Devil takes it all

      Чонвон проснулся в холодном поту. Он тяжело дышал, хватался руками за хлопковую ткань постельного, сбивался в собственных мыслях, а глаза бездонно глядели в потолок. Тёмное полотно расстилалось прямо перед его взглядом, но Чонвон всё ещё видел его — собственного Господина, являвшегося ему во снах. Он суматошно глотал воздух, жадно, как будто никогда не дышал, а перед взглядом ярким восторгом дрожала картинка медленно уходящего сна: розовые губы, синий шёлк, бледная кожа на тёмном полотне, и он сам, растянувшийся на кровати. А после — касания, поцелуи, новые касания и новые поцелуи, а затем — фееричный конец.       Чонвон хватался за грудь, чувствуя, как растворялись те приятные чувства, и им овладел страх. Ему не было положено так думать о своём Господине, он не должен был, но эти сны теперь казались ему совершенно реальными, правдоподобными и детализированными, что Чонвон никак не мог им противиться. Более того, он совсем не знал, как.       Он сел на кровати, подминая под себя постель. Эта, в отличии от его снов, совсем не шла ни в какое сравнение с той, на которой, казалось, он только-только лежал. Чонвон знал, чем было застелено ложе Господина: приятный шёлк, дарёный Королю в благодарность за оказанную помощь и снисхождение во время Эпохи огненных войн. Хоть и прошли долгие четыре года, Чонвон всё ещё помнил день, когда его усадили в повозку, ломающуюся от даров, а после отправили прочь из Хэра́, где он жил, наслаждаясь жизнью у моря, в туманный Хвагым, лишённый солнечного света. Личный слуга стал даром для Пак Чонсона, а Пак Чонсон стал новым господином Чонвона, не знавшего ничего более собственного имени и того, как преданно служить своему хозяину — даже если это значит, что вскоре хозяин отправит тебя в соседнее королевство в качестве подарка.       Чонвон забыл времена в Хэра́ — солнечный свет, дуновение морского бриза и кристально чистую воду, игравшую яркими бликами в переливах, оставалось только поместье Господина, по площади превосходящее родные края Чонвона вдвое, горный туман, пятнистые закаты и служба Пак Чонсону — могущественному правителю.       Чонвон никогда не жалел собственной судьбы. Так уж повелось, что у росшего при дворе Чонвона, но никогда не обладавшего голубой кровью, не выработалось собственного мнения на вещи, которые всем казались бы противоречивыми. Его родители — слуги уже в третьем поколении — научили мальчика многому, прежде чем скончались от неизвестного недуга, и оставили Чонвону только его имя и несколько важных навыков, сделавших из него хорошего помощника и управляющего. Больше же привить юному Чонвону они не смогли. Люди вокруг считали его слабохарактерным, инфантильным или слишком мягкосердечным, и Чонвон соглашался с ними, в самом деле не зная, каким был по сущности. Он верил, что ею боги его обделили, и спокойно принимал свою такую судьбу.       В прошлом оставалась только праздная морская жизнь, прежде чем его бывший хозяин вызвал к себе и обозначил безапелляционное «Тебе стоит поехать в другое место. Я знаю господина, который сможет оценить твои способности. Так езжай же в Хвагым и служи Пак Чонсону».       Чонвон не ослушался. Чонвон не испытал от этого ни досады, ни разочарования. Собственный господин отказался от него, но отправил в лучшее место — у Чонвона не было мнения на этот счёт. Он только послушно сел в повозку, крепче ухватился за сундук с другими дарами и позволил нанятому войску себя сопроводить. Эти юноши были такими же, как и он: отданными в горное государство в благодарность помощи — быть может, у них только всё же и было какое-то мнение на этот счёт.       Как с того момента минуло четыре года, Чонвон забыл о том, как жил у моря, силуэты родителей стёрлись ещё давно, и его более ничего там не держало. Вместо этого, Чонвон знал, он всё ещё слишком хорошо помнил момент, когда впервые встретил своего нового господина. Император Пак, снизошёл с высокого величавого трона и, одарив их всех благодарным взглядом, осторожно улыбнулся собственной мысли. Чонвон тогда так сильно склонил голову, что затекла шея, и колени, больно впивавшиеся в пол, стали гудеть, но он всё ещё помнил, как грациозно тогда выглядел его господин. В тот день он попросил его подняться, сказав, что впредь ему не стоило так глубоко кланяться, ведь он не любил, когда его прислуга страдала. После этого поднялись и солдаты.       Чонвону дали кровать в домике для слуг, наделили обязанностями и работой, и он остался верен подобному решению Господина, всё не зная, рассчитывал ли он на большее или просто с благодарностью принимал всё, что для него делали. Даже если это значило отказываться от своей прошлой жизни.       Для Чонвона так менялись дни, недели, годы. А после случилось непоправимое — родная Хэра́ пала, монарх был свержен и обезглавлен самозванцем — Чонвон узнал всё по слухам, дошедшим к Господину одним днём. Он не испытал от этого горя, разочарования, не было и злобы — у Чонвона не оказалось на это мнения, и он не знал, что точно должен был чувствовать. Тогда же, когда спала одна напасть, случилась другая.       В момент, когда он крепко сжимал костлявую, морщинистую руку, он вдруг почувствовал, как в груди у него что-то ёкнуло. Сидя в душном помещении, отведённом на карантин, Чонвон коротал последние моменты чужой жизни — вместе с дрожащим пламенем он застал и роковой вздох, и болезнь, сперва отобравшая у Чонвона родителей, забрала у Пак Чонсона и верного прислужника — правую руку, поверенного и сиделку, заставшую то, как рос молодой господин, пока не стал императором. После недуг прозвали Чёрной смертью, а Чонвон получил повышение.       С того момента, как он стал личным прислужым императора, для самого Чонвона почти ничего не изменилось. Пак Чонсон остался так же внимателен и не стал давить на него, дав время осознать, что верный наставник скончался у него на руках. Так сменилось два года, и Чонвон думал, что он хорошо справлялся. Он выполнял свою работу, смог устроить личную жизнь и получил собственную комнату во владениях монарха, переехав из домика для слуги по велению Пак Чонсона, оставшемся внимательным к тому, чтобы личный прислужник всегда оставался рядом, даже если это прямо шло против всех правил. Лишённый возможности давать оценку вещам, судить их и рассуждать о собственной участи, Чонвон только думал о том, что же всё это значило для Господина. В те трудные времена он ему сочувствовал.       Но вот, что стало с ним теперь! Чонвон не мог спать ночами, извивался в постели, еженощно остерегаясь затушить свечу, будто не веря, что это не повторится вновь. И он оказывался прав — это повторялось. Всё было сном, но таким реальным, что Чонвон чуствовал лёгкую дрожь в теле, особенно — в ногах, будто всё ещё ощущал вес чужого поцелуя и знал, как больно жгло щеки смущение.       Не склонный к оцениваю Чонвон, теперь точно знал, что он пропал: собственный Господин — могущественный монарх, Пак Чонсон! — являлся ему во снах, а после они делили ложе. Не по принуждению, а потому что им обоим это хотелось.       Каждую ночь это было по-разному: в разных позах; в разных частях замка; днём, ночью, за полуденным приёмом пищи в столовой; в ложе Господина на шёлковых устилках. Чонвон видел это всё и просыпался, тяжело дыша, обливаясь холодным потом и в страхе, что кто-то в самом деле сможет его заподозрить в том, как он думал о Господине. Пак Чонсон стал его тайным желанием — разве мог по-другому объяснить собственные сны Чонвон?       Пак Чонсон стал его вожделенным страхом, являвшемся, стоило только прикрыть веки и погрузиться в сон — в сон настолько невозможный, нереальный, но в то же время казавшийся слишком правдоподобным.       Когда всё это произошло впервые — в ту ночь он и Господин разделили ложе в покоях монарха, — Чонвон заставлял себя думать, что причиной тому послужило недавнее расставание с Сону. Тогда он часто слышал от возлюбленного, что слишком слабохарактерен, и, не сдержавшись, предложил покончить со всем тем, что их связывало. Отказаться от Сону не значило отказаться от чувств к нему — и Чонвон хорошо об этом знал. Первые недели украдкой поглядывал на дворецкого за работой, а после осознал, что, кажется, они оба никогда друг друга в самом деле не любили. Их держала связь — яркая вспышка, отчего-то появившаяся между ними в день, когда Чонвон вступил в новые обязанности, а Сону распрощался с половиной собственного подчинения, отдав тех на растерзание неизлечимому недугу. Болезнь едва не коснулась их самих.       Ничего большего, как выяснилось Чонвону, между ними не было.       В ночь их тихого, спокойного расставания Чонвон увидел Пак Чонсона в своих снах в первый раз, а после это стало преследовать его каждую ночь. Он не мог думать о Сону — разве что только вспоминая о нём, всё думая, что тот стал причиной, почему сознание вдруг потянуло в другую стезю, — и все мысли занимал только Господин. Пак Чонсон был таким же величественным, могущественным и превосходным правителем в его снах, каким и был на самом деле, а потому Чонвон испытывал каждый раз смущение, окатывающее его с ног до головы, сконцентрированного где-то внизу живота и заставляющее его вспоминать сюжет прошлой, предыдущей или ночи недельной давности, где Пак Чонсон любил его так, как никто никогда прежде. Секс с Сону во времена их яркой влюблённости не шёл ни в какое сравнение с тем, что во снах ему давал Господин.       Чонвон испытывал страх, находясь рядом с монархом. Что он станет делать, если Пак Чонсон узнает об его мыслях? Чонвон ведь даже не сможет оценить ситуацию и подобрать для себя оправдание. Он точно совсем не знал, было ли вовсе его чувствам, снам, всем этим эмоциям, испытываемым вместе с Пак Чонсоном, описание, рациональное толкование и объяснение. Чонвон думал, что вскоре сойдёт от этого с ума, и задавался вопросом, не стал ли на него так воздействовать недуг, который к своим двадцати трём годам от роду он сумел ни разу не подхватить. Чонвон бы был благодарен, нашёлся бы хоть кто-нибудь, кто мог бы подтвердить его догадки, но рассказать о том, что с ним творилось… Разве Чонвон вовсе мог? Меньшей мерой, он считал, его поддадут гонениям, его ждало бы изгнанье и позор, а после — жизнь отшельника, но всегда был мрачный, плохой сценарий, в котором голова от повиновения Господина отделялась от тела, и в Чонвоне больше не оставалось жизни.       Когда он проснулся и этой ночью, он переживал, что смерть уже кралась за ним по пятам. Чонвон пытался отдышаться, сидя на кровати, крепко сжимая грубую ткань постельного, и всё так же тупо смотря перед собой, пока яркое видение, облик монарха и просто Чонсона, которого в своих снах он без стеснений звал по имени, не растворится в полутьме рассвета. Восходящее солнце наполняло его комнату сероватой пеленой — несколько тонкой, полупрозрачной тенью тумана, не сходившего с этих мест, — пока остатки тёмной ночи не рассеивались, вместе с тем унося с собой и то, что эта ночь хранила.       Чонвон чувствовал, как сильно горели его щеки в этот раз, когда обессилено сполз с кровати. В последнее время, как правитель стал являться в его снах точно каждую ночь, Чонвон чувствовал, как лишился последних сил на существование. Под глазами залегали грубые тени, уродовавшие его вид, а Чонвон даже не мог сообразить, уродовало ли это его вид на самом деле. Он никогда не был склонен судить о себе. Этой ночью было что-то другое: нежность Пак Чонсона, его осторожные движения, лёгкие поцелуи и неторопливые толчки — всё это содрогало в Чонвоне то остервенение к романтике, к которому, он не знал, что, оказывается, был склонен. В этот раз правитель был осторожен с ним, но так и не позволил Чонвону даже попробовать взять на себя инициативу.       В снах Чонвона Пак Чонсон был тем, кто вёл, направлял, диктовал ему, что стоило делать. Все разнилось из раза в раз, но оставалось неизменным то, каким спокойным, томным голосом правитель завлекал его во всё это. Он хвалил Чонвона, лелеял его, спрашивал о границах, и Чонвон только сильнее этому отдавался — Сону никогда не стал бы спрашивать. Его и дворецкого связывали совсем другие отношения, и теперь Чонвон судил, что это было далеко от идеала. Идолом теперь для него стал Пак Чонсон, приходивший к нему во снах.       С тяжёлой душой, туманными мыслями и всё ещё чувствуя, как подрагивало его тело от чужой ласки, которую он испытал такой доподлинно реальной, Чонвон зажёг свечу, растворившей остатки сна, и, окунув руки в остывшую воду, набранную из горного ручья, простоявшую всю ночь в дальнем углу комнаты, умыл ею лицо. Он посмотрел на собственное отражение в неровной глади, всё не зная, оставила ли ночь на нём след. Отпустив эти мысли, Чонвон только неторопливо умылся, вовсе не думая о том, что заляпал водой всю свою ночную рубашку.       Когда блеклое солнце наконец засияло на горизонте и испепелило ночь, так и не убрав серость туманной местности, Чонвон, сменивший одежду и расправивший руками складки, создающие в нём изъяны, которые хозяин не мог терпеть, покинул свою комнату на нижнем этаже, закрывая за тяжёлыми дверьми и воспоминание о сне. Прислуга должна была подниматься не позднее, чем двумя часами ранее, прежде чем разбудить хозяина владений, но переехав в поместье Чонвон всё меньше стал придерживаться этого распорядка. Сейчас перед ним была тяжёлая задача, и заключалась она не в том, что ему снова придётся прислуживать монарху, а в том, что Чонвон должен был — и у него не было выбора сбежать — встретиться с Пак Чонсоном лицом к лицу. С тем, кто этой ночью имел его со всей осторожностью и лаской, скопленной в мире.       Чонвон замер у массивных дверей и почувствовал, как сердце застучало в горле. Он делал это ежедневно: появлялся в покоях правителя, проходя через охрану, и приветствовал его с наступлением нового дня. Но теперь это стало точно хуже насмехания над собственными чувствами, когда двумя месяцами ранее ему впервые приснился сон с участием Пак Чонсона. Смотреть в глаза правителю, что хуже — всего получасом после того, как он избавлялся от послевкусия этих сновидений, было для Чонвона слишком смущающе и чрезмерно вопиюще. Все его чувства вдруг оживали, и в нём колотился страх.       Этот раз не стал исключением. Чонвон предполагал: следующий не станет также.       Чонвон тяжело уронил ладонь на массивную дверь, избирательно избегая выступающих узоров, отлитых из золота — Чонвону казалось: эта деталь тоже была подарком империи, не ведал он только срок подобного дара, — однажды он уже поранился, и это заставило монарха волноваться. Не потому что Чонвон был особенный, потому что таким был для него Пак Чонсон — с уважением относившийся даже к прислуге.       Чонвон отворил дверь, кивком уведомив об этом стражников, рассматривающих его с неприличным интересом, а после, приоткрыв двери, просочился внутрь тоненького прохода. Не особо выдающийся ростом и исхудавший за последние месяцы бессонницы, Чонвон легко скрывался даже в самых узеньких проёмах.       В покоях монарха пахло эдельвейсом и рододендроном. Чонвон предположил, что служанки только недавно обновили цветы в вазах, срезав свежие прошлым днём. Просторное помещение кричало о величие, и Чонвон не мог судить, было ли дело в минимальных деталях, в которых Пак Чонсон пожелал оформить свои покои, или в том, что комната всегда держалась в строжайшем порядке.       Высокие окна были распахнуты, и утренний ветер — холодный и зябкий в этих регионах — сочился в комнату, шевелил шторы настолько, что те извивались в причудливых формах, точно струи серого дыма от затухшего благовония. Чонвон поёжился, когда за ним закрылась дверь: вот только он не знал — от прохлады ли. Он остановился в одном шаге от двери, будто пытаясь дать себе возможность сбежать, и его сознание снова втянуло его в красочные воспоминания уже ушедшего сна. Чонвон задержался — попросту не смог противиться своим навязчивым мыслям, и в тишине окутанной смешиваемым запахом комнаты, осмотрел Господина.       Пак Чонсон лежал совсем не двигаясь. Его светлая кожа ярко контрастировала с тёмно-синими шелковыми простынями — такими же они были сегодня у него во сне, — из-под лёгкого одеяла выглядывали кисти рук. Его грудь, облачённая в ночное одеяние, немного приоткрытая от ткани, вздымалась и опускалась, и на ничего не выражающем лице розовели губы. Чонвон точно помнил, как целовал их, как те после роняли поцелуи на его кожу, разнося жар и желание — даже сейчас это казалось таким реальным!       Чонвон резво втянул носом кислород — зябкий воздух трезвил не лучше чего-либо другого, и, поправляя на себе одежду, Чонвон только качнул головой. Какой же вопиющей была мысль даже позволить себе мечтать о Господине в таком ключе! К сожалению, Чонвон это слишком хорошо осознавал.       Он прокрался по комнате — будить Господина слишком рано значило бы совсем не уважать блаженность его сна — и рывком подтолкнул окна. Чонвон закрыл ставни, проверив, что замки точно зацепились, и только тогда шторы, напоминающие дым благовония, застыли на месте. Чонвон развернулся, прикрыл глаза и перевёл дыхание, прежде чем занял место, на котором стоял каждое утро вот уже на протяжение двух лет. Он сложил руки за спиной, выровнялся и немного вздёрнул голову, подобным образом избавив себя от необходимости смотреть в глаза монарха, заглянуть в которые без смущения не имел возможности — ведь ночами эти глаза излучали страсть и желание.       — Господин, — осторожно заговорил Чонвон, ожидая, понадобится ли повторить ещё. — Господин, вам пора просыпаться.       Пак Чонсон обладал слишком чутким сном. Привычка эта выработалась в силу проведённых лет на полигоне, пока он ещё был мальчишкой. Былой правитель — мужчина совсем беспощадный — приучал сына к крови с малых лет. Чонвон слышал, что впервые правитель Пак научился держать меч в восемь лет, убил — в двенадцать, одержал первую победу на войне — в юные шестнадцать лет. Ни у кого не возникало сомнений в величии этого человека. Чонвон же попросту об этом не думал.       Монарх медленно открыл глаза, когда Чонвон повторил свою просьбу во второй раз. Он знал, что в этом не было нужды — правитель и без того разогнал остатки своего беззаботного, но чуткого сна, однако он делал это уже на протяжении двух лет, что не думал, что в этом оставалось хоть что-то зазорное. Пак Чонсон неторопливо повернул голову в его сторону — все его тело не шевельнулось, только голова, и тёмные волосы, собранные в осторожный пучок, зашуршали по шёлковой подушке. Чонвон склонился в глубоком поклоне — монарх запретил ему падать на колени ещё в тот день, как его нога только ступила порог этого поместья, — и Чонсон невнятно промычал ему в ответ просьбу выпрямиться.       Чонвон смутился. Он снова посмотрел на своего господина, и, более не опьяненный своими чувствами, вдруг развеяв сомнения, понемногу оценил правителя. Бледная кожа теперь не казалась аристократически молочной, её сероватый оттенок, нездоровый блеск…его скулы заострились. Неизменно яркими оставались только губы, но Чонвон не думал об этом более, куда сильнее ему покоя не давала лёгкая хрипота голоса. Однако говорить на этот счёт он ничего не стал — не должен был, если не хотел остаться без языка.       Однако стоит уточнить, что правитель Пак никогда не отличался особой жестокостью, и Чонвон, прочувствовавший качество его манер ещё в первый день, хорошо был об этом осведомлен. Возможно, так в нём играла доля привычки. Родители всегда учили его не болтать лишнего и не слушать, когда остаешься вместе с правителем во время важных переговоров — только так можно было стать подходящим служащим.       — Вам хорошо спалось, Господин? — Он всё стоял так же неподвижно, как и раньше. Чонвон даже перестал смотреть.       — Всё в порядке, — только и отозвался правитель. Чонвон заметил, как тот попытался смягчить свой голос.       Пак Чонсон приподнялся с места, выталкивая себя из кровати, и Чонвон, сделав шаг назад, освободил для него пространство — одно из важнейших правил было не докучать монарху своим присутствием, Чонвон этому хорошо придерживался. В то время Чонсон только медленно встал, чуть раскачиваясь и поправляя ночные одежды, несколько соскользнувшие во сне и открывшие кожу груди. Чонвон старался не смотреть.       — Сегодня знойная погода, Господин, — заговорил Чонвон, когда осознал, что должен был взять на себя ответственность за случившееся. — Вам стоило послать за мной, я бы закрыл окно.       — Это помогает думать. — Правитель замер прямо перед Чонвоном. — Тем хуже, не хотелось тревожить тебя в поздний час. Тебе нужно хорошо спать, чтобы достойно выполнять свою работу.       Чонвон нервно сглотнул, когда проследил как «спать» слетело с губ монарха. Он вновь почувствовал себя неудобно — не так просто находиться в подобной близости с тем, с кем мучают ночные фантазии слишком эротического характера. Чонвон не думал судить, но уже однажды задавался мыслью о том, что происходило между ними, выходило за принятое понимание эротики.       Надеясь спасти себя, если ещё оставалось, что спасать, Чонвон поспешил сменить тему:       — Что-то потревожило вас ночью?       — Ничего особенного. — Чонсон прошёл мимо него, Чонвон поспешил следом, в два шага настигая миску с набранной водой.       — Мне стоит просить служанок нагреть для вас ванную? — Это было попыткой Чонвона спросить «Вам не хорошо?» Так учила его мать.       — Не стоит, — протянул правитель, и Чонвон пустил струю воды монарху на руки, помогая умыть лицо. Ответ Пак Чонсона воспринимался Чонвоном как мягкое «Никому не говори».       — Пожалуйста, скажите мне, если это понадобится, — пролепетал Чонвон. — Ночи в последнее время становятся холодными, и поговаривают, что зимой недуг распространяется быстрее.       — В поместье больше нет зараженных?       — У меня ещё не было шанса общаться с дворецким, Господин, — Чонвон честно сознавался, утаивая, что в самом деле не хотел пока встречаться с Сону. Он попросту не знал, как чувствовал себя на его счёт. — Насколько мне пока известно, все больные были отправлены на карантин вчера вечером. Если понадобится, я уточню для вас данные, Господин.       — Не стоит. — Пак Чонсон жестом попросил Чонвон остановить воду. Он повиновался. — Это не твоя работа.       — Да, Господин, — тут же согласился он.       Чонвон отошёл, отставляя воду, и правитель выровнялся перед ним. Пак Чонсон всё ещё вызывал у Чонвона сомнения — почти серая, бледная кожа не давала ему покоя настолько, что Чонвон забывал о своём смущении. Что было дальше — было ежедневной процедурой, входящей в обязанности Чонвона. Чонвон расправил папиросную ширму, и правитель осторожно спрятался за ней. Чонвон последовал за ним, и тогда, как они оказались наедине, он вновь ощутил то, что обдало его ночью.       Близость тела к телу в ограждённом пространстве. Чонвон немыслимое количество раз помогал правителю менять одежду, ещё только более немыслимым было то, сколько же раз монарх в его снах снимал её самостоятельно — всё до последнего. Дрожащими руками, скрывая своё переживание и неловкость за деловитостью, которой учил отец Чонвон развязал завязки на нижних одеждах, перевязывая распустившиеся узлы и поправляя ткань на теле Господина. От Пак Чонсона пахло свежими травами и приторным запахом мыла — правитель просил подготовить ванную, прежде чем направился в свои покои, а Чонвон слышал запах, приближаясь так близко, как мог только в эти два счастливые момента за день и в своих снах, поправляя воротник. Только после он по слоям выстраивал одеяние монарха, скрывая штаны под лёгкой тканью халатов, развивающихся при ходьбе. Белое одеяние монарха завершалось приятного цвета оливковым Пао, с вышитым служанками мотивом сюжета одной из легенд, присущей этому месту. Чонвон перевязал пояс на талии Господина и закончил только тогда, как зацепил нефритовую подвеску с эмблемой рода.       Он отошёл, осматривая качество собственной работы и не перестал, пока не убедился, что был удовлетворён. Тогда Пак Чонсон опустил руки, и его широкие рукава одеяний сложились по бокам. Монарх кинул взгляд на Чонвона, а он только услужливо кивнул в ответ. Чонвон завершил свою работу, прихватив со столика заколку и осторожно вставил её в аккуратно собранные волосы.       Чонвон не мог не замечать бледность правителя, но отходя, всё равно сказал:       — Вы сегодня чудесно выглядите, Господин. Подать вам зеркало? — Чонвон уже хотел схватить за отполированный оловянный диск, как остановился. Пак Чонсон коротко сказал:       — Не стоит.       — Как велите, Господин.       Чонвон отошёл, вновь вспоминая учения матери, что не должен был докучать. Эти простые правила: «Отходи на безопасное расстояние, когда закончил», “ Не слушай, даже если очень хочется», «Держи осанку и руки оставляй при себе», «Не делай, пока не просят», — все они повторялись в его голове материнским голосом, хоть он уже и давно не помнил, как она выглядела.       Чонвон покинул покои правителя, выйдя следом за ним и скорым взглядом проверив комнату. Служанки должны были поспеть двумя минутами позже — вся их общая работа была одним слаженным механизмом и процессом, обязанным работать на основе постоянства. Чонвон верил в подобные маленькие детали: они должны были обеспечить спокойствие в первую очередь для правителя.       Чонвон сопровождал Пак Чонсона до самой столовой, пока с разрешения Господина не остался рядом. Для монарха был приготовлен завтрак, обычаи Хвагым запрещали императору принимать еду в собственных покоях или других местах, если только того не требовали приёмы. Чонвон быстро смирился с подобными правилами, даже найдя это несколько объяснимым. Впрочем, он никогда не позволял себе судить о вещах, всё полагая, что не был к этому склонен.       С их появлением в комнате стало тихо. Служанки только переглянулись между собой, а после, все как одна и по команде, глянули на Чонвона. «Они тоже заметили», — рассудил он и, оставшись в близости ещё раз посмотрел на правителя. Чонвон был уверен, что Пак Чонсону нездоровилось, но по каким-либо причинам тот желал это скрыть. Чонвон не мог идти против воли императора, ему не было положено, и он был хорошо об этом осведомлён. Он только скоро махнул служанкам головой, давая понять, что им не стоило акцентировать на это внимание сейчас, и когда девушки разобрались со своими обязанностями, их голубые платья удалились в дальнем проходе, витиеватым туннелем вернувших их на кухню.       Из тарелок поднимался пар тёплого чая, заваренного специально по просьбе Чонвона. Не знающий традиций, первое время он распоряжался по собственным убеждениям, и тогда ещё не знал, что Пак Чонсон не был приучен к подобному распорядку, но не стал наказывать слугу, посчитав это приятным для себя. С тех самых пор монарх жил по некоторым новым правилам, а Чонвон, не сумевший это оценить, всё ещё не знал подобного собственного вклада.       — Должен я для вас что-то сделать, Господин? — Чонвон спрашивал услужливо, наблюдая за тем, как Пак Чонсон осторожно отпил чай из маленькой чашечки. Его локоть был ровный, как и полагал этикет, и широкие рукава струились вниз, к небольшому столику у его ног.       — Нет. Но останься здесь, пока я не закончу. Мне может что-то понадобиться от тебя.       Чонвон смутился подобным словам правителя, но не пошатнулся, как бы сильно не хотелось. Он только в силу привычки кинул скорое «Как пожелает Господин» и замер в стороне. Чонвон говорил себе, что не мог не смотреть — Пак Чонсон, правитель, император всё же, — был прямо перед ним, и их не могло не сводить судьбой. Чонвон был рабом всей ситуации с собственной фантазией, приводящей то его к императору в ложе, то правителя к нему, только потому, что находился в подчинении предмета собственного обожания. Чонвон даже не был уверен до конца, было ли это обожание, но для собственного благополучия пожелал назвать это именно так.       Наблюдая за изяществом и монотонностью движений Пак Чонсона, Чонвон не мог не вспоминать, какими плавными и осторожными были движения в его сегодняшнем сне. В этот раз Чонсон был непривычно нежен, и Чонвон только сильнее раскрывался от этого. Там — во сне — не было стыда, но здесь щёки Чонвона заливались яркой краской. Он помнил, как бесстыдно расставлял ноги.       — Тебе нездоровится? — Голос правителя прозвучал в комнате и выдернул Чонвона в реальность. Чонвон не сразу осознал. Пак Чонсон же, замерев с чашечкой в руках, пристально смотрел на него.       — Нет, Господин, — тут же, придя в себя, затараторил Чонвон.       — Твоё лицо покраснело.       — Это из-за холода. Мне всё ещё не удаётся подстроиться под климат, как бы не старался, — Чонвон врал тому, кому делать это запрещалось, но оправдывал себя тем, что делал это частично. Правда была в том, что сколько бы зим он не провёл в Хвагым, к холодным горным зимам он так и не привык.       — Ты здесь уже четыре года, — заметил император.       — Вы внимательны, Господин. — Чонвон клялся самому себе, что видел, как на лице Пак Чонсона застыла лёгкая тень улыбки. Раздумывать об её сути Чонвон не стал.       Чонвон остался свободен по окончанию трапезы. Дамы служанки тогда скоро убрали посуду, и монарх отпустил Чонвона, попросив оставить его наедине для работы над бумагами. Пак Чонсон удалился в отдалённую комнату в северном крыле, именуемой рабочим кабинетом императора, где решались основные вопросы развития государства, а Чонвон остался в спокойствии с отсутствием монарха поблизости и с отсутствием мыслей о собственных чувствах и напоминаниях о сновидениях.       Он расхаживал из стороны в сторону, заглядывая в окна, всё гадая, как много людей умирали от недуга за стенами поместья, когда дамы служанки окружили его и защебетали свои вопросы. Чонвон остановил их, опасливо осмотрелся и жестом велел скрыться в коридоре. Сам он пошёл за ним следом, и когда оказался на кухне, где пар от готовящейся еды пропитывал стены и лёгкие запахом и нагревал воздух, смешивался с лёгким щебетанием детских голосов. Чонвон ощутил себя в привычной атмосфере, вспоминая, как мать брала его с собой. Мать в последние годы жизни работала кухаркой и всегда находила для сына лишнюю порцию обеда для слуги, хоть и тогда Чонвон уже догадывался, что она попросту отдавала свою.       — С Господином что-то неладное, — протараторила дама, остановившись по правую сторону рядом с Чонвоном. Она замедлила, а после принялась скоро отсчитывать сладкий картофель, который должна была отварить.       — Согласна, — послышалось с другой стороны. — Он выглядит совсем нездоровым.       — Чонвон, ты не выяснил, что с ним? — третья дама возникла напротив, загородив Чонвону проход.       Три сестры-близнеца, рождённые под ясной луной всегда отличались собственной находчивостью и способностью заканчивать мысль друг за друга. Чонвон считал, что между ними было немного общего: в конце, они все были детьми слуг в каком-то поколении и рано или поздно остались сиротами. Сун, Чиль и старшая Хва считали себя единым целым, каждый раз вспоминая Чонвону, что не было бы их трое, одна их них носила бы гордое имя Сун Чильхва, поразившее мир своим значением — «Чистый цветок семи добродетелей», по их мнению, имя не подходящее для прислуги и кухарки. Не было бы их трое, одна бы смогла стать минимум дворцовой прислужницей и влюбить в себя чиновника.       Все они знали, что, в конце, всё это были сказки.       — Я не должен спрашивать, если он не желает говорить, — на выдохе кинул Чонвон.       — Ты прав, — разочарованно протянула Чиль и потянулась за луком.       — Но он отказался от утреней ванны, — вспомнил Чонвон.       — Тогда дела совсем плохи, — театрально взывала младшая Сун.       — Не наговаривай, — огрызнулась Хва. — Наш господин не слаб.       — Но я слышала, что в городе всё больше зараженных. Мне страшно покидать поместье. — Сун задрожала и глаза её заблестели в темноте помещения и горящей свечи.       — Не смей даже заикаться об этом, — остервенела старшая и схватила подол своей юбки. Чонвону казалось, что в узком сестринском кругу это означало угрозу расправы. Он не был уверен.       — А вам не страшно? — всё продолжала Сун.       — Я не переживаю за себя, — мотнул Чонвон, складывая руки на груди. Он задумался. — Но если это будет Господин…       — О боги! — Чиль всхлипнула, но Чонвон так и не осознал, от страха ли или от нарезаемого лука.       — Если эта болезнь доберётся и до него, — начала Хва, а Сун закончила:       — Нам всем конец.       Они замолчали, медленно позволив этой мысли усвоиться. Чёрная смерть, как Чонвон слышал, её прозвали, уже унесла жизни его родителей и жизнь верного наставника в поместье. Чонвон знал цифры, среди слуг были заражённые, и все они отправлялись Сону на карантин. Чонвон до конца не знал, как до сих пор оставался не тронут недугом, проводя рядом с больными долгое время — хоть происходило это и косвенно, — однако он предпочитал не думать об этом до того, пока не произойдёт худшее.       Дамы были правы: болезнь императора значила бы ослабление власти и возможность его смены. Практиковавший мужеложство, Пак Чонсон отрёкся от возможности завести потомство до того момента, пока не достигнет нужного возраста. Эти цифры были оговорены между нынешним императором и его отцом, поэтому детали сделки не были разглашены. Чонвон знал только, что когда придёт время, в поместье появится дама благородной крови, с которой правителю понадобится делить ложе, пока та не станет носить его ребёнка у себя под сердцем. Застанный врасплох своими сновидениями, в глубине души Чонвон всё же желал, чтобы наступление этого момента было отсрочено до самого крайнего срока. Одна только мысль о том, что ему придётся делить правителя с кем-то, вызывала в нём противоречивые чувства.       — Чонвон, — вдруг заговорила Хва, — присмотри за Господином.       — Я делаю всё возможное, — кивнул Чонвон.       — Мне тяжело смотреть, когда Господин такой бледный, — вдруг протянула Чоль.       — Он совсем на себя не похож, — замотала головой Сун. — Помню, как маленьким мальчиком он никогда не болел. Не думаю, что это можно сохранить, но боги, — она вдруг взмолилась, сложив руки и устремив взгляд к потолку, — сжальтесь над нашим Господином и даруйте ему ещё много лет жизни. Можете отобрать по году у нас, слуг, но обеспечьте ему благополучие.       — Сун, — протянула старшая. — Не унывай. Господин будет в порядке.       Сестра осторожно её приобняла, прежде чем вернуться к работе. Чонвон покинул кухню и вышел на улицу через дальний выход, только бы не повстречаться с Сону, который, как он знал, должен был быть в этой части поместья прямо сейчас.       Чонвон мало помнил, чем занимался в этой половине дня. Обычно, всё для него проходило однотонно и обыденно, что сознание тут же желало прощаться с этими воспоминаниями, и стирало всё до последнего. Редкими случаями в памяти оставались только нечастые моменты чьих-то визитов. Тогда Пак Чонсон желал держать Чонвона при себе — сам Чонвон мало объяснял для себя такое желание, но не судил его, — и прикованный к одному месту в комнате (её дальнему углу), Чонвон менял минуты на часы, пока процессия, аудиенция или деловые переговоры не заканчивались. Чонвон не знал своей подобной чести, учитывая обстоятельства, подобную роль лучше было бы отыгрывать Сону — как бы то ни было, тот оставался управляющим поместьем. Впрочем, в силу своей невозможности к оценке, Чонвон только соглашался.       Точно так же, как он не помнил предыдущие дни в это время суток, Чонвон не запомнил и этот. В основном его часы сократились за работой: Чонвон занялся делегированными ему обязанностями, разделёнными между слугами из-за кончины или отправки на карантин обслуживающего состава. Впервые за долгое время Чонвон в самом деле вспомнил навыки, привитые матерью. Он исколол все кончики пальцев, а на придворных одеяниях вышит остался только мелкий клочок от рисунка. Нашедшая его Чоль рассыпалась в извинениях, а Чонвон так и не осознал, почему та извинялась. Он не мог судить, что дама испытывала к нему простой материнский интерес — хоть их и связывало многое, между ними были долгие двадцать лет разницы.       Чоль помогла ему с вышивкой и попросила заняться уборкой. Чонвон посчитал, что это распределение обязанностей было более разумным, потому не стал препираться, когда резво вернулся в покои Пак Чонсона. Он ошибся в собственных расчётах, и механизм дал сбой. После их ухода, никто так и не появился в покоях Господина для уборки. Ошибка тут была за Чонвоном — он совсем забыл, что четверо джимпиль были отправлены за ворота на карантин. Чонвон знал, что это — точно изгнание.       Чонвон пытался не возвращаться к собственным мыслям, неторопливо застилая постель монарха, однако он всё же отвлекался и, водя рукой по шёлку, думал, станет ли он ощущать эту сияющую гладкость в своём сегодняшнем сне. Ответ он, всё же, желал не знать. Страх, что это произойдёт с ним четвёртую ночь подряд, заставлял всё в Чонвоне сжиматься. Эти приступы, как он самостоятельно их именовал, ранее не повторялись еженощно, но то, что происходило сейчас, совсем своего его с ума.       Закончив с уборкой в покоях, Чонвон убедился, что все книги императора были расставлены в нужном порядке — Пак Чонсон придерживался определённой системы, и Чонвону понадобилось время, чтобы её разгадать и выучить. Военные трактаты и отчёты командующих, поступающие в императорское поместье еженедельно всегда шли первоочередно и раскладывались в географической последовательности: отдаленные земли — в самом начале, приближенные и более защищёные — под конец. Конфуцианские учения терялись где-то в середине: проштудировав их ещё до шестнадцати лет, Господин возвращался к ним крайне редко и только в случае глубокой скуки. Чонвон тогда только мог догадываться, не скучал ли Пак Чонсон о своих юных временах, но ответы знать ему было не положено. То, что творилось в голове монарха, слугам было доступно только тогда, как им это оглашали. Чонвон всё ещё хорошо знал правила.       Чонвон был рад покинуть покои и затеряться в угодьях, находя уединение среди уже замерзающих цветов в саду. Он неосознанно проводил с ними параллель и думал, что вскоре замёрзнет точно так же, как и рододендроны, утратившие своей красоты, пока не придёт весна. А может, к весне его уже здесь не будет, и недуг, забравший его родителей, заберёт и его.       Чёрная смерть не была благосклонна к простолюдинам без фамилии; оказалось, она не стала избирательна и с голубыми кровями.       С наступлением вечера, когда густой горный туман снова упал на просторы императорского дворца, Чонвон вернул жизнь в привычное русло. Он вышел из сада, промёрзший и немного дрожащий и окунулся в теплоту нагретого помещения. Чонвон зажёг свечу и осмотрелся: ночь уже понемногу опускалась серыми сумерками, и Чонвон хорошо знал, что вскоре она превратится в тёмное полотно без единой звезды.       Он вышел в северное крыло, и огонёк свечи задрожал, будто танцуя. Чонвон шёл длинным коридором, и половицы чуть похрустывали под его ногами. Он замер напротив непримечательной двери. В сравнении с той, что открывала покои Господина, эта была слишком бледной и осредственной. О присутствии императора в комнате, названой его рабочим пространством, свидетельствовали только прислуга, омертвевше замерзающая у дверей. Запривидев Чонвона, они несколько оживились, и Чонвон видел, как те обрадовались. Для них появление прислуги значило, что их работа была окончена, и у них как раз было небольшое пространство для манёвра, пока на службу не вступит новая группа охраны императора.       Чонвон благодарно поклонился каждому из них поочерёдно, а после разрешил им уйти, пожелав вместе с тем безмятежной ночи. Он остался в коридоре наедине со своими мыслями, но не дал им захватить себя, и пока не стало поздно — гулко постучал в дверь.       Чонвон не услышал ответ, и проделал это снова. Перламутровые сумерки уже ласкали окна и темнили всё вокруг. Чонвон прислушался, но и во второй раз так и не получил ответа. Он знал, что рисковал собственной головой, когда, не постучав в третий раз, резво отворил дверь. Свеча в его руках дрогнула, пламя задрожало вместе с Чонвоном, и он скоро проскользнул в освещённую комнату.       Лампа у императорского стола роняла мягкий свет на рабочее пространство, вторая — на лицо Пак Чонсона. Когда Чонвон зашел, он остановился и обледенел. В открытые окна лился зябкий воздух с улицы, и вся комната промёрзла, а Пак Чонсон, в полумраке показался совсем бледен. Он сидел напротив стола, окружённый бумагами, и в его всегда безупречной осанке и манерах более не было ничего величественного. Лицо побелело, тело осунулось, и казалось: Пак Чонсон держался из последних сил. Он ослабше лежал, упираясь в стол локтями и всем своим торсом, и его грудь суматошно то вздымалась, то опадала.       Стоял, точно окаменевший, Чонвон видел, как менялись эмоции на лице монарха. Брови сводились к переносице, губы прижимались и превращались в тонкую линию, и скулы заострились. Находясь в полусознательном состоянии, Пак Чонсон что-то шептал: его голос, совсем утративший силу, суматошное движение губ, — Чонвон не смог понять ни слова.       А после правитель поднял взгляд. Тёмный, мутный, лишённый блеска и аристократического благородства, он вдруг показался Чонвону темнее горной ночи, лишённой звёзд.       — Господин, — вдруг придя в себя, воскликнул Чонвон.       Он сорвался с места, шаг его стал гулким и переменчивым, свеча едва не выскользнула из рук. Чонвон упал на колени перед Господином, поставил свечу, в которую вдруг так крепко вцепился, и его взгляд забегал от пространства к пространству. Даже не способный к суждению Чонвон понял, что Пак Чонсону не здоровилось.       — Господин, — чуть не скулил он. Сердце Чонвона тогда билось у него в горле.       Растерянный, сломленный и вдруг потрясённый, он сразу забыл все свои родительские учения. Сидя на коленях перед императором, Чонвон только пытался оценить обстановку, а когда сделал это, поддался неосознанной мысли. Он поднял руку, вытаскивая ладонь из рукава, в котором прятал ту от холода — из-за распахнутых окон в комнате было зверски зябко и холодно; Чонвон так и не понимал, почему правитель держал окна открытыми в такую знойную погоду, — и секундой погодя прикоснулся к бархатистой коже чужого лица. Он уронил ладонь на лоб Пак Чонсона, забыв о всех приличиях и нравах, и чуть не одёрнул её, гулко вскрикнув. Его будто обожгло.       — У вас лихорадка, Господин, — к собственному страху сообразил Чонвон. Он уже видел подобное. Неужели сёстры были правы, и их господин пал перед недугом?       Чонвон засуетился, а Пак Чонсон только поднял на него туманный взгляд. Чонвон поднялся, тут же осознав, что должен бы сделать, и протянул руку императору. Ему следовало сопроводить Господина в покои, где он сможет позаботиться о нём. Чонвону нужно было сделать это.       Ослабший, усталый и дрожащий, Пак Чонсон вложил свою ладонь в руку Чонвона, и Чонвон не стал думать о том, как всё в нём вдруг оживилось от этого. В крови уже играла зверская паника, сердце стучало в горле и всё его нутро сдавливалось. Он всё думал, что если ещё не поздно, то сможет помочь, и Чёрная смерть не заберёт у него хотя бы Господина. В этот момент он неосознанно понял для себя, что не сможет жить, зная, что погубил императора Пак Чонсона, а что ещё хуже — если тот всё же перестанет являться ему во снах.       Когда они вышли из комнаты, Пак Чонсон еле держался на ногах. Всё его тело ослабло, и дрожь пробивала ноги, заставляя их подкашивать и подгибаться. Монарх утратил бодрость и лёгкость шага, шаркал обувью по полу и тяжело дышал Чонвону в ухо. Чонвон мог только его придерживать и настаивать на том, чтобы сопроводить до покоев.       — Я позову за лекарем, как только мы дойдём, — всё без перерыва шептал Чонвон, не зная: себе ли или Господину.       — Не стоит. — Пак Чонсон говорил хрипло, его голос дрожал, и в нём более не было уверенности. — Мне нужен отдых, не более.              — Но, Господин, если это… — он начал, но так и не осмелился закончить свою мысль. Говорить об этом так прямо даже в случае настоящей опасности, для Чонвона значило уже подставлять свою шею под острый меч.       — Я не болен. — Император сообразил, к чему клонил слуга, и Чонвону от этого стало тяжело на душе.       — Но у вас лихорадка, Господин! — тут же выл Чонвон, себе повторяя, что идти осталось совсем немного.       Пак Чонсон тяжело вздохнул и прорычал, будто пытался скрыть кашель — так, по крайней мере, показалось Чонвону, — прежде чем заговорил.       — Не нужно лекарей. Ты сможешь позаботиться обо мне сам.       — Но я… — Чонвон замялся. Говорить правду, даже если она была настолько очевидна, было не сложно, но вот признать собственную незначительность — куда сложнее. — Я не имею необходимых навыков. Всё, что я умею — примитивно смешивать травы от простуды, и знаю, что от лихорадки поможет долгий сон. Это всё, чему меня научила мать.       — Этого будет вполне достаточно. — Через голос императора Чонвон чувствовал, как всё меньше сил оставалось в нём. — Останься со мной и не поднимай шум.       Чонвон знал, что это не было просьба, а прямое указание, распоряжение, приказ. Только после он всё же сообразил: если слуги прознают, что император болен, если догадаются, что, возможно, его сломил недуг, забравший жизни половины империи, на этом всё будет кончено.       — Как велит господин, — только и согласно промолвил Чонвон, замирая напротив тяжёлой двери. Он успешно довёл Пак Чонсона к его покоям.       Чонвон помог императору, уложив его на мягкую постель. Пак Чонсон кривился от боли, шипел, снова содрогаясь не то от холода, не то от жары, и просил приоткрыть окно, чтобы впустить воздух с улицы. Вспоминая зябкость и холод, Чонвон брал на себя смелость отказывать, но делал это мягко, всё приговаривая, что это не то, что императору в самом деле нужно.              — Мне жарко, — тянул господин.       — Вам нехорошо, Мой Господин, — тут же отозвался Чонвон. — Прошу, попытайтесь заснуть, а я тем временем схожу за водой. Я могу вас оставить, Господин? Всего на минуту.       — Да, ступай. — Он отвечал только минутой позже. Чонвон рассуждал, что, вероятно, настолько болезнь ослабляла его тело и дух.       Чонвон выскользнул из комнаты, шагая всё так же беззвучно, как и раньше. Придерживая в руках фонарь, взятый из рабочей комнаты Господина, Чонвон освещал себе путь. Он не знал точно, куда шёл, тело двигалось будто по наитию, и Чонвон почему-то доверился своему чутью. Он проскользнул через коридор на кухню. Остывшие поверхности и затемнённое пространство — всё это дало ему понять, что сёстры-тройняшки уже ушли в домик для слуг и, возможно, уже наслаждались своим блаженным сном. Было бы как ни кстати спросить у них совета, но дойти до служебной части поместья отняло бы сильно много времени. Чонвон и без того не знал, сколько было у него в распоряжении.       Отставив фонарь, Чонвон осмотрелся. Он пробежался взглядом по узкому помещению, а после сознание ухватилось за клочок ткани, оставленный высушиваться на растянутых верёвках. Он схватил полотенце, а после подобрал и наполнил водой медную посуду. Он окунул в неё ладонь — прохлада тут же лизнула кожу.       Удерживая фонарь в одной руке и полотенце с посудой — в другой, он направился вдоль тёмного коридора. Шаги Чонвона были суматошные, сбивчивые, и он даже думать не мог, как всё в его виде кричало о внутреннем страхе. А вдруг он уже не успел? Что, если уже поздно, и ему придётся смотреть, как увядает жизнь в Господине так же, как увядала в его родителях?       Думать об этом было не просто страшно — Чонвоном овладевало инстинктивное отчаяние.       Он шёл коридором, всё размышляя о том, что станет делать дальше. Давать оценку происходящему никогда не было сильной стороной Чонвона, но обойтись без этого сейчас он попросту не мог. Фонарь ронял на предметы вокруг мягкий свет — лёгкий, непринуждённый, подходящий более для чтения, нежели побега через все владения и обратно, но Чонвон уверенно шёл; он знал планировку поместья наизусть, смог бы сориентироваться и в кромешной темноте. А потом вдалеке мелькнула тень — густая, чёрная, — и от предвкушения в Чонвоне всё сжалось.       Он остановился, руки сильнее вцепились в посуду, вода дрогнула. Сону вышел в свет, купаясь в ненавязчивом свете лампы Чонвона, и замер точно напротив. На его лицо упало удивление, тут же сменившееся оцепенением, а то — осознанием своей удачи, в то время как Чонвон испытал гулкую дрожь от досады. Он так искусно избегал Сону эти две недели, чтобы встретиться с ним здесь и сейчас!       Чонвон вдруг подумал, что боги решили обидеть его ещё больше.       — Чонвон, — Сону вдруг протянул его имя по слогам, как сам Чонвон звал себя в детстве, когда толком не умел говорить, не то чтобы читать.       — Мне сейчас не до тебя, Сону, — отмахнулся Чонвон.       Он пожелал пройти, снова сорваться на шаг, но ладонь Сону, вдруг взлетевшая в воздухе и схватившая за запястье, остановила. Сону не быстро осмотрел, чем были заняты руки Чонвона, но так и не спросил за это.       — Нам нужно поговорить, — резко констатировал он.       — Не сейчас. — Чонвон пытался отмахнуться. Вода в глубокой чаше дрожала и расходилась рябью.       — Ты опять бежишь к нему? — вдруг догадался Сону.       — Мне нужно делать свою работу.              — Ты говорил мне, что чтобы между нами не случилось, ты не позволишь императору встать между нами.       Чонвон замер и задумался. Он не помнил, чтобы говорил именно это. Шансов было немного: либо Сону врал, заставляя Чонвона усомниться, либо он в самом деле давал такие намёки. Вот только здесь и сейчас всё это звучало слишком вопиюще и неуместно.       — Я должен служить Господину. Ты обязан это понимать.       — И что же такого у него случилось, что ты мчишься к нему в такой час?       Чонвон смотрел на Сону, хотя так хотел избегать делать это. Тот, вроде бы, и злился, а, вроде бы, и нет. Чонвон уже ничего не понимал.       — Или он тебя держит для своих утех? — вдруг промолвил Сону, и голос его понизился.       Чонвон задрожал: не то от злости, не то от смущения. Сону не мог знать о том, что творилось с ним по ночам, хуже было только то, что дворецкий мог себе позволить думать что-то подобное о господине, да ещё хуже — сквернословить. От гнева Чонвон ощутил, как горло сдавило, хоть он точно и не понимал, почему злился. Кажется, в их отношениях, это было впервые, когда Чонвон вспылил:       — Мне неважно, что ты думаешь, Сону. Я нужен господину прямо сейчас, и если ты осмелишься обвинить меня в том, что, по твоему, я делаю — пусть будет так. Только отпусти меня и дай мне пройти. — Чонвон взглядом жёг кожу ладони Сону, всё крепко держащую его запястье.       Чонвон поднял глаза от руки, и заметил, как взгляд Сону вдруг смягчился. Пальцы разжались, Сону смягчил хватку, но не отпустил. Чонвон испытал почти гулкое раздражение. Как ещё он мог докричаться до бывшего возлюбленного, что у него не было времени! И тут Чонвон увидел, как изменился взгляд дворецкого. Огонёк фонаря заиграл в его тёмной радужке, лицо немного осунулось, и Чонвон не знал, показалось ли ему, или пухлые губы Сону задрожали.       — Чонвон, — вдруг проскулил он и замер. Минутная пауза показалась Чонвону вечностью. — Прошу. Ради всего, что было между нами, не ходи к господину сегодня.       — Ты не можешь переубедить меня. Господин сказал, что нуждается во мне, и если это не мой долг, так моя воля. Поэтому отпусти меня, Сону.       — Ты не знаешь, как тяжело было делить тебя всё время с ним. — Сону отступил, сделал полушаг назад, но так и не распустил пальцы. — Мне неприятно видеть тебя таким.       — Мне всё равно, Сону, — вдруг неожиданно и для себя выпалил Чонвон. Это ли было то, о чём он думал всё это время, после их расставания. Правда ли ему было всё равно?       Но Сону проигнорировал, даже если от слов Чонвона ему стало больно. Он покачал головой, попытался загородить Чонвону путь, когда сказал:       — Господин погубит тебя.       — Он хорошо заботится обо всех слугах.       — Это совсем другое.       — Тогда если хочешь сохранить при себе язык, ты не имеешь право говорить что-то подобное.       Чонвон более не смог терпеть. Он одёрнул руку силой, пальцы Сону соскользнули и на них упала разболтавшаяся вода. Чонвон посмотрел на него в последний раз, а после сделал шаг в сторону. Взгляд Сону похолодел, и он так сильно сжал челюсти, что выступили желваки. Чонвону до этого более не было дела.       Раскачивая фонарём в руке — делая это совсем не специально, а только из-за того, что он осознал, как зверски спешил, — Чонвон удалился далее по коридору, оставляя бывшего возлюбленного позади и не смея обернуться. Голос Сону настиг его раздражением и скрытой досадой, звучавшей, будто угрозой:       — Если ты узнаешь, какой он на самом деле, не думай, что я не пытался тебя предупредить.       Но Чонвон уже не слушал. Сейчас здоровье Пак Чонсона и возможность его спасти, если Чонвон ещё такой обладал, было для него выше всего.       Он вернулся к Господину в покои, только для того чтобы секундой, оказавшись внутри тёмной комнаты, осознать, что Пак Чонсон растворился. Кровать его была пуста, а окна открыты нараспах; шторы снова напоминали дымовые пары, и Чонвон вдруг почувствовал, как холод пробрался по телу и проскреб по костям. Он резво уронил медную чашу, вместе с тем опустив в воду полотенце, и хоть вода немного расплескалась, Чонвон не создал беспорядок. Он кинул взгляд на открытое окно — мысль родилась в его сознании так скоро, что Чонвон не думал ни о чём другом.       Он выскочил на веранду, тут же почувствовал, как его обдало холодным горным ветром, и увидел там его. Не могло быть ошибки: это был Пак Чонсон. Он стоял, упираясь ладонями в ограду, и опустил взгляд к своим босым ногам. Чонвон тогда подумал, что если так продолжиться, Господин точно заболеет, и это заставило его в один шаг оказаться рядом. На вид монарху не становилось лучше.       — Господин, — начал Чонвон и хотел сказать «вам не стоило выходить», но он знал, что ему не было позволено критиковать решения господина. Вместо этого он продолжил, придерживая Пак Чонсона под поясницу: — Почему вы вышли?       — Я говорил тебе, — хриплым тихим голосом отозвался император. — Мне чертовски жарко.       — Пожалуйста, Господин, давайте вернёмся в покои, я умою вам лицо. — Голос Чонвона ему самому казался суматошным. Он переживал, и эти чувства резко перекрывали всё то, что он до этого знал. Материнские правила не помогали, когда верх над ним брала дьявольская паника.       Пак Чонсон не ответил, только смирил Чонвона долгим взглядом, выдержать который у него всё же нашлись силы. Монарх жестом подозвал к себе, Чонвон тут же увидел в этом разрешение и подхватил императора под руку. Он развернулся, и они вернулись в покои. Чонвон закрыл окна, удостоверившись, что замки плотно прилегали, только после того, как помог императору избавиться от лишней одежды и уложил Пак Чонсона на шёлковые простыни, заботливо прикрывая одеялом.       Наблюдая со стороны, Чонвон видел, как исказилось идеальное, на его мнение, лицо императора. Боль кривила его губы, заставляла брови сводиться к переносице и заостряла скулы. Чонвон мог только предполагать, что в самом деле чувствовал правитель. Он уже и не помнил, было ли подобное с его родителями — Чонвон бы не вынес этих воспоминаний, возможно, поэтому они и стёрлись со временем.       Он выпрямился, вспомнив о собственной роли. Мать учила никогда не показывать своих страданий перед Господином, как бы в самом деле тяжело не было бы в душе или теле, и Чонвон принял это слишком условно. Он мотнул головой, а после обошёл кровать, отрывая взгляд от Пак Чонсона только на то мгновение, чтобы поднять с пола чашу и окончательно окунуть в воду полотенце, промачивая то холодом.       Когда он оказался у постели Господина, Пак Чонсон провалился в мятежный сон, сломленный лихорадкой.       Чонвон сидел рядом с ним, устроившись на коленях на прохладном полу, всё отказывающемся прогреваться. Его одежда от этого замялась, но Чонвон не посчитал это важным к вниманию. Пак Чонсон что-то невнятно шептал во сне, и когда это происходило, Чонвон брал полотенце в руки и, вымачивая то в холодной воде из рудника, промакивал монарху лицо. Он точно не знал, помогало ли это. С часами, проведённые в полутьме, рассекаемой одним только светом одинокой лампы, Чонвон ощутил, что паника отступила. Хотя сон Господина не был безмятежен, и тот всё ещё вздрагивал от лихорадки, Чонвон ощущал, что не оказался безнадёжен в этой ситуации.       Он так и не дал себе заснуть. Причин на это было двое: в первую очередь, он не должен был оставить хозяина, во вторую — боялся снова окунуться в свои сны, оказавшись слишком возбуждённым от шанса разделить ночь в покоях Господина, хоть и такими обстоятельствами.       Пак Чонсон открыл глаза, когда луна вскарабкалась до самой высокой точки. Произошло это слишком незаметно: Чонвон наклонился перед чашей, чтобы ещё раз смочить полотенце в воде, а когда повернулся, император медленно приоткрыл глаза. Его веки подрагивали, а уставленный в потолок взгляд не перемещался. Чонвон задался вопросом, не бредил ли Господин, и нашёл ответ, когда Пак Чонсон заговорил, медленно поворачивая голову в его сторону:       — Как долго… — всё так же хрипло говорил Господин, долго размышляя над тем, что сказать дальше, словно его мысли путались. — Меня не было?       — Я не уверен, Мой Господин. Вы спали какое-то время, — сознался Чонвон.       Он замялся всего на секунду: стоило ли ему обтереть лицо Господина, как он хотел изначально, или он должен был остановиться? Даже если бы это шло против всех правил, Чонвон опустил ладонь и провёл полотенцем по бледной коже — сейчас она казалась совсем безжизненно серой, жизнь в императоре выдавали только бездонно тёмные глаза, которыми он смотрел на Чонвона.       — Вам лучше, Господин? — поинтересовался Чонвон, так отчаянно желая услышать положительный ответ.       — Это не помогает. — Чонсон перехватил его ладонь, и полотенце, так и замерев в сантиметре от лица императора, задрожало. Чонвон прошибло от касания.       — Я сожалею, Господин. — Голос Чонвона совсем сник. Он хотел убрать руку, но император отчего-то сжал руку Чонвона сильнее. — Когда совсем рассветёт, я должен буду вызвать лекаря.       — Отдайся мне, Чонвон.       Пак Чонсон проговорил это низко, хрипотца его голоса теперь показалась Чонвону неотъемлемой. Чонвону почудилось, что он не мог дышать. Он не знал, чем в самом деле это было вызвано: тем, что говорил император, или более тем, что он назвал его по имени. Высшие чины никогда не звали его по имени, вероятно, даже его не помнили.       — Я не понимаю, — дрожа, точно осиновый лист (было ли это от прохлады комнаты?), сказал Чонвон и осмелился только позже робко добавить, — Господин.       Чонвон бы отпрянул, если бы вдруг не ощутил нехватку Господина. Тёплые пальцы, несмотря на жар, сильнее сдавливали вокруг его запястья, теперь напоминая кандалы. Чонвон ещё не знал, что в самом деле оказался заключён.       — Это не просьба, Чонвон. — Пак Чонсон заглядывал ему в глаза, когда говорил, и Чонвон смотрел в ответ. То, что он видел во взгляде Господина — беспросветная тьма.       — Я не понимаю, как это поможет вам, Господин, — Чонвон сознавался, чувствуя стыд и уныние.       Пак Чонсон приподнял голову так, будто каждое движение отдавалось в костях гулкой болью, и всё же не отпустил. Его глаза, тёмные и глубокие, дрожали в полумраке, но в их глубине таилась ясность, от которой у Чонвона засохло в горле.       — Нет, — сказал он, и этот короткий ответ прозвучал почти лаской. — Ты хорошо осознавал всё это время.       Чонвон проглотил сухость во рту, чувствуя, как сердце забивается в висках. Господин медленно потянул его за руку ближе, так что Чонвону пришлось опереться коленом о край ложа, иначе он бы потерял равновесие. От этого расстояние между ними стало почти неприличным — так близко, что дыхание Чонсона касалось кожи его шеи.       Он почувствовал, как горячая ладонь скользнула чуть выше запястья, к внутренней стороне руки. Ничего не было откровенного в этом движении, и всё же от него по телу пробежал ток — тонкая, кровавая дрожь.       — Господин… — снова попытался возразить он, но язык будто налился свинцом.       Чонсон чуть наклонил голову, разглядывая его так, как глядел бы человек, которому подали редкий, долгожданный плод. Взгляд этот был медленный, как у того, кто заранее знает, что получит желаемое, а Чонвон только терялся.       Его пальцы ослабли, он выпустил полотенце, и то бременем упало у головы императора. Чонвон ужаснулся. Что только он наделал? Он не только судил о приказах монарха, так ещё едва ли не испортил всё! Он вдруг запаниковал — материнские правила больше не помогали, и Чонвон вдруг осознал, что не смог найти себе оправдания.       Он ощутил, будто что-то окутало его. Не умеющий судить вещи Чонвон не знал, что это было в самом деле, навряд ли бы он смог бы это именовать. Это проскользнуло вдоль его тела — от самых пальцев Чонсона, сжавшихся на запястье ещё сильнее, пытаясь оставить глубокие вмятины отметин, — пробралось в нутро и с треском разбило то, что Чонвону удавалось звать самоконтролем. А после он заглянул в глаза императора — бездонные, тёмные, — и окончательно потерял себя.       — Вот так, Чонвон. — Пак Чонсон шептал, медленно роняя слоги ему на кожу. Лицо императора озаряла лёгкая тень полуулыбки, она казалась страдальческой от недуга и в то же время самодовольной. Такие люди, как Пак Чонсон всегда получали желаемое. — Мне кажется, ты вспоминаешь.       Чонвон и взаправду вспоминал. Когда он заглянул в дьявольски чёрные глаза императора, в душе, сознании и естестве проснулось всё то, что он хотел так отчаянно скрывать. Чонвона вдруг затянуло в калейдоскоп ярких картинок — воспоминаний, видений, — отображающих всё то, что мучило его и удовлетворяло месяцами после расставания с Сону.       Он видел свои сны. Яркие, красочные и живописные. Видел императора, его лицо, чуть искажённое от удовольствия, гулом в ушах слышал его сбивчивое дыхание, шелепки и собственный скулёж. Он видел самого себя, таявшего под Пак Чонсоном, млеющим от его касаний и осторожных поцелуев на шее. Чонвон видел это всё.       Очнувшись от видения, Чонвон с ужасом уставился на императора. Пак Чонсон неотрывно смотрел на него в ответ, изучал взглядом и чуть скривил губы в болезненной улыбке. Его приоткрытые веки, дрожащие ресницы и чуть сведённые к переносице брови, став напоминанием об измучавшей тело лихорадке — Чонвон не думал, что станет рассматривать Господина так близко. Всё здесь и сейчас не шло ни в какое сравнение с тем, что было раньше; Чонвон и не мог знать, шло ли с тем, что было в его снах.       Он точно знал, что Пак Чонсон будто точно видел теперь его насквозь. Чонвоном овладел страх, что Господин узнает о всех его похождениях, но страх этот отчего-то был настолько отдалённым, будто всё это происходило не с ним, и он, лишённый человеческого, вознёсся одной только своей душой.       Чонсон медленно приподнялся на локте. Движение это было болезненным, но в нём не было ни капли слабости. Его рука скользнула выше запястья Чонвона, к предплечью, будто проверяя, насколько крепко тот способен держаться на ногах.       — Ты думаешь, что это болезнь, — выдохнул он так близко, что Чонвон почувствовал тёплый, сухой воздух на своей щеке. — Но лекарь мне не поможет. Мне нужен ты, Чонвон, и то, что ты можешь мне дать.       Пальцы императора легли на его шею, мягко, но с такой уверенностью, что Чонвону показалось — стоит Чонсону захотеть, и он услышит треск собственной кости. Однако вместо боли пришло что-то иное: будто лёгкий толчок внутрь, тёплая волна, растёкшаяся по груди и животу. Он вдруг ощутил, будто больше не мог сопротивляться — не мог мыслить, думать, словно всё это испарилось, как неврождённая неспособность к суждению.       Чонвон обмяк, более не способный к сопротивлению. Тогда же, пока неведомые чувства медленно, но с хищной уверенностью наполняли его тело, он более испытывал страха перед тем, что осознал: каким-то образом император знал о его снах. Быть может, всё это было явью?       — Я видел, как ты смотришь на меня, — шепот проникал сквозь кожу, в самую глубину. — Даже когда притворяешься, что боишься.       Чонвон едва сглотнул, но не отодвинулся. Лихорадка Господина обжигала, но в этом огне хотелось утонуть. Его взгляд метнулся к губам императора — влажным, приоткрытым — и тут же стыдливо вернулся к глазам, но Чонсон заметил это. Чонвон проиграл, самостоятельно сдавшись, а ведь он едва толком знал, что делал. В нём говорили инстинкты, чувства, будто что-то подталкивало его на эти решения, но Чонвон не был уверен, был ли это он сам. Впрочем, он никогда бы не узнал верного ответа.       — Скажи, Чонвон, — продолжил он, чуть наклоняя голову, — всё, что было между нами в твоих снах… всё это было лучше? Или ты хочешь попробовать наяву?       Он почти коснулся его губами, но не сделал этого — и это «почти» обожгло сильнее, чем любой поцелуй. Чонвон выдохнул, чувствуя, как внутри всё сопротивление тает, уступая место странному, пульсирующему ожиданию. Он больше не думал о собственном страхе — он хотел, желал, вожделел, и всё это вдруг показалось верным.       — Дай мне то, что от тебя требуется, и я награжу тебя за преданность.       Чонсон шептал слова ему в губы, и Чонвон, чувствуя пряное послевкусие от этого, только более терял голову. Он взглянул императору в глаза, силуэт вдруг расплылся перед его взглядом. Чонсон потянул его на себя, и Чонвон, окончательно теряя равновесие, не стал сопротивляться. А после произошло всё то, что заставило Чонвона окончательно растерять себя.       Пак Чонсон коснулся губами его губ, надавил ослабшей ладонью на шею — Чонвон вдруг почувствовал всю силу могущественного императора, — и язык протиснулся внутрь. Он целовал Чонвона мягко, всё больше добавляя сопротивления и упорства, и это не шло ни в какое сравнение с тем, что было в его снах. Губы Пак Чонсона были мягкими, осторожными в поцелуе, а язык, сунувшийся через зубы — настойчивым. Император медленно водил узоры на коже Чонвона, места касания горели, а он только больше этому отдавался, точно позволял Господину овладеть собой.       Поцелуй стал глубже, настойчивее, и Чонвон почувствовал, как слабость в ногах толкает его ближе, вынуждая упираться ладонями в плечи императора. Пак Чонсон поймал его запястья и, легко оторвав от себя, медленно, но безжалостно потянул вниз, заставив наклониться.       — Ты дрожишь, — почти улыбнулся он, но улыбка эта не коснулась глаз.       Чонвон хотел возразить, но губы снова были пойманы. Пальцы императора, скользнувшие от запястья к предплечью, потом выше — к шее, — легли на кожу так уверенно, что у Чонвона перехватило дыхание. Каждое движение было не спешным, но в нём ощущалась скрытая спешка, голод, который он пытался замаскировать под ласку.       — Господин… — голос сорвался, когда тёплые губы коснулись его скулы, а затем медленно спустились к линии челюсти. — Вы… слишком близко.       — Я всегда был рядом, Чонвон, — выдохнул он в кожу. — Даже когда ты думал, что это сон.       Его ладони опустились на талию, сжали её так, что Чонвон ощутил силу, не вяжущуюся с болезненной бледностью Господина. Ещё одно, чуть резкое движение — и он оказался притянут к краю ложа.       Чонсон, не разрывая взгляда, лёгким, почти ленивым усилием повалил его на спину, будто это было неизбежно. Чонвон упал на мягкие подушки, а горячее дыхание императора нависло над ним.       — Всё, что тебе нужно сделать… — Чонсон медленно раздвинул полы его одежды, кончиками пальцев скользнув по коже, — это отдать, что и так давно моё.       Чонвон зажмурился, но не оттолкнул его. Пальцы императора, цепляясь за каждую складку, продвигались выше, вырисовывая очертания его груди. Поцелуи, что вначале были мягкими, стали глубже, почти требовательными.       Где-то в их ритме появилось странное дрожание — и Чонвон вдруг ощутил, что дыхание Господина стало тяжелее, будто каждое движение даётся ему всё труднее. Он открыл глаза и поймал мгновенный, пугающий блеск в чёрных зрачках — нечто тёмное и голодное проскользнуло там, но исчезло, спрятанное за усталой полуулыбкой.       Чонвон не нашёл в себе силы оттолкнуть. Нечто неизвестное и в то же время знакомое было в этом мгновении. Всё происходящее Чонвону казалось верным и неправильным одновременно: он мечтал об императоре так долго, извивался, изнывал долгими ночами, пока сны изводили его, и хоть всё то, что он чувствовал тогда, казалось почти реальным, Чонвон знал, что не заполучит это наяву. Только сейчас он оказался достаточно смелым чтобы признаться, что если бы всё это продолжалось, он хотел бы застрять в своих снах навечно. Только бы с Господином. Только бы с Чонсоном.       — Когда мы были наедине, — император говорил медленно, немного сбивчиво, роняя слова на кожу Чонвона, — ты звал меня по имени.       Чонсон склонился над ним, его слова прозвенели у Чонвона в голове. Пальцы монарха поддели завязки на его одеждах — то лёгкое одеяние, которое он мог носить в столь знойную погоду, и Чонсон не спрашивал разрешения, когда рывком их равзязал. Сила, вдруг собравшаяся в теле императора, теперь не вязалась с его недугом. Впрочем, Чонвон уже был лишён возможности всё это осмыслить — лёгкая дымка вожделения окутала каждую клеточку его сознания, и отсюда не было выхода.       — Назови меня по имени сейчас. — Император распустил его одежду, и пальцем поддел ткань. Рубашка Чонвона отъехала, торс обдало горячим дыханием Пак Чонсона, когда он склонился и обронил дыхание на живот, и холодом улицы, всё витающем в покоях.       — Господин… — на выдохе вдруг бросил Чонвон. Он пожелал зацепиться ладонями хоть за что-то, но хватался только за скользкий шелк, не способный удержать его в реальности.       — По имени, Чонвон. — Пак Чонсон будто точно прорычал это и сильнее надавил ладонью на торс Чонвона, вжимая в простыни под ним. — Назови меня по имени, Чонвон, и ты станешь моим. Всё это время ты ведь этого хотел.       Император не спрашивал — он утверждал, и от этой настойчивости Чонвону кружило голову, будто в теле смешалось всё: снотворные благовония, алкоголь, который он никогда не пил, но лёгкое опьянение уже вскружило ему голову; запертые чувства и желания. Он вожделел императора — того прекрасного мужчину, не обделённого манерами, которого видел сейчас прямо перед собой, не в силах различить, было ли это сном или реальностью.       Всё это вдруг становилось неважным. Оставался только он сам, чувствующий, как оголялись все его чувства, потайные желания, и искусивший его Пак Чонсон, роняющий поцелуи у него на груди.       Чонвон не стал более мыслить, перед тем, как сдался — он просто поддался собственному пороку, и этим описал для себя всё.       — Чонсон… — на выдохе проскулил он.       Император отпрянул от его тела, обронив последний поцелуй на впадинку на шее. Когда Пак Чонсон поднялся, его глаза заблестели ясным блеском темноты, а губы расплылись в довольной улыбке. Он провёл ладонью от самого живота, вверх к груди и к шее, и Чонвон заметил, но не смог оценить, насколько острыми тогда кончались ногти Господина, точно напомнившие ему звериные когти.       — Это хорошо, Чонвон, — проговорил он глухо, с каким-то звериным удовлетворением, и звук его голоса будто отдался внутри Чонвона теплом и дрожью.       Но внезапно императора охватила мелкая дрожь. Он прикрыл глаза, стиснул зубы, тяжело задышал, а затем закашлялся — резким, хриплым звуком. Тело его, ещё секунду назад расслабленное, напряглось, как натянутая тетива.       Чонвон хотел было коснуться его, но в этот момент Пак Чонсон поднял веки — и Чонвон отпрянул: тьма в глазах теперь заполняла их целиком, вытесняя всё человеческое.       — Но всё ещё недостаточно, — голос императора стал ниже, глубже, будто говорил кто-то другой.       Его ладонь, что ещё недавно ласково скользила по коже, вдруг сомкнулась вокруг горла Чонвона, не давая вздохнуть. В этом движении не было той прежней заботливости — лишь власть, голод и безусловное требование.       Губы Чонсона снова нашли его, и поцелуй стал глубже, настойчивее. Чонвон чувствовал, как дыхание императора становится тяжелее, теплее, а пальцы всё чаще цепляются, словно боясь потерять контакт. И с каждой секундой он замечал — в нём самом не осталось ни тени страха. Только желание. Только готовность.       — Ты даже не понимаешь… — выдохнул Чонсон, касаясь губами его уха. — Насколько сильно я тебя жажду… насколько ты мне необходим…       Чонвон вдруг задрожал, но не от ужаса. Он хотел большего. И этот шёпот, насыщенный чем-то неестественно глубоким, заставил его тело отозваться быстрее, чем разум успел осознать.       Но вместе с этим в голосе Чонсона проскользнул другой оттенок — низкий, вибрирующий, чуть хриплый, будто к нему примешивался ещё один голос. По коже Чонвона побежали мурашки, но они не остановили его — наоборот, он ещё крепче вцепился в плечи императора.       Запах в комнате изменился — привычный аромат пряностей и благовоний вдруг наполнился чем-то тёплым, тягучим, чуть сладким, но с металлической нотой, как у свежей крови. Воздух стал тяжелее, теплее, и Чонвон почувствовал, что дышит уже ртом, ловя каждый выдох Чонсона. Император провёл ладонью от его груди вниз — медленно, как хищник, смакующий добычу, — и при этом его глаза, ещё мгновение назад обычные, начали темнеть, будто в них разливалась ночь. Чонвон смотрел в них и утопал.       Чонсон наклонился к нему снова, и в следующий момент Чонвон услышал шепот, в котором уже не осталось человеческой мягкости:       — Ты сам позволил мне это… теперь поздно отступать.       Атмосфера в комнате сгустилась, стены будто придвинулись ближе, и Чонвон, не понимая, что именно меняется, всё сильнее отдавался в руки императора, пока что-то в нём самом не начало тонуть в этой непроглядной, сладкой тьме. Ладони Чонсона обхватили лицо Чонвона, как будто боялись отпустить. Поцелуи стали глубже, настойчивее, с каждым разом забирая у него всё — дыхание, мысль, волю. Язык Чонсона скользил, тянул, подчинял, а руки медленно, спускались вниз по шее, к ключицам, к груди.       Чонвон уже не помнил, когда перестал сопротивляться. Просто что-то мягко растворило в нём все стены. Он тонул в этом тепле, в чужом дыхании, в чужой власти. Его пальцы сжали ткань на плечах императора, не в попытке оттолкнуть, а наоборот — удержать.       Чонсон склонился к его уху, дыхание обожгло.       — Хороший мальчик, — голос был тягучим, почти ласковым, но за этой лаской чувствовалась острая, опасная нота. — Отдай всё.       И вдруг это «всё» стало слишком буквально.       Руки Чонсона стали горячее, и в этом жаре была какая-то нечеловеческая плотность. Чонвон открыл глаза — он хотел видеть императора, даже если это вызывало в нём дрожь. Чонвон тогда ещё не знал, что уже растерял всю свою волю.       — Ты же не хочешь, чтобы я остановился?       Чонвон сглотнул, но язык не повернулся ответить «да» или «нет» — только беспомощный выдох сорвался с губ.       Чонсон вдавил его в кровать и простыни скомкались под ним, теряя его в складках, словно притянули тело Чонвона глубже. Весь мир сузился до этих рук, этих губ, этого взгляда, в котором голод уже рвал маску на части.       Император рывком избавил Чонвона от одежды, секундой погодя оголился и сам. Чонвон тогда не смог осознать, как быстро всё это произошло, неспособный судить, лишённый воли, он видел в этом только собственную невнимательность. Теперь они представли друг перед другам в своём самом уязвимом положении, и от внезапного осознания этого, всё в Чонвоне стянулось в тугой узел предвкушения.       Он снова коснулся его губ — и в этот момент запах в комнате изменился, стал насыщенным, почти дурманящим, как если бы стены пропитались им. За спиной Чонсона воздух словно дрожал, вибрировал. На миг Чонвон подумал, что видит за его плечами тёмные, почти прозрачные крылья, а кожа императора мерцает, словно под ней пробивалось что-то иное.       — Почти… — прошептал Чонсон, и в этом слове было столько голода, что Чонвон понял: если он позволит этому «почти» стать «совсем» — пути назад уже не будет.       Чонсон не спешил. Он, казалось, изучал его заново — каждый изгиб, каждую линию, каждый дрожащий вдох. Пальцы скользнули по щеке, задержались у губ, легко провели по нижней, словно проверяя, как быстро она поддастся. Чонвон поймал себя на том, что едва заметно тянется вперёд, жаждя коснуться, но тут же отдёргивает себя, будто осознавая — любое движение будет прочитано как согласие.       Император чуть усмехнулся, словно почувствовал этот внутренний разрыв, и наклонился, оставив лёгкий, почти невинный поцелуй в уголке губ. Но невинность продержалась лишь секунду — сразу за этим поцелуи стали глубже, медленнее, тянули его вглубь, лишая воздуха. Язык Чонсона двигался с уверенной неторопливостью, будто он заранее знал, что Чонвон всё равно сдастся.       Чонсон обнял его за талию, притянул ближе, и тела соприкоснулись всей плоскостью. Чонвон ощутил чужое тепло, плотное и странно притягательное, словно изнутри него тянули невидимые нити.       Он попытался отстраниться — не резко, а чуть, чтобы перевести дыхание. Но Чонсон не отпустил. Его руки сжались сильнее, а губы перешли к шее, оставляя влажные следы, от которых по спине пробегали волны мурашек.       — Ты дрожишь, — почти шёпотом сказал он, но в этом шёпоте было слишком много удовлетворения. — Не от страха же?       Чонвон хотел возразить, но вместо слов вырвался тихий, предательский звук, похожий на стон.       — Вот так, — Чонсон провёл губами по линии ключицы, чуть задержался, вдыхая. — Уже ближе.       Воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Запах — тот самый, сладко-пряный, чуть металлический — окутал его голову, делал мысли тягучими. Где-то в глубине сознания Чонвон понял: это не просто запах — это он сам, растворяющийся в чужом желании.       Чонсон медленно поднял взгляд, и Чонвон заметил: радужка стала темнее, а зрачки почти поглотили весь цвет. Он смотрел так, будто видел не только тело, но и всё, что под ним — желания, страхи, тайные слабости.       А потом зашелестели полупрозрачные, сожженные крылья.       И в этот момент Чонсон, всё ещё не отрывая взгляда, опустил ладонь ниже, задержавшись на бедре, и надавил ровно настолько, чтобы Чонвон перестал думать о чём-то, кроме этого прикосновения.       Чонвон судорожно втянул воздух, но даже он казался сладким, как яд. Чонсон будто утонул в нем, изучая каждую реакцию — как дергается уголок губ, как дрожит горло, как учащается дыхание. Его ладонь, тёплая и тяжелая, скользнула по бедру вниз, задержавшись на внутренней стороне, потом медленно обвела эрегированную плоть. Чонвон гулко заскулил от чувств, вдруг собравшихся воедино.       Чонвон уже не мог различить, где желание, а где подчинение — всё слилось в тягучее, неотвратимое ощущение, будто он попал в расставленные сети и даже не хотел выбираться.       — Так… хорошо, — выдохнул Чонсон, наклонившись к его уху. Голос стал чуть ниже, тяжелее, в нём проступали хриплые, почти звериные нотки. — Отдайся полностью…       Чонвон закрыл глаза, позволив губам чуть приоткрыться — и тут же ощутил, как их накрыли чужие, жадные, но всё ещё выверенно медленные. Поцелуй тянулся, набирал глубину, и в нём уже чувствовалась жажда, которая не имела ничего общего с человеческой.       — Чонвон… — его имя прозвучало так, что оно уже не было просто именем, а приказом.       Губы Чонсона скользили по коже Чонвона, оставляя за собой горячие следы. Император целовал его там, где этого не делал никто ранее, и всё это оголяло все чувства в Чонвоне — он медленно таял под губами Пак Чонсона. Его дыхание учащалось, переходя в негромкое, но настойчивое рычание. Пальцы скользнули по возбуждённой плоти, цепляясь за тонкую кожу, будто ища источник жизненной энергии — то, что ему так безумно нужно было.       Чонвон уже полностью отдался этому безумному вихрю ощущений, подчинённый не только страсти, но и темному, неведомому притяжению. Его руки обвили шею императора, губы дрожали, а тело горело и мёрзло одновременно — словно находясь на грани двух миров.       И вот, в самый момент, когда Чонсон приоткрыл рот, чтобы произнести что-то ещё, его лицо исказилось. Лёгкая полуулыбка сменилась звериным оскалом, глаза потемнели до чёрной бездны, в них вспыхнул алый огонь. Из-за плеч зашатались тёмные крылья — прозрачные и жутко красивые, словно сотканные из ночи и теней. Когти на пальцах удлинились, став острыми и хищными.       Голос, который теперь раздался, был уже не человеческим — глубоким, вибрирующим и властным:       — Ты отдал мне достаточно… но этого никогда не бывает слишком много.       Тело Чонсона дрогнуло, а кожа, казалось, стала словно пламя, излучающее жар и холод одновременно. Он наклонился к Чонвону, не отпуская его, и их губы встретились в поцелуе, полном обещаний, боли и запретной страсти.       Чонвон почувствовал, как его собственное дыхание перехватило, а сердце колотилось в груди безумно быстро. В этот миг граница между человеком и демоном растворилась.       Чонсон плавно вошёл в него — и в этом движении было всё: и власть, и жажда, и первобытная, древняя сила, которая теперь не могла быть сдержана. Тело Чонсона было тяжёлым и горячим, когда он медленно проникал в Чонвона, заставляя каждую клеточку дрожать от напряжения и наслаждения. Он словно растворялся в нём, одновременно бережно и безжалостно владея каждым сантиметром его существа.       Чонвон чувствовал, как ритм их тел сливается в единый пульс — глубокий, медленный, но с каждым движением всё нарастающий. Каждое движение Чонсона было продиктовано голодом, но и желанием не причинять боль, а наоборот — раскрывать, поднимать, вести к вершинам чувственного блаженства.       Чонсон чуть приподнял Чонвона, насаживая всё глубже на возбуждённый член, а сам Чонвон растворялся во всех этих чувствах, хватаясь за горячую кожу и скуля в плечо. Пальцы императора скользили по изгибам спины, словно оставляя невидимые следы огня. Чонвон ощущал, как мурашки бежали по коже, как его дыхание рвалось на короткие вздохи и тихие стоны, вырывающиеся, несмотря на попытки сохранить хоть каплю достоинства.       Взгляд Чонсона был пылающим и проникновенным. В нём читалась сила, власть, но и какая-то странная, болезненная уязвимость — словно он отдавал себя полностью, но боялся потерять контроль. Чонвон пытался осознать всё происходящее, но не мог.       С каждым толчком в груди Чонвона разливался жар, а разум начинал терять прежние границы, растворяясь в сладкой боли и наслаждении. Он понимал, что отдаётся не только физически, но и душой, и чем глубже они сливались, тем ближе становился тот момент, когда всё изменится навсегда.       И вот, когда дыхание стало прерывистым, голоса — смешанным шёпотом и стоном, а тела — единым огнём, Чонсон наклонился, чтобы прошептать ему на ухо:       — Теперь ты мой. Собственность, какой всегда был.              Чонвон ощутил, как в этот момент пространство вокруг словно содрогнулось, а в груди разлилось странное, незнакомое чувство — смесь сладости и опасности.       Он позволил себе погрузиться в этот миг, зная, что дальше уже нет пути назад.       Тело Чонсона стало словно раскалённым металлом, каждое движение было взвешено и неумолимо. Он сжал Чонвона за шею, пальцы впились в кожу, холодные и крепкие, но сдавливающие дыхание. Взгляд демона горел алым огнём, а рот издал глубокий, хриплый рык, который разрезал тишину комнаты.       — Отдай мне всё, — прошептал он, и в этих словах звучала не просто просьба — это был приказ, требующий абсолютного подчинения.       Чонвон ощущал, как лёгкие сжимаются под тяжестью этих пальцев, и воздух становится всё более редким, словно с каждым вздохом мир вокруг сужается. Но внутри, среди этого удушья, горела пульсирующая волна, которую невозможно было остановить — желание, боль, страсть и страх сплелись в едином порыве.       Он уже не думал, не сопротивлялся. Всё сопротивление было сломлено давным-давно, как хрупкий лёд под жарким дыханием демона. Его тело, дрожащее и наполненное огнём, сливалось с плотью Чонсона, отдаваясь каждому толчку, каждой жесткой ласке.       — Ещё… — хрипло вымолил Чонсон, на мгновение ослабляя хватку, чтобы дать Чонвону вдохнуть, — я хочу тебя полностью. Я заполучу тебя всего.       Чонвон только приоткрыл рот в полустоне, глаза налились туманом. Внутри всё взрывалось: яркое, горячее, дикое наслаждение, которое рвалось наружу, но в то же время губило его изнутри. Каждая клетка тела звала к свободе, а каждый вдох приносил новую порцию боли и восторга.       Император толкал глубже, сжимая тело Чонвона, как будто пытаясь втянуть в себя всё его существо. Губы укусили шею — не просто в поцелуе, а жадно, болезненно, оставляя шрамы от зубов, будто знак принадлежности.       — Я заберу всё, что ты можешь мне дать, — прорычал он, и его голос стал ещё темнее.       Чонвон почувствовал, как мир вокруг уходит — исчезают звуки, запахи, даже время. Остаётся только этот жар, эта теснота в груди и тяжесть рук, сжимающих его горло. Его тело неукротимо отзывалось на каждое движение, жаждя продолжения, растворяясь в этом диком единении.       Демонические крылья Чонсона развернулись за спиной, заполняя комнату густой тенью. Их тьма словно живая, окружала их обоих, создавая мир, где были только они и этот страшный, прекрасный ритуал.       — Сейчас, — прошептал Чонсон, сжимая шею с новой силой, — я возьму от тебя всё.       И в этот миг губы его сжались на шее Чонвона, будто перерезая последние нити дыхания. Чонвон почувствовал, как сознание начинает плавно скользить за грань — тяжесть на груди, горячая пелена на глазах, кровь, бурлящая в висках. Но даже на пороге тьмы его тело отвечало на прикосновения демона с дикой страстью, с готовностью отдаться без остатка.       Чонсон двигался быстрее, каждая волна была острой, пронзительной и неизбежной. Его дыхание — прерывистое, хриплое, наполненное диким голодом — заполняло пространство между ними.       И вот, в момент, когда Чонсон достиг предела, его тело сжалось, и через него пронёсся взрыв — мощный, яркий и разрушительный, как вспышка молнии в ночи. Он вдавил Чонвона глубже в постель, удерживая руками и шею, не позволяя даже вдохнуть.       Чонвон сжал зубы, пытаясь удержаться, но лёгкие были уже почти полностью лишены воздуха. Его сознание помутилось, окутанное темнотой и жаром одновременно, и перед глазами вспыхнули образы — лицо Чонсона, эти глаза, полные алого огня, и ощущение абсолютного единения.       Тело под ним дрожало, вздрагивало, отдаваясь последним толчкам — не только плотским, но и энергетическим, словно сам дух Чонсона забирал всё, что оставалось в Чонвоне, заполняя пустоту внутри себя.       И тогда — в самом пике, на грани сознания — Чонвон потерял хватку. Тьма накрыла его, и он погрузился в бездну сна, оставив позади боль, страх и даже желание.       В комнате остался только мягкий шепот, смешанный с отголосками дыхания и едва уловимым звуком трепещущих крыльев.

⋆ 𓂃 ✴︎ 𓂃⋆

      Чонвон проснулся в своей комнате, обременённым рывком поднимаясь в постели, чувствуя, как на висках застывал холодный пот. Он проснулся от своего гулкого вздоха, будто резко поднялся из-под воды. Он тяжело дышал, хватался одной рукой за простыни, другой — за свою рубашку, неприятно сдавившую шею. Горло саднило. Если бы Чонвон мог посмотреть на себя, увидел бы, как широко оказались распахнуты его глаза. Вокруг был сероватый рассвет, дрожащий кислород, зябкий воздух, сочащийся из окон, и зыбкие ощущения растворяющегося сна.       Он почувствовал, как защемило конечности, как слабостью отдалось всё его тело, а когда он попытался пошевелиться — раздалась болью и голова. Чонвон согнулся от дискомфорта, промычал что-то совсем невнятное, а когда смог найти в себе силы это преодолеть, выпрямился и с ужасом осознал собственное положение. Солнце ласкало лучами его открытые от одеяла босые ноги, где-то вдалеке щебетала неуёмная птица, и то, что он ранее принял за привычный серый рассвет, было уже началом дня.       Чонвон ужаснулся, но когда поторопился соскочить с кровати, пожалел о собственном решении. Поясница отдалась тянущей болью, и всё в его естестве гудело. Всё, что было с ним прошлой ночью, — сон?       Чонвон точно помнил Господина, его нездоровый вид. Он помнил, как император целовал его, как медленно кусал, оставляя вмятины на его коже — Чонвон подбежал к воде в миске, чтобы их увидеть, но они не появлялись багровеющими напоминаниями, — он помнил просьбу звать его по имени, помнил, как это ощущалось неправильно на губах. И помнил, как Пак Чонсон любил его — скоро, грубо, надавливая на шею и прерывая кислород.       Эти сны становились хуже — более правдоподобные, точно это происходило с ним. Точно всё это было реально.       Чонвон заскулил, остановившись на месте. Ломота в теле не давала ему возможности скоро одеться, и он хорошо осознавал, что у него более не было времени. Император точно просил уже заточить для него ножи — Чонвон был уверен, что его проступок непростителен. Какой слуга мог опаздывать без веской причины?       Спотыкаясь, всё чувствуя тягучую боль внизу живота, Чонвон выбежал из своей комнаты. Он добрался до покоев господина, сбиваясь с толку и дыхания, и всё для того, чтобы стражники нелепо покачали ему головой. Господин проснулся ещё некоторое время назад и ушел самостоятельно. Чонвону посоветовали искать императора в саду.       Он сорвался на бег, ещё точно не зная, что скажет в своё оправдание. Вспоминать свои сны он не должен был — это бы значило для него провал, — но Чонвон всё не мог вразумить, отчего впервые в своей жизни проспал. Он уже пересчитывал все возможные варианты собственной кончины, когда вбежал в императорский сад, и только тогда вспомнил истинное. Господин был болен прошлым вечером. Неужели он оставил его? Или Чонвон просто не помнил, как вернулся из покоев? Он не осознавал, когда провалился в сон, не сумев для себя найти воспоминаний, и даже для Чонвона, ничего не смыслящего в оценке происходящего, это казалось невозможным и никак не вязалось с чем-либо объяснимым.       Чонвон был точно уверен: пока он бежал на поиски господина, он мог потерять голову во всех смыслах. Сейчас отчего-то угроза показалась ему доподлинно реальной.       Он выбежал на улицу, холодный горный воздух обволок его, и Чонвон поёжился. Он согнулся, пытаясь привести дыхание в порядок, а, выпрямившись, окаменел. Он уставил взгляд перед собой, замерев, точно не мигая, и всё в его теле наполнилось дрожью. Чувства эти ему показались похожими на то, что он испытал прошлой ночью — как велящая пелена нисходила на него откуда-то сверху забирая волю.       Император Пак Чонсон был в полном здравии и выглядел вполне жизнерадостно, держа под руку юную даму и улыбаясь ей, указывая на свои владения. Они говорили о чём-то, осторожно увлекая друг друга рассказами, а Чонвон замер в стороне. Он ощутил это неописуемую волну чувств, пробравшуюся сквозь него, когда сперва господин перевёл свой взгляд, а после и юная дама посмотрела на него.       Растянулось всего мгновение, когда их взгляды налились непроглядной темнотой и вокруг сгустился туман. Пак Чонсон величественно подозвал Чонвона жестом, а Чонвон, не ощутив воли, тут же подчинился, подойдя так легко, словно и не чувствовал своего тела.       Только после в искусственном сумраке блеснули острые клыки, махнули полупрозрачные крылья: его — тёмные, словно вуаль самой ночи; её — бордово красные, будто разлитое вино, и Пак Чонсон прошептал низким, повелительным голосом, в котором будто мешалось два: «Позволь нам забрать всё, Чонвон».       А Чонвон только уже понимал: этой ночью ему во снах явится и женщина. Ведь в конце, дьявол всегда забирает всё.