Две трети волшебства [Rebooting Edition]

«Я постоянно читал книги, и общежитские считали, что я собираюсь стать писателем. А я не собирался становиться писателем. Я вообще не собирался становиться никем».

Харуки Мураками, «Норвежский лес»

•°ᝰ◇ᝰ°•

      Жил-был человек, получил свой век...       Брáва, Карýзу.       Би́не, Гáджика.       Молодец... Бакалавр.       (...недоучка с цыганскими корнями.)       (ЗАТКНИСЬ! Никакая ты не цыганка!)       (Чёртовы стереотипы, а ну брысь...)       Вздо-о-о-ох.       (Внутренний голос, скрипучий, бывает жесток, и спорит, тож ему, сам с собой...)       (Трезвый зато!)       Очередной год подходит к концу, Дрáго, но жизнь только начинается.       Так или иначе, у тебя есть всё, о чём ты когда-то — нет, не мечтала — задумывалась, и концовка всей истории, пока ещё, открыта, никем не закольцована — выбор за тобой, что будет дальше: затеряться здесь, радоваться приобретённому покою, или, считай, в один вечер вновь сорваться в бега, рискуя растратить все деньги из личных накоплений, мельком повидать остальную Европу.       И, очевидно, ты снова выбираешь первое, не изменяешь себе, как здравая эгоистка, пока это откровенно не вредит лично тебе и узкому кругу близких — как учил, одним из первых жизненных уроков, отец. А зная, с какой завидной лёгкостью ты отпускаешь людей, можно сказать, что друзей у тебя, по сути — нет, а соответственно нет и тех, кто мог бы действовать на нервы, открыто осуждать твой стиль жизни, давать непрошенные советы.       (Твои поступки — твои ошибки, и только твои, и какое кому-то вообще дело до указок, что да как, другим?)       Чужое мнение, говорится как, цени, но, будь добра, не следуй за вспыхнувшим азартом слепо, хорошенько думай головой, если хочешь остаться в выигрыше — жизнь человеческая сама по себе чем-то похожа на ставку, знаешь ли, а Судьба с Фортуной — подружки, на верхних рядах сидят, шушукаются и хохочут: они знают, как стасовать имена жокеев на табло, каких лошадок столкнуть с трека ипподрома.       (Хм? Может, светло-серую? Аль пегую?)       (Ха. Дамам плевать на масть.)       О как.       А не ты ли, как раз, с полночи, пересев на четвёртый по счёту поезд, похожую по описанию картинку рисовала — запечатлённый «Закат карьеры», стилизованный под фотореалистичный, но фальшивый снимок?       (И субтитры на нём прописаны на русском.)       Ты же не хотела бы оказаться на месте той вороной кобылы, споткнувшейся на максимальной скорости, впоследствии сломавшей ногу дважды, только потому что твой хозяин был чертовски уверен (...так ли?), что ты пересечёшь черту быстрее чужого жеребца?       Нет?       (А падение было красивым.)       Ты не любишь (...разумом и сердцем ненавидишь?) скачки?       Ах.       То-то же, Бакалавр.       То-то же.       Понимаешь, никто — тем более, сейчас — не принуждает участвовать.       (Выбирай спокойно. )       (И вдвойне радуйся тому, что дали. Что дают. Что имеешь. Что — теперь — зарабатываешь.)       Вздо-о-о-ох.       Эуджения. Ты опять забыла таблетки выпить?       Шутка.       Но что правда, то правда: беседы с самой собой — то мысленно, то вслух — бывают полезны, но выматывают жутчайше — перегревают мозг, ровно события на дню, отчего и непись снится всякая, дурацкая.       Бр-р-р... ух.       Наконец-то дома.       (Дома?..)       (Дома.)       Хорошо, что у батры́на не хватило пропитанного водкой и цýйкой ума позволить его столь же недалёким друзьям нагло растащить всё нажитое имущество — и бессовестно разменять загородную, добротную усадьбу на (будь то исполнимо) столичную однушку, не вынося всей этой ностальгии.       (Где — Бухарест, а где — Констанца, спрашивается?)       (Однако же — вот, в чём соль с сахаром путан. Где-то — между, рядом иль околь.)       (Где-то — на затерянном меж виноградных полей участке, что не найти без карты.)       Самое место, чтобы пересобрать свою личность с нуля; заново сложить мозаику из имеющихся, надтреснутых, неумело спаянных витражных кусочков; притвориться — нет, для малой родины стать — никем, блудным рóмани, разворошить бывшее семейное гнездо по отцовской линии, словно домовому сычу (или, на то пошло, рыжей вечéрнице), привести чердак в должный, аутентичный (бес)порядок.       Конечно, ей не шибко хотелось собственными руками переписывать незаурядную биографию семьи. Но, увидев тогда, как с лиц дяди и отца, примирившихся (старшего и... среднего) братьев, сошла хмурость, как разгладились заметные морщины, она с тяжёлым вздохом приняла ключи, прекращая вековой спор о продаже участка.       И через пару лет они, как ни странно, пригодились, как и переоформленные в помощь документы, и выбитое не без бюрократичного труда двойное гражданство под рукой, когда в грудной клетке поселилось чувство, что в Петербурге — лично ей — искать, ловить больше некого, нечего, но и сжигать мосты дотла ни в едину мысль не закрадывалось.       Избавлению от социального ярлыка, узаконенного людьми национальностью (как документы на каждый чих — обязательной формальностью: люди, люди, люди... тц, так похожи на людей — выискивают «породность» там, где быть её не может), она обязана разбавленной крови́: ни по правому, ли левому колену точную пропорцию не посчитать, а все генетические тесты — отписка по большей части. И в глаза не упрекнёшь, какова ведома линия — ядрёна горячая смесь.       Но не как у любого да другого, чьих родителей обстоятельства (а для кого-то Судьба, Афродита — или госпожа Венера — и Фортуна) свели с, так-то, неблизких уголков земного шара, кого едва не потеряли на границе стран: отец сказывал, что схватки у её матери начались на пути в Санкт-Петербург, в летнюю грозу, разбушевавшуюся не на шутку. И что бы себе надумала бабушка, не будь покойной? А (не родившийся) младший брат?       (Ой-ей...)       Пара, молодые, глупые аль отчаянные, из дому бежали со скандалу — отец, хоть и имея водительское удостоверение, украл... так сказать, ненадолго позаимствовал машину деда — «Даю́ Легáнзу», неизвесть откуда и как старым алкоголиком добытую за — на тот момент — имеющиеся сбережения, что и по сегодняшний день стоит в — убранном — гараже, бережно уберегаемая от пыли запасным брезентом. Как в заброшенном музее.       Следы крови впитались в бежевую обивку заднего сидения и навряд отстираются дочиста (...уже пытались), проще заменить на новую — тридцать лет прошло. Может, просто кажется, а может, то ли пословица, то ли поговорка, гласящая «... если ты родился в седле, но это вовсе не означает, что ты должен верхом же и сдохнуть», как-то вычитанная у Терри Пратчетта, в эдак контекстной трактовке принимает что ни на есть буквальный, культурно-ценный смысл. Неиронично.       Детско-подростковое увлечение лошадьми и верховой ездой невольно провело перпендикулярный интерес к автомобилям и мотоциклам — и если бы не мотоциклетные права, получить которые сама же и рвалась, она, возможно, попробовала бы примерить на себя шкуру таксиста в свободное (обычно — ночное) время, что остаётся вместо того, чтобы перебирать родной металлолом в автосервисе промасленными пальцами. Чем бы дитя... есенинская юдоль... не тешилась...       Что ей хоть и близко, но далеко не восемнадцать, не забывать помогает больная поясница и в своей мере убитые суставы ног — спортивное прошлое с щепоткой настоящего, чтоб его, напоминает о себе каждый грёбанный день. И не то чтоб оно останавливало: когда-нибудь да найдётся свободное лето, чтобы — в качестве (не)маленького эксперимента — засесть за реставрацией железной светло-серой кобылицы. И смелость, чтоб сдать на права разок второй...       Фьють-фью...       А когда у неё в последний раз был отпуск? Нет, нет, до этого, первого, если не последнего — НОРМАЛЬНЫЙ отпуск?       Щёлкает припасённый в аптечном контейнере блистер, одна таблетка. Лимонный леденец без сахара приятно кислит, тает под языком, клацает о сомкнутые зубы, и, размываясь слюной, приносит слизистой мягкого нёба хотя бы немного блаженного, лекарственного покоя при сглатывании — притупляет раздражение на короткое время. Который раз подряд, неважно, в какой сезон: с возвращением из Санкт-Петербурга в Констанцу, она обязательно умудряется подхватить лёгкую простуду, самое обычное ОРВИ, что — спасибо на том — проходит за пару-тройку рабочих будней.       Северный Лондон, случается, так ревнует своих воспитанников, какой чести, признать, достоин не каждый — бывший — студент, проживший бакалавриат, зарывшись в учебниках, чтобы, успешно пройдя на магистратуру, добровольно забрать документы неделю спустя. Продолжение обучения, выше по ступенькам, погружение в науку, для никому, кроме вас самого, ненужной галочки, и по профессии, осточертевшей за четыре предыдущих года, — не то благо, на которое она мечтала бы тратить молодость, покуда закулисами бесконечной учёбы есть свобода, есть, мать его, жизнь.       В кое-то веке она прислушалась к словам отца, второму жизненному уроку: гуляй, путешествуй, пробуй, ходи зигзагами, кругалями — по картам, по ориентирам, по памяти, — ищи свой путь, ищи себя, пока в глазах горит азарт прежний, пока сердце неровно стучит, пока не получится распрощаться, даже если прощаться не с чем, не с кем. Разве что не с собой же. Чтобы как-то запомнить короткий миг на этой, единственно поистине живой, планете.       Сожаления? О чём вообще речь? Никаких. И ни о чём.Вот здесь — подпись в уголке договора, каллиграфичная, уже под собственными словами. Вон там — нечаянно капнувшая чернильная точка, расплывшаяся. Каков смысл плевать в собственную-то душу, соглашаясь? Но-но, справочка: а что такое эта ваша, так называемая, душа, как не байка рацио, разума, проекция мозга, обманкой маскирующего узкие рамки личности, прописанной нейронным кодом? Романтизация, всяко излишняя, увы, не конёк, и никогда им не была — спина слаба, отбита и прогнута, уж поздняк объезжать, — несмотря на витиеватую манеру речи.       Если разобраться, человек — не иначе, чем прекрасно обучаемая машина для выживания генов, как и любой живой организм от мала до велика, доживший до двадцать первого века, рабом большого взрыва будучи; с единственно ма-а-аленькой разницей — хомосапиенс лишён толковых инстинктов, присущих животным, одарён одними рефлексами, с малых лет программируемыми привычками. Отсюда больша-а-ая, насущная проблемка: бесконечный поиск смысла жизни, вбитый в бедную голову близким окружением. А истинному смыслу жизни — в рамках праведных законов, норм морали — что? Правильно. Не бывать. Многие, взрослея, сворачивают, сдаются, не находя места, куда же податься, перестают чувствовать внутренний компас. Замкнутый круг, получается.       Но есть одна истина: все дороги ведут в Рим; в Рим метафорический — тот, что для каждого свой, неповторимый. И, выходит, под него невольным образом заново сочиняется сказка о путешествии в Изумрудный Город, в которой Оз (...мудрый Гудвин — обойдясь без ярых споров и восклицаний о воровстве авторской идеи), великий и ужасный, фокусник, паяц и неповторимый шарлатан — никто иной, как вы. Да-да, вы-вы. Вы. Вы — и есть новый, юный аль возрастной (...но главное, чтобы не бальзаковский, ярлыка во избежание), главный герой. А звать вас как — набор букв неважен, псевдонимы меняются как перчатки, по настроению, в любой момент. Писанный эгоист, к удаче своей избежавший стремительного крушения воздушного шара. Одинокий творец собственных иллюзий, коль отказываетесь следовать чужим.       Ловкость рук — и вся надежда на природную гибкость покамест не свихнувшегося ума — и никакого мошенничества.       Заезженно до одури, снова-таки, сочится горькой (...отравой!) романтизацией. Однако... со вкусом?       На календаре — первый день зимы, кстати говоря.       Что ж. Здравствуй, декабрь. Не щедришься ты на снег.       Стрелки часов в зале показывают полдень, а она до сих пор на чемоданах, как привокзальный.       ...а зайти-ка бы в лавку — вещи подождут.