Синева

Джисон, поправив воротник своей любимой клетчатой рубашки, нервно огляделся. Вот и он - Минхо, с безупречной прической и в строгом костюме, словно сошедший с обложки делового журнала. Они встретились у входа в ресторан, светящийся теплым светом сквозь витражные стекла. Легкий поклон, сдержанная улыбка, и вот они уже за столиком, уставленным изящными приборами. Они заказали блюда, и в томительном предвкушении трапезы беседа их вновь коснулась чарующего искусства Джисона. – Я... не знаю, как это объяснить. Когда я беру кисть, я не думаю о правилах. Краска ложится так, будто сама знает, куда ей нужно. Иногда это просто... хаос. Но в нём есть смысл. Минхо молчит. Его лицо не выдаёт ни понимания, ни раздражения - только привычная собранность. – Ты видел когда-нибудь, как свет играет на мокром асфальте после дождя? Или как тени ложатся на старую стену? Это... это как будто мир сам рисует картину. А я просто пытаюсь её поймать. – продолжил Джисон. Минхо наклоняет голову, будто рассматривает Джисона под новым углом. – Ты говоришь о впечатлениях. – Да... но не только. Это ещё и чувства. Иногда я вижу скульптуру – и мне кажется, будто она дышит. Будто в камне или дереве уже была история, и я просто... освобождаю её. Минхо медленно выдыхает, откидывается на спинку стула. Его пальцы постукивают по столу – ритмично, как метроном. – В бизнесе нет места для «кажется». Там есть цифры, стратегии, чёткие цели. Джисон сжимает кулаки, но не в злости – скорее, в отчаянной попытке найти слова. – Но разве ты никогда не чувствовал, что за рамками графиков и отчётов есть что-то большее? Что-то, что нельзя измерить, но без чего всё становится... пустым? Минхо замирает. На секунду в его глазах мелькает что-то неуловимое – может, воспоминание? Но тут же гаснет. – Даже если это и так... мир держится на правилах, Джисон. Без них – хаос. – А что, если хаос – это не всегда плохо? Что, если именно в нём рождается что-то новое? – со смешком произнес Джисон. Молчание. Минхо смотрит в окно, где огни города мерцают, как случайные мазки на тёмном холсте. Наконец, он поворачивается обратно. – Ты действительно веришь в это? – с неожиданной нежностью спросил Минхо – Да, – без колебаний ответил Джисон. Ещё одна пауза. Минхо встаёт, поправляет пиджак. Его лицо снова непроницаемо, но в голосе – лёгкая перемена. – Тогда, возможно, тебе стоит показать мне эту... свою вселенную. Если, конечно, у тебя хватит терпения объяснять. – Попробую, – сказал Джисон с лёгкой улыбкой. Подали их заказ. Обменявшись благодарностями с официантом, они приступили к еде. Неловкая тишина, повисшая в воздухе, начала тяготить Джисона. Ему не оставалось ничего иного, кроме как нарушить ее. Подняв глаза на Минхо, он слегка запинаясь произнес: – Раз уж вы удостоили меня ужином, может быть, позволите мне отплатить тем же? Приглашаю вас завтра провести день вместе. Если, конечно, у вас найдется время. Минхо замер с вилкой в руке, словно его застали врасплох. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, а затем – на задумчивость. Он медленно отложил вилку и, скрестив руки на груди, внимательно посмотрел на Джисона. – День вместе, говоришь? – переспросил он, слегка приподняв бровь. – Что ты имеешь в виду под "днем вместе"? Джисона бросило в жар. Он не продумал этот момент. Что он хотел предложить? Прогулку по парку? Поход в кино? Все это казалось слишком банальным. – Ну, – начал он, чувствуя, как щеки заливаются краской, – мы могли бы… пойти куда-нибудь. Просто погулять, поболтать… Узнать друг друга получше. Если тебе, конечно, это интересно. Минхо продолжал смотреть на него, сохраняя непроницаемое выражение лица. Наконец, он слегка улыбнулся, и это немного успокоило Джисона. – Хорошо, – сказал Минхо. – Я принимаю твое приглашение. Завтра я свободен. Решай, куда мы пойдем, и дай мне знать. Джисон, немного поразмыслив, выдал, словно выудил со дна души самое заветное: – Может, сходим на мастер-класс по керамике? Или на пленэр, понаблюдаешь, как я рисую… Ты же говорил, искусство тебе интересно, хотел узнать его ближе, – произнес он, одаривая Минхо лучезарной улыбкой. – Хорошо, я согласен, – отозвался Минхо, и в его голосе звучала неприкрытая заинтересованность. Вскоре они управились с ужином. Минхо расплатился, и они вышли из ресторана в объятия позднего вечера. Джисон делил кров с отцом в просторном двухэтажном доме, где каждый угол хранил отпечатки их общей жизни. Когда Хан вошел, тишину разорвал его голос: – Я дома. Отец возник в дверях, и взгляд его был исполнен серьезности. – У меня к тебе разговор. Джисон никогда не таил от отца секретов, но сейчас, предчувствуя неладное, он невольно нахмурился. Что-то тревожное заворочалось внутри. Скинув куртку, он проследовал за отцом на кухню, где они и заняли свои места за столом. – Джисон… у тебя ведь экономическое образование… – начал отец, подбирая слова. – Пап, не надо! – вскипел Джисон, вскакивая со стула. – Я не хочу работать в этой сфере, пойми! Это не мое, – выпалил он, угадывая ход мыслей отца. – А что тогда твое?! Ты целыми днями просиживаешь в своей комнате и что-то рисуешь. И много ли ты зарабатываешь на этом? – повысил голос отец. – Достаточно, — огрызнулся Джисон. — У меня высшее художественное образование, и я имею право заниматься тем, что люблю! И не хочу больше это обсуждать. С этими словами он покинул кухню, скрывшись в своей комнате, где его ждали незаконченные полотна, утопающие в оттенках глубокой синевы. Захлопнув дверь своей комнаты, Джисон прислонился к ней спиной, чувствуя, как гнев волной окатывает его. Он понимал, что отец беспокоится о его будущем, но не мог смириться с тем, что его страсть к искусству воспринимается как несерьезное увлечение. Каждая картина была частичкой его души, отражением его внутреннего мира, и он не собирался отказываться от этого ради стабильной, но ненавистной работы. Он подошел к мольберту, где его ждала незаконченная работа – бушующее море, написанное в глубоких синих тонах. Кисть дрогнула в его руке, но он заставил себя продолжить, вкладывая в каждый мазок свою боль и разочарование. В эти моменты, когда он сливался с холстом, все остальное переставало существовать. Оставались только он, краски и бескрайний океан его воображения. Время летело незаметно. Джисон отложил кисть, чувствуя усталость, но и облегчение. Он посмотрел на картину, и в этот раз увидел не просто бурю, а надежду. Надежду на то, что отец сможет его понять, надежду на то, что он сможет доказать свою состоятельность как художник. Джисон выдохнул с досадой и, не глядя, бросил кисть. Звякнув, она утонула не в банке с водой, а… в его остывшем кофе. За окном пылал закат, небесный художник щедро смешал синие и голубые краски, плавно переходящие в изумрудные, а затем в золотые лучи заходящего солнца. Хан потянулся за кружкой, в надежде согреть озябшие пальцы, но нащупал лишь мокрое дерево стола. – Черт! – прорычал он, срывая с себя испачканную краской одежду и с отчаянием рухнул в постель. В голове гудело. Мысли, как назойливые мухи, роились вокруг незаконченного полотна. Джисон ненавидел себя за эту импульсивность, за неумение доводить начатое до конца. Каждый раз одно и то же: вдохновение вспыхивало ярким пламенем, а потом так же внезапно гасло, оставляя после себя лишь пепел разочарования. Он перевернулся на другой бок, утыкаясь лицом в подушку. Запах лаванды, обычно успокаивающий, сейчас казался приторным и раздражающим. Комната погружалась в полумрак, и тени на стенах начинали играть зловещие спектакли. Джисон прикрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые образы.