Быть полезным

Когда это случается в первый раз, Олег думает, что ему всё приснилось. Тихие шаги, мягкий шорох пижамы, когда ночной визитер неуверенно переминается с ноги на ногу возле кровати, робкие прикосновения, почти невесомые. И, в неярком свете бра над его кроватью - Олег зажигает, собирается спросить, в чем дело, - Серый выглядит таким потерянным, несчастным, что у Олега ком встает в горле, и нет сил ни спросить, ни прогнать. А тот мотает головой только молча, и - выключает свет. Находит Олега наощупь, жмется к нему, ластится Ласкает ладонями плечи, мокро целует-вылизывает шею, сползает ниже. Олег не возражает, не касается сам, сминает простынь в пальцах. А тот ускользает - и из постели, и из комнаты, - пока Олег восстанавливает дыхание после. Словно и не было ничего. - Насчет вчера, - начинает было Волков за завтраком, и Разумовский напрягается. Отрицает, что выходил из комнаты после того, как вечером Олег отправил его спать, и тот заминается. Ладно, значит - приснилось. Зачем приходил? Да я уже и не помню, сам понимаешь - сон. Когда это происходит снова, Олег уверен, что ему снова снится. А раз снится - то можно не бояться спугнуть, можно притянуть к себе, целовать податливые губы, как когда-то давно, до того, как всё сломалось. Можно гладить в ответ, можно шептать на ушко, как сильно соскучился, можно - всё. Только его сновидение ускользает, не позволяя сделать себе приятно, снова само устраиваясь меж разведенных бедер, и опять сбегая сразу, едва доведя Волкова до разрядки. На третий раз Олег твердо намерен поменяться местами, потому что ну что это за игра в одни ворота, ему такое не по душе, тем более если это его сон, то какого черта? Его нежное сновидение, тихо всхлипнув, позволяет уложить себя на спину, едва заметно дрожит, когда Олег добирается до шеи губами, и напряженно замирает, стоит тому провести ладонью по паху - поверх пижамных штанов, но и так становится очевидным, как мягко под ними. - Какого черта? - интересуется Волков и включает свет. В синих глазах бликуют слезы. Вопросы снова застревают в горле, потому что расспрашивать кого-то столь очевидно находящегося на грани истерики - кажется жестоким и бессмысленным. И, пока Олег медлит, пытаясь решить, что со всем этим делать, рыжий трясущийся комок нервов пищит тихо "пойду к себе", и линяет в соседнюю спальню. - Серый. Ты снова приходил, - говорит хмурый невыспавшийся, да что там - вообще не спавший, Олег, когда тот заканчивает завтрак и собирается закинуть в рот таблетки. - Нет, - Разумовский отрицательно мотает головой. Щурится задумчиво, вскидывает на Олега нервный взгляд. - Этот, - он морщится. - Что он вытворил? - Ничего, - теперь очередь Олега отрицательно качать головой. Жаловаться Серому на домогательства от его тревожной субличности ему кажется каким-то неправильным. Разумовский смотрит с сомнением, но не настаивает на более честном ответе. Предполагает, что этот, обнаружив себя в темноте и в одиночестве, испугался и пошел искать Олега, чтобы рыдать в него. Чего еще ожидать от этого ничтожества? Тряпка не дает о себе знать пару недель, и Волков уже начинает думать, что тот и не явится больше, однако, когда они снова переезжают, в первую же ночь на новом месте его будят шаги босыми ногами по паркету. Олег выжидает, пока тот заберется в постель и только тогда выдает, что уже не спит. Набросив ночному гостю одеяло на плечи, обнимает поверх, чувствуя, как тот весь сжимается. - Нужно поговорить, - тихо, по возможности мягко, баюкая в одеяле. Олег не включает свет, но и так чувствует - тот начинает рыдать. И что с ним таким делать? - Я не сержусь, я хочу понять. - Понять? - сдавленно, дрожащим голосом. Олег уже почти жалеет, что решил полезть с расспросами, но он действительно хочет понять, какого черта происходит, зачем Тряпка таскается к нему по ночам, если сам ничего такого не хочет, почему сбегает и главное, что Олегу с этим делать. - Зачем ты приходишь? - спрашивает, усадив одеяльный сверток к себе на колени и мягко покачивая. Тот продолжает подрагивать и всхлипывать, и отвечает, когда Олегу уже кажется, что никаких ответов он не услышит. И вот честно - таких лучше бы не слышал. Он примерно догадывается, откуда в голове Тряпки могла взяться подобная дичь, о том, что они бесполезны, о том, что просто так о них никто заботиться не будет, о том, что, чтобы что-то получить - нужно что-то отдать взамен, а у них ничего нет, кроме собственного тела, и что Разумовский слишком гордый, чтобы себя предлагать, а Тряпке ничего, он потерпит, он сделает Олегу приятно за них обоих, чтобы тот и дальше оставался с ними, не бросал, ведь без Олега они не справятся, опять во что-то влипнут, и всё будет совсем плохо и страшно, ведь у них больше нет того, третьего, кто бы мог их защитить, и дальше Тряпка уже ничего не говорит, только рыдает и пытается высвободить руки из одеяла, и тычется Олегу в лицо, бестолково не то целуя, не то размазывая слезы, и Олегу остается только снова и снова повторять, что он его - их - не бросит, не оставит, и что ему за это ничего не нужно, ему важно, чтобы он - они - были в порядке, и понимает, - его не слышат, ему не верят. Его не знают и не помнят, вот что самое печальное. Для Тряпки не было ни общего детства, ни вспыхнувшей в юности страсти, Тряпка помнит какие-то темные и страшные эпизоды Серёжиного доолеговского детства, Тряпка помнит, что с ними делали в тюрьме, и Тряпка помнит, как Олег уже после Сибири держал их взаперти, как было одиноко и страшно, и непонятно, зачем он здесь и что дальше. И Олег не знает, как с ним себя вести. Он умолкает, утыкая его себе в плечо, продолжая обнимать и укачивать, и Тряпка еще порывается елозить мокрыми губами по шее, но Олег не реагирует, и тот прекращает - но не прекращает рыдать. Впрочем, и на это силы в какой-то момент заканчиваются, и тогда Волков замечает, что того уже не трясет, а вместо всхлипов он тихонько сопит ему в плечо. Утром просыпается Серый. С опухшим после рыданий лицом, со с трудом открывающимися глазами, воспаленными и по ощущениям - будто присыпанными песком. Закутанный в одеяло по самый подбородок, он возится, не сразу понимая, что он - в спальне Олега, а сам Волков обнимает его поверх одеяла, сквозь сон продолжая прижимать к себе. Впрочем, от его возни Олег просыпается, приподнимается на локте, смотрит внимательно. - Значит, этот ходит к тебе рыдать, - делает Разумовский вывод из своего плачевного состояния. Он не ждет ответа, выпутывается из одеяла - Олег сразу же его отпускает, - и выбирается из постели, трет и без того опухшие глаза. Как же отвратительно, Олег и без того должно быть не в восторге от того, что приходится возиться с ним и его бедами с башкой, а этот еще и спать ему мешает со своими истериками. И зачем только Олегу все это? Разумовский не спрашивал - сначала был слишком шокирован живым Волковым, и почти сразу - слишком придавлен чувством вины, чтобы о чем-то спрашивать. То пытался объясниться за Венецию, выпросить прощение, то - под таблетками, - ко всему терял интерес, и просто соглашался со всем, что говорил Олег. Когда есть, когда спать, когда принимать душ, таблетки. Переезжать, не спрашивая, куда и зачем. Не спрашивал - боялся спросить, - зачем Олег это делает. Думал разное. Пока Олег держал его взаперти - думал, что он таким образом хочет его изолировать, чтобы Разумовский не выбрался и не устроил новую кровавую баню. Может, хочет отомстить, наказать, может, понять, зачем. Может, таким образом хочет лишить возможности довести до конца то, с чем не справились целых пять пуль. И Сережа старался убедить его в том, что этого больше не повторится, что той его части больше нет, что он - для Олега - теперь безопасен. Покорно пил таблетки. И не просил выпустить. Когда Олег перестал его запирать, когда они начали переезжать с места на место, Сережа думал, что Олег ему все еще не верит. Старался быть тихим, не спорил, не задавал вопросов. Может, Олег поверит, что Разумовский ничего не задумал. Думать дальше было больно, потому что, если он прав, то убедившись в его безопасности, Олег сможет просто уйти. Но никакого морального права просить его остаться рядом у Разумовского не было. Он думал о том, что Олег мог все это делать в память о старой дружбе, и от этого было еще больнее, ещё невыносимее давило на плечи и так неподьемное чувство вины. - Мне жаль, что от меня столько проблем, - говорит, сжимая пальцами виски. - Ты не обязан возиться ещё и с истериками этого, в следующий раз просто... - Просто что? - обрывает Олег. Действительно, что? Выставить рыдать под дверью? Едва ли от этого будет спокойнее. - Я снова начну пить на ночь снотворное, - предлагает Разумовский. Зря перестал, пусть он потом весь день никакой, зато Тряпка не будет просыпаться в ночи и мешать Олегу спать. - Тогда этот не будет просыпаться, пугаться и идти к тебе реветь. - Или я могу ложиться с тобой, - предлагает Олег неожиданно для них обоих. - Он не будет пугаться, если проснется не один. Звучит логично. И, думает Олег, если Тряпка решит, что Разумовский всё уже делает сам, он не станет больше пытаться в эту сомнительную полезность. Отчасти, это работает. О том, кто из двоих обитателей одной рыжей головы подкатывается к нему во сне по постели, закидывает руки - ноги, Олег предпочитает не расспрашивать. Никаких больше поползновений, кроме объятий, нет - и ладно.