, так сказать, супруга и совладетель кафешантана! — Очень… приятно, — Кропоткин нерешительно забегал глазами по комнате и ради приличия взял и поцеловал руку Регины. — Ах, какой галантный мальчик! — протянула она. Пионтковский шагнул чуть назад, заняв осторожную наблюдательную позицию. В глаза то и дело ударял свет, отражавшийся от заколок в чёрном каре Регины и от пайеток на её платье. — А это, вот… Михал-Иваныч… как тебя представить-то? Наш, можно сказать, глава, наш покровитель! Пионтковский застыл: до этого он видел Михал-Иваныча только в облике рядового посетителя, с запущенной щетиной и в обыкновенной джинсовой или кожаной куртке, а сегодня он прямо принарядился, в костюмчике аккуратном был… И не скажешь, что призрак, которого все завсегдатаи очень любят и при упоминании которого благоговейно трепещут… — Очень приятно, — Кропоткин беспечно пожал ему руку. Он, наверное, не вспомнил, что Комедчиков раз упоминал при нём это имя… — Ну, давай, слабай, что можешь, — Михал-Иваныч сунул руки в карманы брюк. Кропоткин стал послушно расчехлять гитару. — Я вообще по русскому и советскому панку больше… Но из рока тоже много знаю… — А ну-ка! Из Цоя давай что-нибудь. Кропоткин накинул гитару, подёргал струны, проверяя её на настроенность, и заиграл. — Белый снег, серый лёд… На растрескавшейся земле… — это была одна из песен, что просила его выучить для неё Настя. Пионтковскому едва не начало становиться дурно. Нет, дело было не в том, что ему резанули слух несколько неверных нот Кропоткина. Просто его не отпускало чувство, будто в этой комнате было что-то, на что все закрывали глаза, делая вид, будто так и надо, — что-то ненормальное, что-то выбивающееся. — Ну, неплохо, по-моему? — обратился Михал-Иваныч к коллегам. — Главное, что душа есть. — И вид у тебя очень обаятельный, — Регина, поди, вообще растаяла от него. — Значит, вы берёте меня? — у Кропоткина загорелись глаза. Он всё-таки впервые играл не для одного, а аж для трёх людей, ну, или даже четырёх, если считать стоявшего поодаль Пионтковского. — Берём! — вынес вердикт Степан Григорьевич. — Всё равно у нас выбор пока не очень большой. — Спасибо! — чуть не завизжал от восторга Кропоткин. Его отправили обратно, и Пионтковский хотел уже подняться за ним, не понимая вообще, зачем пришёл, раз роли никакой в этом действе не сыграл, но Михал-Иваныч остановил его: — Ты задержись на минутку, Саш. — Мы проводим! — Регина с мужем кинулись за Кропоткиным. — Пусть он подождёт, вместе домой пойдём! — крикнул Пионтковский и подошёл ближе к диванчику, на который, закурив, приземлился Михал-Иваныч. — Я… если надо… — начал Пионтковский. — Мы с музычкой с ним позанимаемся, чтоб он получше пел. — А? Хорошо, хорошо. Я не об этом, — Михал-Иваныч смерил его тяжёлым от нависших век взглядом, в котором крылось то ли осуждение, то ли насмешка. — Что ж ты это, Саня? Именем моим без моего ведома прикрываешься? — А, это… — Пионтковский медленно выдохнул, стараясь сохранять твёрдость и спокойствие. — Вы не подумайте. Я просто лишнего мордобоя в кафешантане не хотел. Те четверо мужчин… Я узнал в них наших завсегдатаев, я пару раз слышал от них, что они вас упоминали. Вот и решил подействовать вашим авторитетом. Ну… мне Степан Григорич так сказал, что вы тут авторитетом пользуетесь. Простите, если я что неправильно сделал. — Да нет, всё правильно, — тот покачал головой. — Их правда нужно было приструнить, а не то вышло бы совсем плохо… Я не об этом. Ты, если тебе нужно за кого-то спросить, не стесняйся, подходи. Если б ты ко мне сразу насчёт своего друга подошёл, мы б не допустили, чтобы мои орлы так с ним… пообращались. — Да он мне вовсе не друг, одноклассник просто. Да кто б там ни был… я поступил бы так же. Просто чтобы лишней бессмысленной драки не допустить. — А, вот как… — Михал-Иваныч медленно, с наслаждением затянулся. — Так что же, выходит, ты не знаешь… Что мальчишка этот, он… из этих? Пионтковского совсем перекосило. — Да он не педик! Вернее… мы с ним не общаемся даже, я о его ориентации не знаю! Михал-Иваныч громко расхохотался, а потом закашлял от попавшего в горло дыма. — Ну ты даёшь! Я ж не об этом, Саш, — он прищурил глаза. — А про то, что он с этими… с потусторонним водится. — Н-насчёт этого я тоже ничего не знаю и не понимаю, — как можно увереннее пролепетал Пионтковский. — Ну ладно, — Михал-Иваныч снова усмехнулся. — Топай с миром! — До свидания, — Пионтковский взбежал вверх по лестнице. Ему срочно нужен был свежий воздух. Он выхватил куртку из гардероба и, спешно накидывая её, проскользнул мимо Кропоткина на крыльцо. — А, Саня! — тот выбежал за ним. Вечер стоял тихий, молчаливый, бесснежный — в том смысле, что с неба ничего не падало, а только лежало под ногами многосантиметровыми сугробами. Пионтковский нервно запарил мандариновую жижку, оглядываясь на удалявшиеся огоньки гирлянды над крыльцом кафешантана. Праздник к нам приходит, чёрт его дери… — Интересно там вообще у вас, — попытался разрядить напряжённую обстановку Кропоткин. — Устроили себе, блин, вип-комнату в подвале, вот это люди! — изо рта его тоже клубился пар, но исключительно морозный. — Получают кайф от жизни!.. Ай, блять! — он резко остановился, шаркнув ботинком. — Чего ты? — обернулся Пионтковский. — Да шнурок развязался, чуть не ёбнулся… — Давай я гитару подержу, — Пионтковский спрятал вейп в карман и снял инструмент со спины Кропоткина, склонившегося над ботинком. — Так, чем это мы тут заняты, молодые люди? — послышался вдруг мужской голос где-то неподалёку, и из-за чёрных ёлок к ним вышел человек в полицейской форме. — Домой идём, — быстро среагировал Пионтковский. — Да? А по дороге домой вам ничего захватить тут не надо? Что в снегу-то копаемся? — Да, это… шнурок я завязываю, — Кропоткин зыркнул на него немного испуганно. — А! — полицейский схватился за шапку. — Так это ж вы, старые знакомые, извините, сразу не признал! Что, не расстраиваете своих родителей больше? — Стараемся, — фыркнул Пионтковский. — К нам вызов поступил просто, что, мол, в Урманском лесу кто-то ходит и закладки ищет… — Мы таким не интересуемся. — И не надо! Они разошлись. Пионтковский машинально стал пристально вглядываться в снег под ногами: не дай бог они правда тут на что-то наткнутся. Но в мягком снежном покрывале вязли только шишки, мириады хвоинок и размокшие бычки сигарет, да средь дороги валялась неприкаянно оброненная кем-то меховая варежка.
