Клуб мёртвых Робинов

В окно стучат. Два коротких, один длинный. Дани не удивляется. Она лишь скидывает форменную рубашку, оставаясь в белой футболке. И вылезает через окно на улицу. Спускается вниз по пожарной лестнице. Холодно и сыро, асфальт блестит под фонарями, в лужах отражается рваный свет. В этом районе Готэма никогда не бывает по-настоящему темно. Сквер — не место для прогулок. Окна домов глядят на него вслепую. Спрятаться здесь легко. Каждый куст может быть укрытием, каждый мусорный бак — тайником. Для Дани это место как старая рана: не болит, но всегда напоминает о себе. Вокруг валяются пластиковые стаканчики. На табличке с названием сквера чёрным маркером кто-то дописал: «Добро пожаловать в ад». Фонарь мигает, будто моргает сонный глаз, но не гаснет. У кустов пахнет кошачьей мочой. Из ближайшего окна доносится кашель и хриплый смех, потом всё затихает. На ветке сидит ворона, наблюдает за Дани. Мимо проходит парень в капюшоне. Не смотрит по сторонам, исчезает за углом. Дождь давно закончился, но асфальт всё ещё влажный, в лужах отражаются неоновые огни. Где-то на детской площадке кто-то оставил плюшевого медведя без головы. В мусорной урне тлеет бычок. Рядом валяется пустая бутылка из-под крепкого. Запах — мокрая листва, старый бетон, прелое железо. Сквозь тишину прорывается сирена скорой — где-то дальше по улице, но кажется, что она всегда звучит здесь. Дани отмечает это мазками. Дьявол кроется в мелочах. Она с детства привыкла не упускать из виду ни единой детали. Осудит тот, кому не приходилось по шагам узнавать, в каком настроении отец. В сквере, под деревом, стоит девушка. Вокруг неё ни души. Только дымка света и тень, длинная, как сама улица. Девушку зовут Лин Шэй. Это имя никто не слышал на публике, только в узких кругах посетителей клуба «Вишнёвая лиса». Лин Шэй ждёт под деревом, где фонарь рисует на земле золотую лужу света. Она как статуэтка из чёрного нефрита: острые скулы, длинные волосы, глаза, в которых не отражается свет. Обсидиановые: радужку почти не отличить от зрачка. На её пальцах — серебряные кольца. Металл ловит свет фонарей, бликуя. Чёрная короткая юбка, длинное пальто. Сапоги высокие, идеально подчёркивают ноги. Лин улыбается, когда видит Дани. Дани отмечает, что вопреки безупречному виду Лин выглядит вымотанной. — Ты всё такая же пунктуальная, — голос низкий, тянущий, с ноткой насмешки. — Я скучала по тебе, офицер Эмори. Дани не ведётся на теплоту в голосе, пусть Лин с ней искренняя. Не отвечает, только смотрит внимательно. А потом бросает короткое: — Говори. Лин делает шаг ближе. Её духи тонкие, дорогие, с горчинкой. Дани когда-то нравился абсолютно другой её запах — горькой полыни. — Таками готовит встречу. Скоро. Соберутся все четверо. В нашем клубе. Дани приходится ненадолго заглянуть в архивы памяти, мгновенно выловив нужную информацию. Первый Ромео, он же Руперт Ман. Отвечает за поставки детей и новых девушек. Торговля людьми, органами, сутенёрство, отмывание денег. Второй Капля, он же Дмитрий Васиковска. Гениальный химик с сомнительными наклонностями. Отвечает за наркотики. «Жёлтая кицунэ» — его изобретение. Третий Порко Россо. Он же Ригардо Фонсеко. Порно и шантаж. Отмывание денег. Устраивание вечеринок для влиятельных людей с особыми пожеланиями. С Ригардо Дани знакома лично, к сожалению. И не как коп. Четвёртый самый важный. Его никто не видел, только слышали голос. Даже Таками с ним осторожен. Дани уверена, что это новый глава секты. Предыдущего Дани тоже знала лично. Из-за него она теперь имеет привычку стричь густые чёрные волосы коротко. Лин кивает. Она достаёт из кармана пачку сигарет. Закуривает. Дым ложится вокруг неё облаком. — Я добуду подробности встречи, какие смогу. Дани не двигается, держит руки в карманах. — Что ты хочешь взамен? — Одна из наших. Мэй. Она беременна, а из-за работы со сложными клиентами потеряла «товарный вид», — Лин кривится на последних словах. — Теперь она товар только для грязной работы. Фасовать порошок. Она не выдержит. Дани качает головой. — Моё лицо у вас слишком известно. Как коп я туда явиться не могу. А ордер не получу. Половина наших у вас на зарплате. Лин смеётся тихо, проводит пальцем по вороту пальто, будто приглашая к откровенности. — «Вишнёвая лиса» кормит многих копов. Там ваши часто бывают. Но а если ты явишься не как офицер полиции? Дани смотрит прямо, в глазах — усталость и злость. — Сама девчонку разве не выведешь? Змей тебя слушается. — Скорее он убьёт и Мэй, и меня, если я попрошу отпустить девочку. Таками Рюдзо. Дани мечтает увидеть его в луже собственной крови, с изрешечённой пулями грудной клеткой. Или от уха до уха порезанным горлом. Убить ублюдка не просто, до него нужно добраться. Дани бы справилась на самом деле. Но Рюдзо далеко не верхушка айсберга. Дани знает, что должна вывести ублюдка и его прихвостней грамотно. Убийство Рюдзо даст лишь повод сменить главу преступного синдиката, осевшего в Чайнатауне. Дани благодарна лишь, что он ведёт дела дальше от того же Пингвина, с котором у Рюдзо случился конфликт на почве конкуренции в общей сфере деятельности. И не пересекался с Джокером. Птица и змея — плохой тандем, не рабочий. Сумасшедший маньяк плюс сумасшедший маньяк — убийственная смесь. Хотя двух тигров одна гора не выдержит. Готэм мало походит на гору. — Не смотри на меня так, Дани, милая, — тихо говорит Лин. — Так смотрел твой отец, перед тем, как… — Ты сейчас перейдёшь черту, и мы закончим разговор, — Дани смотрит на неё холодно. Лин упоминает отца Дани намеренно. Не разучилась манипулировать, давя на больное. — Куда подевалась та малышка, отбившая меня от своры голодных ублюдков и подарившая свободу? — С которой ты как обошлась? — Дани не удерживается от язвительной интонации. — Я не собираюсь перед тобой оправдываться. Тогда нам было по шестнадцать. И я… — Если ты сейчас скажешь про выбор, — перебивает её Дани, — мы точно закончим разговор. — Я помню девчонку в бесформенных джинсах, полную жизни и ярости, готовую убивать за своих и вырывать справедливость зубами. Культ хотел слепить из нас послушных овечек, умеющих лишь ноги раздвигать, да на настоятеля молиться. Но ты… — произносит Лин на одном дыхании. Но Дани говорит несдержанное и обидное: — Так ты и стала такой, какой хотел культ. За исключением овечьей невинности и молитвы. Лин щурит глаза. Ей больно. Но она принимает слова Дани спокойно. Усмехается. — Ладно, я с тобой пришла не воспоминаниям былой юности предаваться, а предлагать услугу в обмен на услугу. Дани думает, что не будь проклятой секты, её жизнь могла бы сложиться иначе. И жизнь Лин тоже. Но Дани превратилась в охотничью борзую с намордником, а Лин в чёрную паучиху, желающую спасти таких же паучат. Дани знает, что не откажет. Пусть и злится. Лин выбрасывает окурок, раздавливает каблуком. Наклоняется ближе, её голос становится бархатным, опасным. Достаёт из-за пазухи пальто маску. Нижняя часть японского демона, чёрный лак, острые зубы. Резкие клыки, керамика холодная на ощупь. — Пора вспомнить, кто ты, Дани. Ты умела исчезать. Ты умела быть тенью. Я хочу, чтобы Рюдзо получил по заслугам не меньше твоего. Она вкладывает маску в руку Дани, задерживает её пальцы дольше, чем нужно. — Придёшь в «Вишневую лису» — будешь в этой маске. Тогда получишь всё, что хочешь. Ты ведь не боишься темноты, правда? В небе появляется блеклый овал света, прорезает туман между крышами. На облаках расползается знак летучей мыши. Лин поднимает голову, красные губы сжимаются. На секунду её лицо становится совсем юным. Удивление пробивается сквозь усталость. Вдалеке слышен лай, кто-то бросает бутылку в мусорку. Стекло звенит. — Почему не обратишься к нему? — спрашивает Лин. — Все зовут его, когда совсем хреново. Летучий мышь ведь дружит с копами вроде тебя. Дани следит за знаком. Она стоит ровно, плечи напряжены, пальцы сжимают маску. Конечно, Дани думала о Бэтмене. Когда только перевелась в Готэм. Но всё оказалось не так, как Дани хотелось бы: пока она не поняла, что город пожирает сам себя, а кормит его сумасшедший в костюме летучей мыши. — Он ничего не решит, — говорит Дани. — Или решит, но не так, как надо мне. Лин усмехается, смотрит на знак. — Всё равно все надеются. Дани скользит взглядом по скверу: качели шатаются от ветра, по асфальту течёт вода, вдалеке слышен гул сирен. Так Готэм говорит ночью. Она произносит тише: — Отвлекай Змея. Я проберусь в «Вишнёвую лису» завтра ночью. Пусть твоя Мэй будет готова. Лин кивает. Дани в глубине души жалеет, что иногда оказывает ей услуги. Но и получает взамен немало. Хотя лучше бы Лин была свободной. Как и сама Дани. Свет от прожектора летучей мыши постепенно растворяется, город возвращается к привычному неоновому сну умирающего нарика. И всё снова кажется таким же голодным, как всегда.

***

Темнота. Запах сырости. Кровь на губах. Ржавый вкус во рту. Джейсон не сразу понимает, где он. Голова гудит. Руки затекли, кожа на запястьях горит. Верёвки врезаются в плоть. Он пытается пошевелиться, но тело не слушается. Тело словно чужое. Скрип. Металл по бетону. — Проснулся, птенчик? — голос, как сломанная музыкальная шкатулка, скрежещет по нервам. Джокер акулой кружит вокруг. Его ботинки шлёпают по полу, разнося запах бензина и чего-то сладкого, гнилого. Лицо белое, улыбка — разрез до ушей. Глаза безумные, голодные. — Не стесняйся, Робин. Сегодня твой день. Он приседает рядом, почти касается лица Джейсона. Пахнет потом, кровью и дорогими духами. Джейсон вдруг думает о Брюсе. Джокер медленно облизывает губы. — Где... — Джейсон с трудом выдавливает слова. Губы разбиты, язык распух от жажды. — Где твой папочка? — Джокер наклоняется ближе, его дыхание горячее, липкое. — О, он не придёт. Он тебя бросил, милый. Ты всегда знал, что так будет, правда? Джокер гладит Джейсона по щеке, пальцы — холодные, костлявые. — Ты же был запасным. Запасным мальчиком. А у запасных мальчиков короткий срок годности. Он хватает Джейсона за подбородок, сжимает до боли. Но Джейсон к ней уже не восприимчив. Он плюёт в лицо Джокера. За что тут же получает хлёсткую пощёчину. Кровь заполняет рот. — Знаешь, что делают с такими, как ты? Таких бешеных псов клеймят. Джокер медленно достаёт что-то из-за пояса. Железный прут, кончик раскален добела. Жар, как от дыхания зверя. — Смотри, — шепчет Джокер, подносит железо к коже на груди Джейсона. — Я оставлю тебе на память подарочек. Джейсон пытается вырваться, но тело не слушается. Он чувствует, как металл касается кожи, сначала тепло, потом — взрыв боли. Мясо шипит, запах жжёной плоти врезается в нос. Джокер хохочет громко. Лицо его искажено восторгом. — Вот теперь ты — мой. Не его. Мой. Джейсон хочет закричать, но рот будто свинцом залит. Он молчит, только глаза полные ненависти, слёз и боли. Джокер наклоняется, шепчет прямо в ухо: — Сломанный мальчик, не бойся, тут все свои. Всё тело Джейсона горит, он ощущает каждый сантиметр своей беспомощности, каждого монстра, рождающегося внутри. Он не чувствует ни стыда, ни страха — только ярость, голую, животную. Вдруг всё исчезает. Тишина. Джейсон просыпается. Пот стекает по спине, простыни прилипли к коже. Сердце колотится, но он не кричит — только тяжело дышит. Горло сдавливает. Он смотрит в потолок. В темноте различает только силуэт кота, свернувшегося у ног. Джейсон отбил его у живодёров на Преступной Аллее. Он вытирает лоб ладонью, садится на край кровати. Берёт пачку сигарет, достаёт сигарету, чиркает зажигалкой. Вдох. Дым режет горло, возвращая в реальность. Кот потягивается, зевает. Джейсон гладит зверя по спине. В окне постепенно гаснет неоновый свет. Джейсон смотрит на своё отражение в стекле. Видок дерьмовый. Сна теперь ни в одном глазу. Джейсон пытается не думать. Отжимается от пола, считая. Но бок и бедро быстро дают о себе знать даже с высоким болевым порогом Джейсона. Тогда остаётся ополоснуть лицо холодной водой и взяться за работу, пусть и временную. Джейсон выходит из задней комнаты, облачённый в сутану. Сон оставил во рту привкус крови и железа. В зале церкви пусто, если не считать мужчину, развалившегося на скамье ближе к алтарю. Джейсон узнает его сразу. Эта змеиная рожа красовалась в досье Бэтмена с пометками о причастности к организации проституции в Готэме. Клубный бизнес прикрывал подпольные бордели и киностудии. Джейсону удалось выяснить об этом ублюдке кое-что ещё способами ещё менее законными, чем Бэтмен. Поэтому он сейчас здесь. В церкви Святого Михаила. В одном из узелков большой паутины. Рюдзо Таками скрывает своё присутствие по-театральному. На нём пиджак из змеиной кожи, дорогие туфли, пальцы украшены тонкими кольцами. У него пара ножей, сразу определяет Джейсон. И интуитивно знает, что припрятана пара поганых фишек, которых с первого взгляда даже опытному виджиланту не разглядеть. Рюдзо Таками смазливый, красивый даже. Насколько вообще Джейсон мог определить красивого мужика. Но красота эта, как острый нож: режет взгляд, не даёт расслабиться. «Поганая» — думает Джейсон. В лице Рюдзо много хищного, во взгляде скука. Он разглядывает Джейсона открыто, медленно, словно выбирает мясо на рынке. — Святой отец, — голос у Рюдзо бархатный, тянущийся, с лёгкой усмешкой. — Не думал, что в этом храме появится новая кровь. Ваш предшественник был старым и скучным. Джейсон задерживается у ближайшей колонны, бросает взгляд на гостя. Внутри всё гудит от сна. И лучше бы Рюдзо не дёргаться лишний раз. Бедро ноет. Бок тянет. Зря Джейсон пренебрёг обезболом. Боль и необходимость лишний раз не дёргаться превращают лицо Джейсона в холодную апатии и раздражения, то есть привычную маску. — Вы что-то хотели? — спрашивает Джейсон, заранее зная ответ. Рюдзо медленно встаёт, проходит к нему ближе. Движения плавные, уверенные. Джейсон отмечает, как тот держит руки — открыто, ладонями вверх, будто демонстрируя: оружия нет, но его тело уже угроза. Сухой, подвижный, бесшумный. Брюс учил определять, кто перед тобой, по языку тела. Джейсон этими навыками пользовался на автомате. Пребывание в лиге теней и дальнейший опыт отточили умения подобно японским точильным камням. — Пришёл поприветствовать нового пастуха заблудших овец. Я ценю такие перемены, — говорит Таками, останавливаясь на шаг ближе, чем нужно для приличия. — Особенно, когда они могут быть выгодными. Он скользит взглядом по телу Джейсона, не стесняясь. На коже мгновенно появляется ощущение мерзкой липкости. Рюдзо вторгается в личное пространство слишком естественно. При этом само его присутствие уже отрава. — Я думал, пасторы обычно помельче и похожи на педофилов. Вы — слишком… крупный. Вам не тесно в сутане? Джейсон смотрит прямо. — Я не жалуюсь, — мрачно говорит он. — Так что вы хотели? — Я ищу сотрудничества, — Рюдзо улыбается, выдыхает аромат дорогого табака. — Моя организация давно работает с этим приходом. Мы, скажем так, помогаем друг другу. Взамен — немного анонимности и снисхождения. Я надеюсь, вы умеете быть гибким, отец Тодд. Джейсон хмыкает, не скрывая иронии. — Гибкость — не мой конёк, — он чуть наклоняется вперёд, чтобы видеть глаза Таками. — И уж точно не ради таких, как вы. В глазах Рюдзо вспыхивает интерес. Он обходит Джейсона, останавливается сбоку, слишком близко. Его рука почти касается плеча, но не решается. Интуитивно чувствует: если сунется, откусят. — Вы слишком суровы для священника, — шепчет Таками. — Или это маска? Он нагло смотрит вниз, на руки Джейсона. Ощущение, что по коже ползают десятки змей. Скользят, а потом жалят. — С такими руками можно не только отпущение грехов давать. — Священники ваш фетиш, уважаемый? — Джейсон решает не бить буквально в морду Рюдзо кулаком, но и терпеть этот хищный флирт маньяка не намерен. Рюдзо замечает это. Хмыкает, почти теряя интерес. — Как я уже говорил, эта паства особенная для нас… Для моей организации. Джейсон слушает Рюдзо. Внешне спокоен, внутри скребёт омерзение. Он давно умеет не моргать, когда перед ним рисуют карты ада, приправляя их красивыми словами. Он сам так умеет, когда хочет. Но теперь особенно остро: этот город, эти люди, всё это дерьмо — слишком знакомо. Рюдзо говорит о «приютах», о благотворительности, о помощи тем, кто забыт системой. На деле всё проще: прикрытие для вербовки и распределения жертв. Предыдущий священник говорил — ну, как говорил, вопил в основном, — что Рюдзо желает открыть при церкви приют. Звучит богоугодно, а на самом деле станет проходным двором для тех, кого можно продать, использовать, сломать. Подростки, мигранты, женщины, те, кто никому не нужен. Гуманитарная помощь? Через церковь можно провести что угодно: наркотики, оружие, людей. Вся благотворительность — всего лишь новая упаковка для старого товара. У Джейсона в голове огромная картотека. Он достаёт из неё лист за листом, исписанный кривым почерком. Даже мысленно не исправляет его на более понятный… брюсовский, например. Дальше деньги. Рюдзо улыбается, когда говорит о пожертвованиях. Церковный фонд — идеальная прачечная для грязных денег. Крупные взносы от имени «добрых людей», на деле его подельников, которым нужно место, где их бабки исчезнут, а потом снова появятся, уже чистыми. Джейсон знает, как это работает: сам не раз выкапывал такие схемы из-под бетонных полов. Ещё молчание. Конечно, молчание. Рюдзо хочет, чтобы церковь стала слепой и глухой. То есть не менялась особо. Не задавать вопросов, не выдавать подозрительных прихожан, не вмешиваться. Место, где можно быть никем и делать всё, что угодно. Джейсон ненавидит это особенно сильно: слишком много раз он видел, как молчание и бездействие превращаются в кровь. Дальше по списку особые церемонии. Так Рюдзо называет фиктивные свадьбы, фальшивые крещения. Легализовать мигрантов, отмыть документы, укрыть беглецов. Давать приют «потерявшимся» детям, а потом через неделю они исчезают, а находятся в канавах без органов. Всё и началось с того, что Джейсон наткнулся на перевозку таких детей во время совершенно другой миссии. Джейсон помнит их пустые глаза и молчание. Всё это не только бизнес для Рюдзо. Не мог он организовать всё в одиночку. Это и дураку понятно. Но дурак не подскажет, как отыскать подельников Змея, если не применять привычных для Джейсона методов. Насильственных методов. Подержать над городом ублюдка за лодыжку вниз головой в месте, где самые страшные и уродливые горгульи. Если не слишком сговорчивый, отпустить и поймать. Отец Михаэль и пара его «охранничков» оценили этот увлекательный аттракцион. На Рюдзо навряд ли подействует. Церковь нужна ему, как нейтральная зона. Здесь можно встречаться с другими лидерами, договариваться о делах под видом религиозных обрядов. Хранить «ценные вещи». Рюдзо хочет превратить храм в логово, где всё разрешено, если ты умеешь платить. Джейсон слушает, не перебивает. Внутри злость, раздражение и усталость. Он знает, что если согласится даже для вида, то станет частью этой грязи. Нет, он в грязи быть привык. Но даже у него есть границы. Однако если откажется — станет мишенью. Рюдзо улыбается, будто всё уже решено. Джейсон медленно сжимает кулаки, ощущая, как под кожей всё кипит. — Церковь ещё закрыта для прихожан, — говорит он. Рюдзо улыбается шире, понимая намёк. — Вам надо подумать, полагаю. Ничего, я дам вам время. Но учтите, что перед вами не отличающийся терпением человек. Он отступает на шаг, поправляет пиджак. — Я зайду ещё. Думаю, мы найдём общий язык. Джейсон провожает его взглядом, не двигаясь. Когда массивная дверь за Рюдзо закрывается, Джейсон выдыхает, медленно разжимает кулаки. — Ну и мразь, — шепчет он. Святые навряд ли осудят его за такую резкость. Правда же вроде богоугодное дело. В церкви становится тихо. Воздух густой, пахнет воском. Джейсон стоит у колонны и медленно поднимает взгляд на витраж. Архангел Михаил сверкает в цветном стекле, прижимает змея к земле, занося меч над его головой. Свет играет на лезвии, делает кровь на змеином теле настоящей. Джейсон смотрит на этот образ слишком долго, пока не начинает затекать шея. Внутри знакомое ощущение. Он знает, что Рюдзо не просто извращённый хищник. За ним стоит целая сеть, и их грязь разъедает город изнутри. Джейсон чувствует, как рана на боку тянет, бедро горит. Джейсон решает: сегодня он выйдет. Как Красный колпак. И насрать на раны. И в худшем состоянии доводилось бывать. В окно льётся неоновый свет, смешанный с первыми красками рассвета. Окрашивает стены в красное. Сегодня ночью Джейсон пойдёт в логово змеи.

***

Высоко под потолком гнёзда летучих мышей, иногда они срываются и кружат над головой, создавая ощущение, что тьма движется. Дик наблюдает за ними какое-то время, а потом отводит взгляд. Не хочет думать о том, как сухо отреагировал Брюс на рассказ о Джейсоне. Дик сидит на краю массивного стола, небрежно свесив ногу. Покачивает ступнёй, время от времени бросает короткие взгляды на Брюса и экран. В Бэт-пещере царит полумрак, освещённый голубым светом мониторов. Тишину разбавляют звуки техники, шелест страниц, тихое поскрипывание кресел. И писк летучих мышей. Брюс стоит прямо, руки скрещены на груди. Взгляд устремлён на главный экран Бэт-компьютера. Он почти не двигается, словно сам часть каменной стены пещеры. Любит же он тёмные места. То заброшенная ветка метро под башней Уэйнов, то пещеры под поместьем. Дик хорошо помнит и знает оба места. Лицо Брюса напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Внимание Дика привлекает единственное яркое пятно — Тим. Он устроился в кресле перед консолью, окружённый армией кружек с кофе. Одна в руке, другая стоит рядом, ещё две чуть в стороне, почти пустые. В какой-то, возможно, завелась жизнь. Тим быстро щёлкает стилусом по планшету, листает досье, иногда делает глоток, не отрывая взгляда от экрана. На столе перед ним распечатки с адресами, схемы, фотографии и крошки от печенья. Дик слышит тяжёлый вздох. Это Стефани сбоку. Сидит на вращающемся стуле, подтянув ноги к груди. В одной руке у неё кусок печенья, во второй телефон, на котором она то и дело отвечает на сообщения. Периодически она откусывает печенье, улыбается, шепчет что-то про «шедевр Альфреда». На коленях у неё лежит ещё несколько печенек, завернутых в салфетку. На экране появляется эмблема: змея пожирает себя за хвост, в центре распахнутый глаз без века. Общество «Алая Дхарма». Их представители не носят отличительных татуировок. У них при себе монета с таким изображением. Брюс говорит коротко, спокойно. Сталь в его голосе тут же привлекает остальных. Дик помнит времена, когда в его слова приходилось вслушиваться. — Глава «Алой Дхармы» появится в Готэме. Наш источник дал два места для встречи: клуб «Чёрные быки» и «Вишнёвая лиса». Он поворачивается к Дику: — Ты — «Вишнёвая лиса». Я и Спойлер — «Чёрные быки». Красный Робин координирует. Красный Робин хмыкает: — Надеюсь, гремлин не спустится вниз, чтобы мешать мне работать своими замечаниями. — Дэмиан наказан. Ему запрещено спускаться в пещеру, — говорит Брюс. Дик поджимает губы, но не может не согласится, что отстранение Дэмиана хорошее решение. И не потому, что избитый им преступник сейчас в коме. А потому, что отцу и сыну стоит побыть друг от друга подальше. На экране мелькают сведения. Выводится фотография офицера Даниэль Эмори. Строгая, собранная, в полицейской форме. Янтарные глаза смотрят прямо, с вызовом. Дик обращает внимание на странное, непривычное для английского языка написание фамилии. Брюс смотрит на фото, затем выводит следующее изображение. На экране появляется мужчина. Спойлер присвистывает, откидываясь на спинку кресла: — Вот это красавчик. Брюс не реагирует, только чуть напрягает плечи, голос становится жёстче: — Это Габриэль Хо. Отец офицера Эмори. Был одним из ключевых вербовщиков «Алой Дхармы». Он заманивал подростков — девушек и юношей — в секту, а потом их находили в борделях или подпольных клубах. Дик вздыхает, качает головой: — Не думал, что у нашей знакомой Лисички такие скелеты в шкафу. Он чуть наклоняется вперёд, локти опираются на колени, а лицо озаряется любопытством. Даниэль одна из немногих честных копов в Готэме, которых Дик знает. И то, что у неё тёмное прошлое, почему-то удивляет. Хотя не должно. Это же Готэм, детка, пора бы привыкнуть. Дик бросает взгляд на Тима, который уже делает новую пометку в планшете. На экране компьютера фотография мужчины. Снимок чёткий. Фон — приглушённый свет дорогого клуба, где за его спиной размыты силуэты людей и барная стойка с бутылками, сверкающими в полумраке. Габриэль сидит, чуть повернувшись к камере, но не позируя. На нём идеально сидящий пиджак из тёмно-синей кожи с лёгким блеском, ворот рубашки расстёгнут, на шее тонкая цепочка из серебра. Лицо острое, выразительное, скулы высокие, нос прямой, подбородок уверенный. На пухлых губах приятная полуулыбка. Глаза тёмные, с густыми ресницами, взгляд цепкий, внимательный, будто он всегда анализирует собеседника. Левое ухо проколото, в нём небольшое серебряное кольцо, которое блестит в свете лампы. Волосы густые, чёрные, уложены назад, но несколько прядей выбились на лоб, придавая облику немного небрежности. Руки лежат на столе, длинные пальцы переплетаются в замке, на запястье браслет из тёмного металла, на указательном пальце массивное кольцо с чёрным камнем. Весь образ — смесь азиатской и латиноамериканской красоты, как у самой Дани. Золотистая кожа, скулы, чуть раскосые глаза, уверенная, почти хищная мягкость позы. На фото Габриэль Хо выглядит не просто красивым — он притягивает взгляд, заставляет задержаться, будто в нём спрятано что-то опасное, что-то, что лучше не выпускать наружу. Дик усмехается, качает головой, вытягивает руки за спину, размышляя вслух: — Не думал, что у Дани такие родственники. Они очень похожи, только офицер Эмори так не улыбается… ну, никогда. Он скользит взглядом по экрану, потом смотрит на Брюса, будто ждёт комментария. Стефани, облизав пальцы, тянется за ещё одним печеньем, улыбается Тимy, который уже протянул ей салфетку. — Я бы тоже не улыбался, зная, что отец фактически людьми торгует, — говорит он. — А она знает, думаешь? — тянет Стефани, а потом сама же себе отвечает. — Конечно знает… Наверняка поэтому и стала полицейской. — М-да, иногда удивляет, как отцы могут влиять на своих детей, — говорит Дик. Не смотрит на Брюса. Хотя хочется. Разговор про Джейсона всё ещё свербит в грудной клетке непониманием. — Дик, ты понял, что твоя цель… — начинает Брюс. — Да-да, «Вишнёвая лиса». Я в курсе, — усмехается Найтвинг. — А если я захочу коктейль с вишней? Брюс не реагирует. Он привык. Дик шутит уже не для разряжения обстановки, а чтобы чуть-чуть подоставать Брюса. Чтобы не расслаблялся. Хотя Брюс никогда не расслабляется. Глухой полумрак, запах сырого камня, приглушённый гул техники, отблески голубого света на бетоне. Дик отмечает это машинально. Он помнит молодого Брюса. Того, что был вечно небрит, с потемневшими от усталости и плохо смытой краски глазами. В кожаной куртке, пахнущей дождём и бензином. Он редко смотрел в глаза, часто молчал, а если говорил, то коротко и приглушённо, словно слова были лишним грузом. Дик тогда ещё не знал, что Брюс человек израненный, с сердцем, которое хранило слишком много боли. Дик по природе своей хотел быть нужным, важным, стать тем, кем Брюс мог бы гордиться. Но Брюс не умел хвалить. Не умел обнимать, не умел отпускать. Лишь иногда мог положить на голову тяжёлую ладонь или дать подольше поспать. В остальном тренировки до изнеможения, редкие, сухие советы, взгляд, в котором было больше боли, чем тепла. Дик принял это, потому что понял: Брюс не плохой человек, он просто этим самым человеком не умеет быть. И Дик решил, что будет ему помогать. Брюс учит его быть машиной справедливости, Дик его — человеком. Иногда, когда Дик не спал, он слышал, как Брюс по ночам ходит по дому, не спит, работает, будто боялся замедлиться и утонуть в собственных мыслях. Бывало, Дик ловил его взгляд — тяжёлый, изучающий, а иногда извиняющийся. Дику казалось, что он смотрит на промозгшего под дождём пса. Но не когда Брюс облачался в костюм Бэтмена. Когда в поместье появился Джейсон, всё изменилось. Дик уже был старше, жил отдельно, возвращался лишь на короткие визиты. Брюс стал ещё более замкнутым, ещё более строгим. Он не объяснял, почему взял Джейсона, не просил советов. Просто поставил перед фактом. В его глазах появилось что-то новое: тревога, раздражение, усталость. Иногда вспышки гнева, которые он с трудом сдерживал. Дик видел, как Брюс смотрит на Джейсона — не так, как на него самого. Словно боялся повторить ошибку. Словно хотел защитить, но не знал, как. Потому что Джейсон был другим. Он тянулся к Брюсу, но не так, как тянулся Дик. Дик прощал очень много. Джейсон не мог этого делать. Между ними всегда оставалась эта тень: неразговорённая боль, невыраженная любовь, нескончаемая усталость. В те редкие минуты, когда Брюс всё же улыбался — едва заметно, мимолётно — Дик чувствовал, будто выиграл эту жизнь. Джейсон тогда назвал его псом на задних лапах, хотя сам не замечал, как ловил эти редкие минуты свободного от тяжести приёмного отца. Парадоксально, но пропорционально строгости к Джейсону, Брюс и улыбался ему чуть чаще. Тогда Дик познал то, что мог игнорировать легко всегда. Ревность. Ему всегда казалось, что он принял Джейсона легче, чем мог. Но именно казалось. Он не признавал этого чувства. Не тогда, не позже. Старался подавлять, гнать, смеяться над собой. Говорил, что не может ревновать. Он ведь старший, самостоятельный, у него своя жизнь. Но каждый раз, когда видел, как Брюс смотрит на Джейсона, как пытается учить его, Дик чувствовал, что что-то уходит. Какая-то часть его места, его роли, его невысказанных надежд. Он не признаёт этого даже сейчас. Внутри только тихое, упрямое сопротивление. Где-то в глубине он всё ещё боится сказать себе, что был просто мальчишкой, который хотел быть особенным для приёмного отца. Поэтому задрал планку, поэтому умел оттенять мрачность Брюса светом улыбки. Брюс никогда не замечал, а Джейсон, кажется, чувствовал эту ревность. И по-своему отвечал, иногда дерзко, иногда молча, взглядом, в котором было слишком много недоверия и одиночества. Дик никогда не был для Джейсона хорошим старшим братом. С самого начала, если подумать. Каким был для Тима. Каким стал для Дэмиана. Однажды ночью Дик услышал, как Джейсон крадётся по коридору. Босиком, тихо, как вор. Он спустился на кухню, чтобы взять ещё еды. Дик зашёл на кухню, встал рядом, протянул ему яблоко. — Ты не обязан воровать, — тихо сказал он. Джейсон посмотрел на него снизу вверх, глаза тёмные, упрямые. — Не притворяйся добреньким. — В этом доме нет добреньких. — Даже старина Альфи? — Его я бы опасался в первую очередь, — тогда Дик усмехнулся. — Так что не воруй. — А если завтра всё закончится? — прошептал Джейсон. — Если он снова решит, что ты нужнее ему, чем я. Дик не нашёлся, что ответить. Боялся признать, что какой-то — пусть крошечной — частью сердца хочет этого. А потом долго думал. О себе, о том, как сам когда-то боялся, что всё хорошее вдруг исчезнет. О Брюсе… Как тот всё время держит дистанцию, будто боится привыкнуть. И о ревности. Она никуда не делась. Когда Тим взял на себя роль Робина, Дик подобного не испытывал. Но Джейсон — другое дело. Его ревность прячется, как мышь в стене: шуршит по ночам, не даёт покоя. Дик встряхивает головой, прогоняя наваждение. Сейчас важно другое. Его собственные дела подождут. Как и всегда.

***

Ночь над Готэмом плотная и сырая. Дани двигается по крыше быстро. Кроссовки мягко ступают по мокрому бетону, куртка не шуршит, волосы собраны так, чтобы не мешать. На лице нижняя часть маски японского демона. Она останавливается на краю крыши. Внизу пульсирует «Вишнёвая лиса»: неоновая вывеска, розовые и красные огни. Музыка — глухой бас, перемешанный с шумом голосов. Окна клуба затянуты матовой плёнкой, изнутри просачивается свет. Дани находит нужное окно взглядом. Лин сказала, там будет тихо. Дани приседает, оглядывает ближайшие пожарные лестницы и водосточные трубы. В голове план, отработанный до автоматизма. Она перебирается на соседний балкон, цепляется за металлическую решётку, скользит вниз, не теряя равновесия. Руки крепкие, движения плавные, как у акробатки. Под ней служебный вход, дверь закрыта на электронный замок. Дани не рискует входить с улицы. Она выбирает окно на втором этаже: старое, с трещиной в углу, рама покосилась. Вытаскивает из кармана тонкий нож, аккуратно поддевает задвижку, приоткрывает створку. Запах сигарет и алкоголя ударяют в нос. Она протискивается внутрь, осторожно ставит ноги на пол. Слышит, как внизу смеются, кто-то ругается, играет музыка. В коридоре полумрак. Дани двигается вдоль стены, ближе к тени. На пути дверь с табличкой «персонал», она скользит мимо. На каждом шагу проверка: угол зрения, тени, шум, чужие голоса. В одном из кабинетов открыта дверь, за ней стриптизёрша поправляет макияж. Дани проходит мимо. Она спускается по лестнице в ещё один полутёмный коридор, ведущий к VIP-зоне. В этот момент позади раздаётся едва уловимый скрип. Дани реагирует быстрее, чем думает: разворачивается, выставляет локоть. Но сталкивается с твёрдой грудью с красной эмблемой летучей мыши. Кто-то хватает её за руку. Резкая боль в запястье. Она на автомате бьёт коленом вперёд и попадает по бедру противника. — Блять… — вырывается у того сквозь зубы. Тот не отпускает, наоборот, прижимает сильнее, другой рукой хватает её за маску. Голос мужской, глухой, раздражённый. Искажённый красной маской. Дани называла бы это скорее щитком. Она резко опускается вниз, уходит из захвата, разворачивается и бьёт в живот. Соперник глухо выдыхает, но тут же ловит её за плечо, толкает к стене. Дани скользит по штукатурке, ловит его взгляд. В прорези маски блестят красные линзы. Дани только сейчас нормально соображает. Перед ней Красный колпак. В голове мелькает: «Серьёзно? Сейчас?!» Колпак старается взять инициативу. Он пытается схватить Дани за руку, но она уходит в сторону, делает шаг и резко бьёт ладонью по его запястью. Джейсон перехватывает её другой рукой, но Дани ловко уходит в низкий выпад, стараясь выбить его из равновесия. Боль в бедре заставляет Колпака на секунду замедлиться, но он не сдаётся. Быстро меняет тактику, использует вес тела, чтобы навалиться на Дани сверху, прижимает к стене. Она пробует нанести удар коленом, но Джейсон, несмотря на ранение, блокирует движение бедром. Их лица оказываются на опасно близком расстоянии, дыхание сбивается, напряженное желание вцепиться друг другу в глотки растёт. Джейсон с силой прижимает Дани к стене, её ладони оказываются на его груди, а его колено между её ног. Маска демона почти касается его красной маски. Их лица разделяет расстояние меньше ладони. Дани чувствует, как его бедро давит ей на внутреннюю часть бедра. Вцепиться бы зубами ему в лицо. Но Колпак и так ранен. Она чувствует запах крови. Мышцы под её ладонями напряжены. Дани снова дёргает, пытаясь отстранить Колпака. Но тот ловко перехватывает её запястье. Сжимает, в качестве предупреждения. — Ты кто? — бросает коротко. — Не враг, — выдыхает Дани, пытаясь не показывать, что больно. — Тогда чего шастаешь? — он чуть сильнее сжимает пальцы. Дани делает вид, что расслабляется, и внезапно выкручивает руку из его хватки, резко тянет его на себя. Оба едва не теряют равновесие. Колпак отпускает её, тянется к кобуре. — Это лишнее. — Ты шутишь? — хрипло спрашивает он. — Я не по твою душу. Я не враг, — повторяет Дани. — А кто? — Я — твоя самая большая поклонница, — говорит Дани и смотрит прямо ему в глаза. Прорези маски с красными линзами расширяются. Он моргает, тяжело дышит, явно не ожидая такого ответа. — Поклонница? В костюме демона? Ты из каких, фан-клубных? Дани фыркает, поправляет маску, чуть отступает в сторону. — Не стоит принимать меня за дилетанта. Я не просто фанатка. Дани забавляет реакция Красного колпака. Недоумения напополам с недоверием и иронией. Он оценивает её пару секунд, потом отступает, жестом показывает. Проходи. Вот теперь настораживается Дани. Она не решается подойти ближе, пока Джейсон не говорит: — Расслабься. Поклонниц не трогаю. «Засранец» — думает Дани. — Ты ведь сюда не за информацией, а за Рюдзо? Джейсон на секунду замирает, потом усмехается. Звук глухой, искажённый динамиками: — А ты как думаешь, поклонница? Я тут экскурсии не провожу. Дани чувствует, как нарастает раздражение. Острый на язык засранец — горе для копа. — Не всё так просто, — говорит она. — Если ты отрубишь одну голову этой гидре, на её месте вырастет ещё две. Ты знаешь, как устроена эта сеть. Они воспроизводят себя. Джейсон качает головой: — Ага, слышал эту песню. Только знаешь, что бывает, когда не отрубают ни одной головы? Гидра начинает думать, что её никто не тронет. Дани чувствует, как внутри зарождается тихая паника. Она знает репутацию Красного колпака. И если смотреть правде в глаза, то хочет смерти Рюдзо больше, чем кто бы то ни был. Но не сейчас. А этот пацан рубанёт с плеча. Дани не может его остановить. И предложить сделку именно сейчас тоже не может. У неё мало времени, чтобы вывести отсюда Мэй. — Рюдзо не просто винтик. Он лицо всей мерзости. Если его вытащить на свет и раздавить, остальные начнут паниковать и прятаться, — говорит Дани. Он щурит глаза: — Не время для философии, милая. Дани не отступает, в голосе появляется отчаянная твёрдость: — Ты думаешь, если убьёшь одного, всё закончится? Они подготовят нового, а старого сделают мучеником. Ты хочешь крови, но их власть держится не на лицах, а на страхе. Джейсон усмехается, голос становится ниже. — Я уберу Рюдзо, потому что он сегодня здесь. Потому что завтра он снова кого-то сломает. Почему-то мне кажется, что ты и сама это знаешь. Джейсон отступает на шаг, собирается что-то сказать, но в этот момент из-за стены доносятся крики, звук разбитого стекла и глухие удары. Оба замирают, напряжение между ними разрывается. Красный колпак мгновенно меняется. Становится хищным, сосредоточенным. — Похоже, веселье началось без меня, — бросает он. И исчезает в коридоре.

***

Воздух густой, как патока. В нем застыли запахи духов, алкоголя и сигаретный дым. Свет неоновый, липкий, всё кажется чуть размытым. В центре зала — драка. Найтвинг двигается по полу, как по сцене. Он уклоняется от удара, делает кувырок, выбивает оружие из рук одного из бандитов. Два быстрых шага, и противник валится на пол, хрипя. Дик не улыбается. Только холодная сосредоточенность и странная, болезненная грация. В воздухе дрожит музыка. Низкие частоты вибрируют в костях, по стенам ползут тени. Найтвинг в зале, как всплеск синего среди багрового. Его движения. Не драка, а танец. Ногами сбивает стул под бандитом, локтем ломает челюсть другому. Всё происходит быстро. Бандиты вываливаются из-за столов. Кто-то с ножом, кто-то с бутылкой. Дик пистолетов не видит. Хватает одного за ворот, тянет на себя, через плечо бросает на стол. Тот с грохотом падает на пол, матерясь. Второму хватает одного удара. Он летит в бар, разбивая бокал. В дальнем углу диван, на нём раскинулся Рюдзо. На коленях у него Лин, но он не смотрит на неё. Ладонь скользит под её юбкой, но пальцы двигаются лениво. Всё его внимание на Найтвинге. Рюдзо смотрит на это, не моргая, дыхание у него становится чуть глубже. Он сжимает бедро Лин сильнее, почти до боли, но та только вздрагивает. Знает, дёргаться нельзя. — Это красиво, — тихо произносит он. — Это танец… Это полёт. Посмотри, Лин, бабочка моя, этот красавчик живёт движением. Тот горячий священник, про которого я тебе рассказывал утром, лишь скучная оболочка, не заинтересованная ни в чём. А этот дышит своим делом. Я таких замечаю сразу. Интересно, что будет, если птичка лишится возможности летать… Лин смотрит на него сверху вниз. Рюдзо не мигает, когда видит, как Найтвинг в прыжке отталкивается от стены, разворачивается в воздухе, ногой выбивает из рук противника пистолет, ловко приземляется, сразу уходит в кувырок. На мгновение кажется, что весь клуб — только сцена для этого яркого, опасного представления. Найтвинг укладывает очередного громилу. Тот падает на пол, хрипит, захлёбываясь слюной. Рюдзо встаёт, движения плавные, как у кошки. Он подходит к Найтвингу со спины, глаза блестят, губы изогнуты в довольной улыбке. Из перстня на пальцы в ладонь он высыпает красный порошок. И когда Найтвинг оборачивается, вдыхает резко, готовится к новому удару, Рюдзо с изяществом фокусника выдыхает ему прямо в лицо облако этого порошка. Пахнет остро, химически. Дыхательные пути тут же жжёт, словно туда плеснули кипяток. Дик отшатывается, глаза расширяются. Мир вокруг начинает плыть. Тело ещё слушается, но движения становятся вязкими, как в замедленной съёмке. Он пытается сделать шаг, но ноги подгибаются. Дик падает на колени, выгибаясь, как танцор в финальной позе. На лице гримаса боли и отчаянного удивления. Губы приоткрыты, дыхание рваное. Рюдзо смотрит на него с восхищением, в глазах ни капли жалости, только чистое, животное наслаждение чужой красотой. — Очень хорошо, — шепчет он, наклоняясь ниже, чтобы рассмотреть Дика ближе. Лин смотрит на происходящее с ужасом, но не двигается. Она знает правила этого клуба. Дик пытается подняться, но тело уже не слушается. Он чувствует, как пот стекает по вискам, как сердце бьётся в бешеном ритме. Всё тело горит, мышцы сводит судорогой. Рюдзо гладит его по щеке, медленно. Найтвинг валяется на полу «Вишнёвой лисы», как выброшенная на берег рыба. Глотает воздух. В лёгких горит, будто кто-то насыпал туда битого стекла и соли. Костюм липнет к телу, неоновый свет прорезает пространство, делает всё сюрреалистичным, пластмассовым. Рюдзо не торопится, смакует момент, как гурман смакует первый кусок редкого мяса. — Долеталась, птичка? — говорит он тихо. Рука ложится на бедро Дика, скользит по ткани, сжимает мышцу, оценивает, щупает, как зрелость персика на рынке. Пальцы длинные, холодные, давление сильное. — Говори, бывало ли, что кто-то ломал эти ноги? Он чуть наклоняет голову, улыбается, как ребёнок, нашедший новую игрушку. У Дика перед глазами двоится, голос Рюдзо слышится как из-под воды. Он пытается вырваться, сбросить руку, но тело не слушается. Мышцы противно подрагивают. — Я вижу, — шепчет Рюдзо, — ты создан для полёта. Для крыш, для ночного ветра. Я в курсе о твоей репутации, Найтвинг, но впервые вижу вживую. Проводит ладонью по всей длине ноги с явным удовольствием. — Если сломать вот здесь, — пальцы обхватывают колено, — ты уже не взлетишь. А если тут, — скользит к щиколотке, — будешь хромать, но, может, станешь танцевать по-другому. Он смеётся — тихо и безумно, как будто только что придумал новый способ пытки. Дик давится кашлем, пытается что-то сказать, но рот пересох, язык не слушается. Слёзы текут по щекам — не от страха, от яда, который жжёт изнутри. Рюдзо с восхищением смотрит на дрожь в чужих мышцах, на силу, которая сейчас не поможет своем обладателю. Он сжимает ногу сильнее, и Дик чувствует острую боль. Тело реагирует буквально на всё. — Иногда, чтобы понять красоту, нужно сломать её. Лин не выдерживает. — Господин, не стоит его трогать, — говорит она. Рюдзо усмехается, не отрывая взгляда от Дика. — Пожалела, малышка? Но ведь тебе тоже нравятся красивые игрушки? Лин представляет, как выцарапывает эти жёлтые глаза, но вслух говорит: — Он из людей Бэтмена. Если с ним что-то случится, сюда придёт чёртова летучая мышь. В её голосе нет страха, только угроза, которую она не привыкла озвучивать вслух. Рюдзо резко оборачивается, пальцы грубо хватают Дика за подбородок, поднимают его лицо к свету. — Понимаю, — губы искривляются в усмешке, — но если ты ещё раз скажешь мне, что делать, ноги ломать буду уже не этому красавчику, а тебе, ясно? В этот момент дверь в зал распахивается с грохотом: по полу катится бандит, его тело ломает стол, раздаётся треск. Следом появляется Красный колпак. Рюдзо выпрямляется, отходит от Найтвинга. — Вот это вечер, — произносит он. И по залу разносится жуткий хохот.