Милое сердцу

Он всегда был юн и прекрасен. Нет, не только потому, что был эльфом, я рос в Ривенделле и знал многих из них. Я узнал его, когда мне не было и тридцати, и даже тогда я посчитал бы его мальчишкой. Почти две тысячи лет не тяготили его шаг, не погасили лучистого взгляда, не отпечатались морщинами на лице, не успокоили вздорный нрав. Он нашел меня в Бри. Невзрачная одежда не могла скрыть его красоты и царственной осанки, грязь не могла замазать серебристый узор на луке Лесного королевства. Я сразу понял, что он ищет меня, хотя эта мысль ощущалась тщеславной. Быть целью столь дальнего путешествия столь прекрасного созданаия. Он опасался меня поначалу. Или, может, сомневался, как может оборванец быть наследником Исильдура. Я же, признаться, возгордился этим тогда и сам подошел к нему, сел за его стол. Высокомерие вспыхнуло в его глазах. Как я понял уже потом, он очень напоминал своего отца. Но когда тень Трандуиля Орофериона упала с его плеч, я узнал настоящего Леголаса. Его имя ласкало слух, я произносил его часто. Мне нравилось, и он, казалось, не был против. Впервые за годы на западе я мог называть и свое, ведь верил ему, он и так знал. И я верил не только потому что его послал отец, нет. Я просто видел его лицо и верил, безоговорочно, праведно. Он мог бы так легко обмануть меня, если бы захотел. Но он не хотел, попросту не мог. Его душе чужды были обман и грязь. Он вообще будто бы любил имена, запомнил каждое из моих. Или просто виной эльфийская память. Но наедине он всегда называл меня лишь Арагорном. Моя вера закалилась в бою, когда мы стояли спина к спине. Он был искуснее меня, спасал меня от тысяч стрел, но всегда неизменно шел за мной. Я просил его учить меня, и он учил. Его тетива пела, а волосы танцевали на ветру, незаплетенные. Я про себя удивлялся, как он еще не повыдергивал их об стрелы, пока ловко выуживал их из колчана. Но я просто знал, у него не может что-то идти не так. В какой-то момент я больше любовался, чем учился. Мы почти не расставались со встречи в Бри, и он не любил ночевать в пыльных ночлежках. Я и не подумал об этом, пока он сам не предложил уйти в лес. Он скучал по лесу, как по дому, хотя о доме говорить почему-то не хотел. Мы разбили лагерь подальше от дорог. Лагерь — сильно сказано, это была одна палатка. Я не хотел ночевать в разных, просто надеялся поговорить подольше, но ему сказал, что боюсь чащи. Он, конечно, не поверил. Но в ту ночь мы спали лицами друг к другу, ближе, чем когда-либо. А до сна развели костер, грелись, и он пел. Он улыбался, а светлые ресницы подрагивали, и мне так хотелось его обнять. Я надеялся, что он пел для меня. Я помню, когда впервые увидел страх в его чистых глазах. Когда брови взметнулись, а лицо исказил ужас. Он смотрел за мою спину. И я видел это, но почему-то не успел обернуться. Испугался сам, наверное, или просто, как дурак, уставился в красивое перепуганное лицо. Мгновение спустя я ударился спиной об землю, золотистые волосы хлестнули по лицу, и я оказался в тисках тонких, но могучих эльфийских рук. Мы прокатились по земле, спину больно царапнул корень, а голова закружилась, то ли от падения, то ли от свежего хвойного запаха мягких волос. Тяжелый орочий меч, вымазанный кровью и своих, и чужих, воткнулся в землю там, где я стоял секунду назад. Я и не знал до этого мига, как легко эльфийское тело; я почти не чувствовал тяжести на своей груди, и когда он вскочил, я лишь застонал, не то от боли в разодранной спине, не то от разочарования, что это милое сердцу бремя не может лежать на моей груди вечность. Орочья голова, брызжа черной кровью, свалилась рядом со мной под свист клинка и яростный крик. Я лишь оторопело глядел на него, всегда такого светлого, теперь исполненного гнева. Руки и одежды перепачканы кровью и землей, а брови сведены, будто отрубленной головы мало тому, кто чуть меня не убил. Потом, бинтуя мне спину, он долго извинялся. «Я неудачно тебя оттолкнул.» А я смеялся. Ты снова жизнь мне спас. Мы знали друг друга безмерно долго, хоть я и не знаю, согласится ли он со мной. Шестьдесят лет — в два раза больше, чем было мне, когда мы встретились. Мы разделялись нечасто, но в день, когда я и Гэндальф отвели Голлума в Лесное королевство, мое сердце болело. Я не знал, увидимся ли мы вновь. Он обнял меня дольше обычного. А я старался навсегда запомнить тепло его рук и мягкость щеки на моей щеке. Но судьба свела нас вновь. Скверная, злая судьба, которую сулил Мордор Средиземью. Но в минуту, когда я вновь держал его в объятиях, я забыл о всех бедах. Я лишь снова был дома, в Ривенделле, а мягкая ладонь снова гладила меня по волосам. Когда он вступился за меня на совете, юношеская гордость опять взыграла во мне, и я не остановил его. Может, раж грядущей битвы сделал меня наглее и моложе, а может просто его строгое милое лицо. Когда мы вернулись с новостями о безопасной дороге, а хоббит собирался с духом, я мог насладиться домом сполна, прогоняя мысли о потерянном времени. Я лишь старался чаще звать Леголаса с собой на прогулки, которые, он быстро понял, не были патрулем лесов, и крепче держать его за руку всякий раз, находясь наедине. Мы вновь ночевали в палатке, как много лет назад, но мне уже не нужно было врать о своем страхе леса. Он просто влезал в палатку вслед за мной, и мы говорили, а порой просто молчали до утра. Он улыбался и гладил мою ладонь. Эльронд позвал меня к себе как-то. «Я знаю, вы долго неразлучны с принцем Эрин Гален.» Клянусь, я вечно забывал о том, что он принц, хотя глядя на него и не поверишь, что об этом можно забыть. «Бок о бок вы прошли не одну битву, я знаю, что он искусный лучник и превосходный воин. Но все же он жил в колыбели Леса, не зная такой войны. Он совсем юн. Не знаешь её и ты, но все же я хочу попросить тебя. Береги его.» Мое сердце замерло. «Мы не знаем, кто возвратится с этой войны. Но Лесной король готов сорваться в бой с того мига, когда узнал, что его сын в Братстве. И я понимаю его — как может понять отца лишь тот, в ком тоже бьется отцовское сердце. Они с Леголасом похожи. Потому я знаю, принц бросится на смерть ради тебя. Не давай ему такого случая. Присматривай за ним, Эстель. Трандуиль просил меня, а я вверяю его тебе.» Я лишь кивнул. Но бремя на моей груди отяжелело. Я знал, что мы все могли не вернуться. Если драконье пламя омоет степи, извергнется вулкан Мордора или расколется сама твердь. Но я и помыслить не смел, что может не стать его. Когда Брего принес меня в Хельмову Падь, Леголас был первым, кого я заметил. Я спешил к Теодену, а боль застилала глаза и крутила желудок, но взгляд этих глаз приковал меня к месту. Неверие вдруг сменилось самым чистым счастьем и вновь потонуло в синих глубинах печальных глаз. Он взял меня за плечо, будто до сих пор не был уверен, что я живой, но я видел, что он хотел лишь расплакаться и обнять меня. То, как плачут бессмертные, разбивает сердце. Его слезы разбили бы меня всего. «Ты выглядишь ужасно…» В ответ я лишь рассмеялся, и в душе моей потеплело от его улыбки. Я глядел на него, и слова Эльронда болью отзывались под сердцем. У меня было столько случаев обнять Леголаса, прижаться к нецелованным губам. Но я не смел. Пока победа не будет нашей, не смел. Как мог он просить о таком, с чего взял, что я благоразумнее? Что и я не брошусь ради него на смерть? Я берег его не ради отеческого сердца Лесного короля. А ради своего, преданного, тоскующего. Не простившего бы мне его гибели, не позволявшего открыться, пока не выполню обещания. "Кажется, я что-то чувствую... Какое-то покалывание в кончиках пальцев. Оно действует на меня..." Я смеялся, глядя на их игру. Леголас множество раз видел меня пьяным, но не я его. Еще и от людского поила, которое он с таким недоверием держал в руках поначалу. Его лицо разрумянилось, а рассеянный взгляд будто видел горизонт. Но в игре все-таки победил! Он вдруг схватил меня за руку при всех и потащил за собой. В нем заиграло то, что я видел в бою, но здесь не было ярости, только пыл и азарт. Он почти вприпрыжку торопил меня, пока я ойкал, оглядывался и хватался за больную руку, тоже сморенный хмельным и жарой в зале. В парадном дворе, пустом тогда, он впервые поцеловал меня. Ворвался, как морской ветер, как птичий крик в ночи, как солнце сквозь раздвинутые шторы. Дыхание потерялось в груди, и я остолбенел на несколько мгновений. Этого промедления хватило, чтобы теплые губы отнялись от моих, а потерянный синий взгляд метнулся к моим глазам. Я выдохнул его имя, тихо, торжественно. Весь хмель будто вышел из тела на холодном ветру, но я лишь пуще опьянел. И я не удержался, я стиснул его в объятиях и поцеловал в ответ. И это было бесконечно. Он гладил мою спину руками, которые я в порыве чувства прижал своими, прикрывал глаза, послушно подставлял губы и щеки. И я не верил, что это явь, и все не мог отпустить.