Безликие

Солнце било в глаза, нагревая пыль рыночной площади. Рука матери, липкая от пота, крепко сжимала маленькую ладонь Алана. Воздух густел от всевозможных запахов рыночного простора, но над всем этим царил один запах – резкий, зовущий: аромат свежей крови, стекавшей с мясных туш. Он перехватывал дыхание, гипнотизировал. Сердце Алана колотилось чаще. Пальцы матери ослабли на миг – и он вырвался, как стрела, метнувшись сквозь толпу. Юркое тело проскользнуло под грубой телегой, проскочило между ног торговки, не замечая окриков. Вот он – прилавок мясника, заляпанный бурыми подтёками. На краю, на грязном дереве, лежала печень – сизый, жирный лоскут плоти, блестящий под солнцем. Его рука молнией метнулась вперёд. Холодная, отвратительно скользкая масса оказалась в его пальцах; липкая слизь мгновенно проступила сквозь рукав рубашки. Не думая, он рванул прочь, в тёмный зев переулка, где царила сырая прохлада и запах немытого камня. Он рухнул на корточки в грязь, спина ударилась о шершавую стену. Голод, острый и нечеловеческий, сжал горло. Зубы впились в прохладную плоть. Тёплая, густая, медно-солёная волна хлынула ему в рот, заливая язык, горло. Он не жевал – рвал упругие волокна клыками, с жадностью глотал куски под мерзкое, влажное чавканье, прерываемое хриплыми всхлипами. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза… Глаза превратились в две абсолютно чёрные, бездонные пустоты. Они не отражали света, лишь поглощали тусклые лучи, пробивавшиеся в переулок, как провалы в иной, чуждый мир. И вдруг свет померк. Над ним сгустилась тень, накрывшая его и окровавленную добычу. Он замер, не поднимая головы, кожей ощущая присутствие матери. Его собственные глаза открылись – резко, широко, впиваясь в серый потолок камеры. Все кусочки памяти в голове встали воедино, он вспомнил всё. С тех малых лет до того, как он в поисках отца попал на этот остров и был схвачен чистильщиками. Образ матери стоял будто пеленою в его глазах. Алан прекрасно вспомнил тот злосчастный день на рынке и то, как сложно матери было воспитывать его. Он понимал всю ту боль, через которую проходила его мама. Она знала и не отреклась. Носила его тайну как свой крест. Видя чудовище, называла его сыном. Их бремя стало общим. Жжение солёной влаги выступило на глазах. Ни одной капли, ни одной слабости в пищу системе. Соль сожгла глаза, но не пролилась. Поддаться чувствам – это означало опустить руки, сдаться. Подстроиться под грязную систему унижения и боли в лице Кавки. А этого он допустить не мог. Решение закалилось в нём, холодное и острое: *Свобода или смерть* в подземельях проклятого острова. Третьего не дано. Тот же медно-железный привкус стоял на языке, горький и реальный, как память о переулке. Перед ним, безжалостно яркие, горели синие цифры табло: “00:00:34”. Внутри грудной клетки, под кожей, раздался сухой, скрежещущий скрип – будто невидимые шестерни в его ребрах провернулись насухо. Знакомый голод к плоти взревел, знакомый и яростный. Но под ним, глубже, нарастало что-то новое – слепая, всепоглощающая тяга, требовавшая неизвестного, неимоверного. Раннее утро. Кабинет Кавки. Он изучает безупречный отчёт Маркуса (схемы, логистика, показания «Чистильщиков», отсутствующие данные шлемов объяснены повреждением). Рядом лежит заключение Лаборатории 4: «Образец "Пепел-731". ДНК-профиль: 100% соответствие архивным данным образца В-731. Следы ВВ Х-класса, совпадающие со взрывом в коллекторах. Токсикология: следы ускорителей горения. ВЫВОД: Образец уничтожен в результате детонации». Кавка молча кладёт отчёт и анализ в папку с грифом “Инцидент 731 — ЗАКРЫТ”. Его лицо — каменная маска. *Мысль:* «Безупречно. Слишком. ДНК... мог быть взят из архива тканей. Но... доказательств нет. И Маркус слишком ценный инструмент... пока». — Он нажимает кнопку: «Командир Вейл. Отчёт принят. Инцидент исчерпан. Возвращайтесь к стандартному патрулированию Секторов». Взгляд Кавки скользнул по мерцающим экранам Галереи Сломленных, остановившись на Камере 12. На мониторе Алан замер; его глаза, узкие щели, неотрывно впивались в сияние табло. Тишина в камере висела плотным, удушающим газом ожидания. Беззвучным, точным движением он коснулся кнопки микрофона; его голос прозвучал в эфир чистым и холодным: «Активировать протокол “Зверь в клетке”. Объект В-4321 – в камеру стимуляции». В камере Алана цифры сменились на “00:00:00”. Резкий визг открывающейся двери ворвался в тишину. Одновременно магнитные браслеты на его запястьях с глухим механическим щелчком и костяным хрустнувшим звуком сомкнулись друг с другом, сковав руки перед грудью. Боль пронзила суставы. Алан вскочил на ноги, тело напряглось, как тетива. В проёме возникли четыре безликих силуэта в масках цвета запёкшейся грязи. Один из них плавно поднял компактный пульт с выступающими контактами; его голос, лишённый интонации, прозвучал из-под маски: «Правило помнишь. Не сопротивляйся». «Хотите меня сломать?.. Превратить в марионетку?» — голос Алана был хриплым от ярости. Он рванулся вперёд, тело напряглось для броска на ближайшего охранника. Но надзиратель был быстрее. Почти незаметным движением большого пальца он нажал синюю кнопку на пульте. Магниты на лодыжках Алана громко жужжа, сомкнулись с гулким ударом. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело ударившись о бетон. Прежде чем он смог вдохнуть, охранник ткнул другую кнопку. Разряд... Не просто боль... Взрыв молнии под кожей. Каждый мускул свело неконтролируемой судорогой. Тело Алана выгнулось дугой, билось на холодном полу в немом, рваном конвульсивном танце; слюна стекала струйкой изо рта. Звук хрипящего дыхания заполнил камеру. Только когда конвульсии начали стихать, превращаясь в мелкую дрожь, в динамиках щёлкнуло, и раздался ровный, бесстрастный голос Кавки: «Достаточно. Введите его». Двое охранников втащили Алана на ноги. Скрежет костей под броней прозвучал приглушённо. Голос одного из них, плоский, как сигнал сирены, прорезал тишину: «Попробуй ещё раз — и магниты сломают тебе запястья. Сопротивление — бесполезно». Они двинули по коридору Галереи Сломленных. Запах остался прежним: озон, сладковатый гнильцой антисептик и под ним — едкая нота страха, въевшаяся в щели старого кафеля. Камера 11 зияла пустотой. Дверь распахнута; следы на полу — не крови, а едкой зелёной слизи. Женщины не было. Тишина после немого крика — страшнее самого крика. Поворот в Сектор-А, Северное крыло. Воздух холоднее, чище, безжалостнее. Стены — гладкий белый полимер. Голод Алана пульсировал, сливаясь с тягой к плоти в единый, нытый вой. Он стиснул зубы, чувствуя, как клыки режут дёсны в кровь. Контроль висел на волоске. Навстречу – четверо. Двое в стерильно-белых халатах, маски – зеркальные щиты, отражающие искажённый свет. Двое охраны – будто клоны в броне. Они везли что-то на каталке. Человека? Тварь. Привязана толстыми кожаными ремнями, пропитанными бурым потом и чем-то кислым. «Только не на Лесоповал!» — хрип вырывался из перебитого горла. — «Кавка... клялся! Я... Ценный экземпляр!» Они шли мимо, не замедляя шага. Медики смотрели сквозь него, охранники подталкивали каталку, словно груз ящиков. Пустота. Пересекаясь в пути, Алан увидел: кожа – ало-багровая, как свежий ожог, местами сползала лохмотьями. Жёлтые пузыри язв на шее, сочащиеся зеленцой. Левая глазница пуста. Правый глаз – выпученный шар, дёргающийся в такт крикам на истончённых нервах. Рот – кровавая щель с обломками зубов. «Ценный... экземпляр...» — бред стал монотонным завыванием, пока каталку не утянуло за угол. Эхо завывания осталось в белом коридоре. Сектор-А. Холодная чистота операционной. Их клетка – куб из толстых железных прутьев. Внутри только слив в полу и кольца для креплений на стенках. Охранник ткнул код. Дверь отсвистела, отъезжая вбок. Толчок в спину – Алан влетел внутрь. «Активировать конечные магниты», — механически бросил старший. «Он же в клетке...» — голос второго был тупым, но не вопрошающим. Констатация. «Пусть остудит свой пыл... Будет знать, как вести себя в нашем присутствии». Щелчок пульта. Не звук – удар. Магниты на запястьях и лодыжках взревели и рванули навстречу друг другу. Костяной хруст плеч. Алан рухнул на пол, ударившись виском. Боль с белым шумом залила сознание. Голод на миг притупился. «Оставить до прихода Доктора», — голос старшего резанул из-за чёрной маски. — «Полежит, подумает.» Через некоторое время в коридоре послышались шаги. Дверь в камеру стимуляции медленно открылась. В проёме стояли доктор Генри Кавка собственной персоной и, позади него, Амелия. По её виду было ясно – она здесь не по своей воле. Прямо за ними, тесня друг друга, виднелись двое охранников в чёрном, сжимавших в захватах троих перепуганных, оборванных людей. Войдя в камеру, Кавка увидел Алана, скованного магнитами на полу клетки. Вокруг стояли четверо других охранников. «Парни... Что здесь происходит? Почему он скован?» – Кавка явно играл роль. – «Мы же не в средневековье... Верно?» «Магниты долой!» – Охранник у клетки нажал на пульт. Алан почувствовал, как его руки и ноги вновь послушны. Но он остался лежать на полу клетки, тяжело дыша, сдерживая бурлящую внутри ярость. Амелия смотрела на двадцатипятилетнего парня, на его страдания. Ей стало стыдно: он – в клетке, а она – по правую руку от его мучителя. Выбора не было. Кавка подошёл к решётке. Голос его оставался ровным, игривым. «Алан Бригс Крик? Или В-4321? Что предпочитаешь – имя или цифры?» Алан попытался встать. Кости будто ломило изнутри, суставы горели – такой боли он не знал прежде. Сдавленно застонав, он рухнул на колени. Чёрные волосы упали на лицо. «Да пошёл ты!» – Алан медленно поднял взгляд. Его глаза, полные чистой ненависти, впились в глаза Кавки. Не будь клетки, он разорвал бы доктора голыми руками без тени сожаления. Но у Кавки были иные планы. «Заводите!» – его голос прозвучал резко, вся игра исчезла. Охранники, приведшие жертв, грубо подтолкнули троих бедолаг к клетке. Дверь открылась, их втолкнули внутрь к Алану и захлопнули решётку с металлическим лязгом. «Не стесняйся, мистер Крик, они в твоём распоряжении. А теперь – покажи нам Зверя». – Кавка отступил на шаг, брезгливо поправляя безупречный халат. Его взгляд скользнул к Амелии: «Сейчас ты увидишь, на что способны эти твари. И не вздумай отвести взгляд». Инстинкт самосохранения сжал её горло. «Я... я готова», – выдавила Амелия, не в силах оторвать глаз от клетки. «Ни за что...» – Алан прорычал, голос хриплый, чуждый. – «Не приближайтесь!» Но голод сводил челюсти. Он отполз в угол клетки, сжавшись: «Прочь...» Хруст ломающихся костей прокатился, как сухие сучья под прессом. Каждый позвонок впивался в мышцы раскалённым клином. Кожа стала пепельно-серой, гладкой и холодной, как графитовая сталь. Под глазами, на вздувшихся бицепсах, вдоль выпирающих рёбер – расползлись угольно-чёрные пятна, словно разлитый мокрый асфальт. Глаза провалились в абсолютную черноту, поглощая свет. Хрип вырвался из горла – и сквозь разорванные дёсны вонзились клыки-лезвия. Пальцы свело судорогой – из лопнувших ногтевых лож выросли обсидиановые когти. Чёрные волосы, тяжёлые и густые, ниспадали до плеч, оттеняя бездонные глаза и пепельную кожу. Грудная клетка вздулась, рёбра трещали, выпирая дугами. Он взметнулся во весь рост – спина выгнулась дугой, как у вольного борца перед броском; ноги пружинисто полусогнуты, когтистые лапы готовы к удару. Боль звенела в каждом нерве, нечеловеческий вой рвался наружу – но сдерживался лишь последней нитью воли. В клетке запахло медью, потом и звериной яростью. Алан замер на мгновение. Последняя искра в бездонных глазах погасла. Зверь сорвался. Первая жертва, мужчина лет сорока, рванулся к решётке. Щёлк! Пепельный кошмар метнулся. Когтистая лапа впилась в горло – когти пронзили плоть, трахею, шейные позвонки. Хлюп. Хруст. Фонтан алой крови окатил пепельные ноги. Труп рухнул. Зверь даже не взглянул. Его внимание – на тёплой крови, бьющей из артерии. Он припал к ране, как к источнику. Глубокий, хриплый глоток. Пепельная грудь вздымалась; чёрные асфальтовые пятна на ней заалели. Чавкающие звуки, заглатывания. Он впился клыками в мясо плеча, рванул – оторвал лоскут. Жевал быстро, жадно; кровь и слюна текли по подбородку. Голод был первичен. Амелия ахнула, рука вцепилась в горло. В глазах – физический ужас. Желудок вывернуло спазмом. Она поняла: «Это не убийство. Это кормление. «Он ест... Господи, он его ест ...» – мысль ударила током. Ноги подкосились, она съехала по стене, не в силах отвести взгляд от пепельной спины, сгорбленной над телом, от дрожащих лопаток под кожей цвета мокрого асфальта. Вторая жертва, молодой парень, завизжал. Зверь оторвался от первой добычи, морда в крови. Рывок. Парень упал. Клыки- вонзились не в горло – в живот. Рвущий звук плоти. Парень забился, пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Зверь зарылся мордой в рану. Хлюпающий звук, чавканье. Он рвал горячие внутренности клыками, глотал куски. Вцепился когтями в грудную клетку, сдавил – рёбра треснули. Вырвал сердце. Замер на мгновение, нюхая тёплый, дымящийся комок. Впился в него клыками. Сока алого брызги. Проглотил. Обернулся к последней жертве. Кровь капала с клыков на пол. Амелия не выдержала. Рвота хлынула ей на чистый халат. Она зажмурилась, но звуки – хлюпающие, рвущиеся, хрустящие – врезались в мозг. Она слышала, как молодой парень безумно молится, бормочет что-то нечленораздельное. Слышала ровное, чуть учащённое дыхание Кавки рядом. Слышала, как кровь капает с когтей Зверя на металлический пол. *Кап. Кап. Кап.* Казалось, этот звук будет преследовать её вечно. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной и рвотой. Она не могла дышать. Третий мужчина, пожилой, стоял на коленях посреди клетки, в луже крови своих товарищей. Он не бежал. Не молил. Смотрел пустыми глазами в пустоту. Зверь подошёл медленно. Он был сыт. В его чёрных глазах не горел прежний голодный огонь. Теперь там была только холодная, механическая жестокость. Когтистая лапа легла на макушку седой головы. Мужчина вздрогнул. Резкий рывок вниз – череп с глухим хрустом ударился об металл. Ещё раз. И ещё. Тупая, монотонная дробь. Череп превратился в кровавую кашу, мозговая ткань брызнула на решётку. Зверь не притронулся к телу. Не попробовал крови. Не рвал плоть. Он просто отшвырнул бездыханное тело к остальным. В клетке воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание монстра и тот самый капельный звук. Убийство было закончено. Не для еды. Ради убийства. Амелия медленно открыла глаза. Вид клетки – море крови, изуродованные тела, обрывки плоти, сидевшие на решётке куски мозга – ударил с новой силой. Она снова согнулась в приступе сухого, мучительного кашля. Дрожь била её, как в лихорадке. Она чувствовала липкую холодность рвоты на халате, солёный вкус слёз, запах крови и смерти, въевшийся в ноздри. Её взгляд скользнул к третьему телу – целому, но с размозжённой головой. *Почему его не тронули? Почему?* – эта мысль, холодная и чуждая, пронзила шок. Он убил его... просто так. Мир сузился до этой клетки, до этого запаха, до пепельного силуэта, вытирающего когти о бедро. Зверь в клетке медленно повернул к ним свою пепельную морду. Бездонные чёрные глаза остановились на Амелии. В них не было ни ярости, ни голода. Только пустота. Холодная, бездонная пустота. И понимание: этот монстр может убить не только ради еды. Тишину камеры взорвал резкий, недовольный вздох. Кавка стоял, скрестив руки; его лицо было каменным, но в глазах – ледяное раздражение. Он смотрел на пепельного зверя в клетке, вытирающего когти о бедро, на гору изуродованных тел, на лужи крови. Ничего нового. Ничего. «Хмф», – звук был сухим, как щелчок отключённого электрода, и колким, как яд. Его пальцы, ища точку приложения для гнева, нервно сжались в пустом воздухе. Он уже видел это десятки раз. Стандартная трансформация. Стандартная ярость. Стандартное кормление. Тот самый ген, который ему ввели до взрыва, – молчал. Ни вспышки адаптивного кератина на коже, ни искажения когтей в кристаллические шипы, ни всплеска термогенеза. Пустота. Отказ. Бесполезная трата ценного образца. Он резко повернулся к Амелии. Она сидела на полу, прижавшись к холодной стене, маленькая и разбитая. Лицо – маска из слёз, слюны и рвоты. Чистый халат превратился в грязное полотно ужаса. Глаза, неестественно широкие, прикованы к клетке, к искалеченному телу третьего – убитого не ради голода, а просто так. «Вот их истинная суть, Амелия,» – его голос пропитан ядом и холодом, шипящий, как пар из пробирки с кислотой. – «Те самые "жертвы", которых ты жалеешь. Те самые "невинные", чьи клетки я брал для штаммов. Ты видела?» Он не кричал. Крик – удел слабых. Он изливал презрение. Шагнул ближе – тень от его безупречного халата накрыла Амелию, как саван. «Подними глаза. Смотри!» – резкий, как удар скальпеля, жест в сторону клетки. – «На что способен продукт моей работы без финальной полировки? На тупую, первобытную бойню. На жвачку из плоти и на убийство ради щелчка нейронов. Они – животные. Грязные, неконтролируемые звери, рождённые изначально в моих пробирках, но не доросшие до моего видения». Его слова висели в воздухе, как токсичный газ. Амелия не ответила. Она вжалась в стену так сильно, что боль пронзила плечи; мелкая дрожь била по рёбрам, как молоточек по нерву. Она не могла отвести взгляд от клетки, от пустых чёрных глаз зверя, который теперь медленно поворачивал голову... и смотрел прямо на Кавку. Взгляд был пуст, но в нём читалось что-то древнее и куда более страшное, чем ярость – безразличие творения к своему творцу. Он не оглянулся ни на Амелию, сжавшуюся на полу, ни на зверя в клетке, ни на результаты эксперимента, который его так разочаровал. Он просто направился к двери и вышел, не замедляя шага. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным стуком, оставив Амелию наедине с запахом крови, рвоты, смерти и безмолвным пепельным монстром в клетке. Только теперь Зверь медленно перевёл свой чёрный, бездонный взгляд на дверь, которую только что закрыл Кавка, а потом – на Амелию. В его глазах по-прежнему не было ничего, кроме пустоты. Но в этой пустоте что-то промелькнуло – нечеловеческое любопытство? Амелия сжалась ещё сильнее, чувствуя, как этот взгляд прожигает её насквозь, сквозь запахи и ужас, напоминая, что она теперь сидит напротив того, кто убивает и ради голода, и просто так. Жажда плоти угасла. Пепельно-серая кожа потеряла мертвенный блеск, став тусклой, как старая штукатурка. Угольно-чёрные пятна поблекли, расплылись мутными разводами. Процесс пошёл – не мгновенный щелчок, а тягучее, отвратительное сползание масок. Кости тихо скрипели, занимая свои места; разорванные мышцы и кожа стягивались влажными, липкими волокнами, оставляя розовые шрамы, которые бледнели на глазах, но не исчезали сразу. Когти отслаивались, как лак, обнажая человеческие ногти. Клыки укорачивались, втягиваясь в опухшие, кровоточащие дёсны. Чёрные бездны глаз мутнели, проступал знакомый карий цвет – но ещё затянутый плёнкой звериной пустоты. Волосы оставались чёрными, но тяжесть и дикость ушли; они просто висели, мокрые от пота и крови. Две минуты тихого, влажного, отталкивающего превращения посреди бойни. Алан Бриггс стоял на коленях в центре клетки с оголенным торсом. Дрожал. Не от холода – от абсолютного, всепоглощающего отвращения к самому себе. Запах – медь крови, кислая рвота Амелии, сладковатая вонь разорванных кишок – обволакивал его, проникая в поры. Его взгляд, уже почти человеческий, скользил по кошмару: изуродованное тело первого, вывернутые внутренности второго... И третий. Пожилой мужчина. С размозжённой головой. Которого он убил. Не голод гнал тогда. Просто... мог. Чувство сытости, ещё давящее желудок, смешалось с тошнотой и вязким, раскалённым свинцом вины. «НННААААААААААААААРРРГХ!» – Крик вырвался не из горла, а из самой глубины разорванной души. Громовой. Надсадный. Звук ломающейся человечности. Не плач. Плач был бы прощением. Это был вопль твари, увидевшей в зеркале своё истинное лицо и не выдержавшей его вида. Он схватился за голову руками, впиваясь пальцами в виски, рвал волосы, пытаясь выдрать память, сжечь нейроны, где записаны эти картины. Слёзы вновь подступили к глазам, жгли как кислота – но не пролились. Ни капли. *Обещание, сдержанное*. Он поднял голову. Лицо было искажено не плачем, а оскалом немой ярости и глубочайшего стыда. Карие глаза, ещё влажные от непролитых слёз, метнулись по камере – мимо безразличных масок охранников, мимо сжавшейся в комок Амелии – и уткнулись в стальную дверь, за которой скрылся Кавка. В них не было мольбы. Не было страха. Горели стыд, горечь и каменная, непробиваемая ненависть. Ненависть к себе. К Кавке. Ко всей этой безумной машине, что сделала его ЭТИМ. Обещание не плакать затвердело в груди ледяным слитком мести. Амелия, прижавшаяся к стене, зажмурилась. Его крик пробил её оцепенение, как раскалённый гвоздь. Она приоткрыла глаза, увидела его – в рванных шортах, дрожащего от ярости и вины, с лицом, кричащим без звука. Увидела не слёзы, а ту самую первобытную силу, что рвала тела минуту назад, теперь сжатую в кулак человеческой воли. И поняла: этот взгляд, устремлённый в пустоту за дверью, страшнее любого вопля зверя. Зверь убивал инстинктом. Этот человек... будет убивать сознательно. Один из охранников у стены кашлянул, нарушая гнетущую тишину. Рука потянулась к пульту на поясе: «Протокол "Очистка". Приготовить камеру для дезинфекции. Увести эту тварь обратно в камеру», – прозвучал негромкий, лишённый эмоций приказ. Рядовой рабочий момент, для них. Резкий запах дезинфектанта перебил вонь смерти, но не смог убить вкус желчи у Амелии во рту. Она заставила себя встать, прислонившись к холодной стене, наблюдая, как охранники в био-защите спешно заполнили камеру для стимуляции. Один распылял густую белую пену на лужи крови; другой невозмутимо перешагивал через обрывок кишки, направляясь к шлангу. Рабочий процесс начался. Стерильный, методичный. Внутри клетки Алан стоял на коленях, скованный магнитными браслетами. Его голова была опущена, чёрные волосы скрывали лицо. Абсолютная тишина. После того раздирающего душу крика – зловещая, гнетущая тишина. Свежие, розовые шрамы регенерации ярко алели на его спине и плечах, кричащие пятна на фоне грязного пола и наступающей белой пены. *Он не плачет,* – пронеслось в оцепеневшем сознании Амелии. *Он сжался внутрь. Копит. Как пружина.* Эта мысль была ледяной иглой в горячем море её страха. Никто не подошёл к ней. Она направилась к двери. Ноги подкашивались, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она шла как лунатик, мимо охранников, не обращающих на неё внимания, мимо клетки, где охранник внутри уже направлял струю пены под ноги Алану. Белая, химически чистая пена поползла по его голеням, покрывая розовые шрамы, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью, создавая абсурдный узор. Он даже не пошевелился. Амелия вышла в стерильный, ярко освещённый коридор. Дверь камеры стимуляции захлопнулась за ней. Но звук этот не принёс облегчения. Тишина коридора оглушала. Она оперлась о холодную стену, закрыв глаза, пытаясь вдохнуть глубже, вытеснить запах крови, рвоты, смерти... и этой едкой химии. Но в лёгких горело. В горле стоял ком. Она закашлялась, сухо, надрывно, пока не выплюнула горькую слюну. Затем, оттолкнувшись от стены, поплелась по бесконечному коридору к своим апартаментам, шатаясь, как подбитая птица. Апартаменты среднего уровня. Гладкие бетонные стены, стерильный свет. Минимум функционала: койка, а над ней — маленькая книжная полка, стол-консоль с экраном, встроенный шкаф. На столе: стопка тех-карт по нейростимуляторам, мультитул. На полке: капсулы витаминов, дорогая сыворотка (подарок Кавки?), дешёвая расчёска. Ничего личного. Щелчок электронного замка. Амелия прислонилась к двери. Дрожь. Запахи крови и химии въелись в ноздри. Она сорвала запачканный рвотой спецтек, швырнула в угол. Остальную одежду стаскивала лихорадочно. Касание ткани – мурашки отвращения. Кожа горела под невидимой плёнкой ужаса. В ушах звенел крик Алана. Перед глазами – пена на его шрамах. Душ. Она включила воду на полную мощь, почти обжигающе горячую. Стала под ледяные (в её восприятии) струи. Схватила жёсткую мочалку, кусок мыла с резким, антисептическим запахом. Начала тереть. Сначала руки. Потом лицо. Шею. С остервенением, граничащим с болью, скребла кожу, пытаясь содрать невидимую грязь, въевшиеся воспоминания. *Запах крови? Замени его химией мыла! Ощущение липкой слюны Зверя на ее воображаемой коже? Сожги его кипятком! Вид разорванных тел? Пусть вода смоет их в слив! Звук хруста костей? Заглуши его шумом воды!* Но чем сильнее она терла, чем горячее была вода, тем ярче всплывали картины. Чавканье. Хлюп разрываемой плоти. Холодные чёрные глаза Зверя, ставшие затем карими глазами Алана, полными немой ярости и стыда. Крик. Тот самый крик. Пена, ползущая по его шрамам... Она сжалась под потоком воды, обхватив себя руками, но дрожь не прекращалась. Слёзы наконец хлынули, смешиваясь с водой, горячие и горькие. Но плакала она не только из жалости к нему или к жертвам. Она плакала от собственной немощности, от осознания, что была там, по ту сторону решётки, рядом с Кавкой. От страха перед тем, что этот человек, Алан, видел её там. От ужасающего понимания: система, частью которой она была, создала и выпустила ЭТО. И смыть это с себя было нельзя. Амелия выключила воду. Встала перед запотевшим зеркалом. Кожа красная, местами содранная. Глаза пустые, обведённые тёмными кругами. Чистое тело. Грязная память. Она взглянула на своё отражение – и увидела не техника лаборатории, а испуганную девочку, стоявшую по правую руку от дьявола, пока творился ад. И знала: даже если она выскоблит кожу до кости, этот образ в зеркале, и образ пепельного монстра с бездонными глазами, и крик души, превращённой в оружие, – останутся с ней. Чистота была иллюзией. Настоящий кошмар только начинался.