Свобода дьякона

«Судьба жестокая штука, мой друг.

Где герой, что разрушит замкнутый круг?»

            В те времена, когда не было ничего, кроме материи, что-то рождалось и исчезало бесконечное множество раз. Однако одно нечто в итоге уцелело — зарождавшаяся во чреве жизнь. Причина, по которой она сохранялась десятки столетий, было то, что имелось у неё свойство приумножать себя. Ради размножения жизнь всё время меняла форму, адаптируясь к различной среде. Так и появились люди. Умножить, распространить, разнообразить. Жизнь нашла свою цель в размножении. Песок, галька, вода. Их не становится больше и жизнь старается использовать всё, что у неё имеется. Смерть и истребление видов противоречит идее приумножения — именно поэтому смерть так пугает людей, зверей и птиц. Но не вампиров. Их существование — злокачественная опухоль, патология, ненасытно разъедающая биоразнообразие в окружающей среде. Они являлись своеобразным катаклизмом в пищевых цепочках, вторичными метастазами для многих существ..             Огненное пламя, протяжные раскаты грома, исполинское цунами, ливневый дождь — ничто не бессмертно, не нерасторжимо. Появившийся всплеск воды во время бури в необъятном океане.. он временный, как и всё, что составляет земное бытие человека; как и всё, что образует его мир, его мировоззрение. Жизнь — очень короткий отрезок времени на мантии нетленной вечности. Госпожа Смерть безудержно рубит пути отступления для всех живых существ, ничто не сокрыто от её проницательного взора. Всякий организм имеет своё начало и конец.. В понимании беспристрастной спутницы умирающих и убиенных, все люди — твари, то есть сотворённые по образу и подобию Вседержителя, однако в противоположность его всесилию, человек уязвим перед ней, видим, как на ладони. Исключение составляют тенелюбивые существа, чья реальность заключается в уничтожении и притеснении более слабых организмов. И Далия по рождению был одним из них..             Те, кому судьба готовила жестокую погибель в лапах вампира, запечатлевались в златоглавых церквах и памяти людей, как несчастные жертвы, и за их упокой молили всевластных Архонтов всем народом. Никто не хотел отправиться в след за убитыми на тот свет.. Когда человечество оказалось на грани истребления, в их сердцах на смену унизительного преклонения и животрепещущего ужаса перед вампирами, упивающимися своим превосходством, пришло страстное возжелание мести. Персты и шеи стали украшать серебряные кулоны и кольца с пахучими и красочными, но до жути жгучими соцветиями вербены, а под рукой простого крестьянина заимелись заточенные донельзя колья из белого дуба.             У подрастающих детей вырабатывали незыблемую ненависть и готовность убить, если то безотлагательно потребуется в целях самозащиты или спасения товарища. Это медленно, подобно течению студённого родника, но верно повторялось из поколения в поколение.. до той поры, пока вампиры сами не ощутили в людях нарастающую опасность.. Межвидовая борьба, длившаяся множество веков, достигла своей точки кипения. Люди менее полагались на волю своего Архонта: они стали тщательно следить за местами нахождения убитых соплеменников, за временем предполагаемых убийств. Находимые в чащобе поселения ненасытных врагов сжигались без промедления, не взирая на то, запрятаны ли в постройках ещё живые люди или там покоятся бездыханные тела, — человек уничтожал всё яркой вспышкой огня. Погибающие вампиры смутно напоминали истончённые от дефицита кальция скелеты людей. Протяжные стоны, истошные вопли и гулкий треск древесины, охваченной морем проворных языков пламени, заставлял человека лихорадочно содрогнуться с одной-единственной мыслью, что «вот оно исчадие ада! так всё живое однажды расплатится за первородный грех!». Почва насыщалась ручьями крови, опушки сбрасывали мягкие изумрудные ковры, растения и животные навсегда исчезали с этих участков земли. Пахло так, будто кора земли в этих местах обогощена железными рудами..             Далия надолго запомнил смерть родителей: в памяти осколочным ранением врезался пронзительный крик матери. Ещё будучи ребёнком, он познал тошнотворную горечь утраты и вечность впереди стала казаться бременем, россыпью невзгод. Молодой вампир не знавал аморальных деяний предков, потому и не понимал ненависти людей, бросающихся на него с длинными кольями да с обжигающими букетами вербены. Хотелось понять, в какой момент история мироздания задалась вопросом об истреблении вампиров. Юнец так мало прожил, однако его кожа испещрена шрамами, полученными от людей, бездумно умывающих свои лики в крови заклятых врагов. Пожалуй, его самым честным желанием было, — не бояться своего «порочного», — как называли это в народе, — происхождения. Однако наш мир до омерзения жесток и никогда не даст подняться на ноги, если твои родные носили овечью шерсть, будучи прожорливыми волками. Тебе прострелят колени, едва издашь хоть звук, — круг насилия никогда не прекратится. Он вьётся, подобно змеям в клубке, усложняясь с каждым новым кольцом.             Находясь на грани истощения, парень забрёл в Мондштадт, королевство величавых мельниц-сестёр, где свобода, — залог счастья. Его встретили.. радушно, впервые за всю ту вечность, что вампир бессмысленно проторчал среди людей. Каменные стены не послужили страшным часом погибели для него. От бессилия Далия склонился в ногах красивой и высокой статуи Анемо Архонта, простирающей руки куда-то вдаль, где менее чётко вырисовывается линия горизонта.. Вампир молчаливо ждал момента, когда силы покинут его, а сердце перестанет отбивать свой ритм, но в Праздник ветрянных цветов не бывать не то, что место ежедневным поручениям любознательных Искателей Приключений, но и встречи со Смертью. Его подобрали служители Собора Фавония, колящего голубую лазурь небосклона острыми башнями, и выходили..             Далия почтенно склонил голову пред образами милосердного Барбатоса, вверяя сердце в руки свободолюбивому народу. Он пламенно поклялся посвятить себя служению людям, заштопав животные инстинкты глубоко в дерме своей коже, в стенках слизистых органов. Спустя множество веков слабовольного согласия на происходящее вера в милость Божию послужила ключом к пониманию сути вещей и естественных процессов в мире, к разгадке таинственной концепции самой «жизни».

***

            Вкрадчивый голос раздавался эхом по Собору, накрывшемуся сумрачным одеялом, — Далия с чувством и расстановкой читал молитву. Свечи цвета слоновой кости плакали навзрыд, истекая растопленным воском. Монахини давно отправились спать, а ночная служба и дивные песнопения позади. Изящный орнамент окон-витражей с наступлением ночи потерял свой блеск и насыщенность цветов. На душе было так... спокойно. Перед статуей Анемо Архонта, сложившего руки домиком на уровне своих бёдер, Далия ощущал, как тепло охватывает всё его естество, а вселяющийся в душу трепет сопровождается табуном мурашек. Он опьянён растущим в геометрической прогрессии восхищением по отношению к Барбатосу. Дьякон почти невесомо целовал подол одежд Своего Спасителя, ибо чувство благодарности — сильное чувство, такое же огромное, как сожаление о прошлом..             Вдруг за спиной послышались цоканье каблуков о мраморный пол и хлопки в ладоши. Далия знал, что настанет день и высоконравственный Архонт удостоит его аудиенции, поскольку парень отдавал всего себя в воспевании силы Барбатоса и исповедовании верующих горожан. В служении и искренней любви Богу он обрёл свободу, — ту, что бесстыдно забирали много раз люди в качестве долгожданного возмездия.       — Я не видел ещё человека, который с таким же упоением читал бы молитвы в моём доме, — нежный и манящий к себе голос определённо принадлежал Вседержителю земель Свободы.       — Вы знаете, что я не являюсь человеком по рождению.       — Но и чудовищем тебя не назвать, Далия. — Венти игриво улыбнулся, облокотившись о деревянную скамью в первом ряду, а его духовному последователю не потребовалось оборачиваться, чтобы почувствовать его заинтересованный взгляд.             Дьякон плавно открыл глаза и, поднявшись с колен, подошёл к собеседнику с мелкой дрожью в ногах. Сохранил расстояние в пару шагов, боясь оскорбить Божество эгоистичным нарушением личных границ. Он крайне взволнован тем, что Его Спаситель, Его могучий Избавитель от всех бед стоит напротив, стоит только руку протянуть.. Венти одет в оттенках аквамарина, подпоясанный жёстким корсетом, украшенным золотыми вставками. Его плащ фисташкового подтона с узорчатой подкладкой напоминал расправленные по ветру крылья. Глаза цвета морской волны в солнечный день озорливым блеском пленяли сирень лавандового шпинеля.. Имеет ли он права смотреть в очи Архонта? Далия в миг почувствовал себя самым грязным грешником, от чего безумно захотелось опуститься на колени перед Анемо Архонтом и молить о недосягаемом прощении..             Наступила тишина. Было слышно, как тихонечко, украдкой, трещало пламя свеч в жирандолях, изукрашенных утончёнными бронзовыми рельефами. Молодой дьякон, безудержно влюбленный подданный Своего Добродетеля почувствовал, как тот пахнет. От него не разит навязчиво кровью, его запах не бьёт по инстинктам внутреннего бешеного пса Далии, которого дьякон заковал в тяжёлые кандалы, когда впервые произнёс с неподдельной любовью имя Анемо Архонта.       — К чему Вы клоните?             Бард добро улыбнулся и явно не спешил ответить:       — Я лишь хотел наградить тебя за верную службу.       — Наградить? — смущённо переспросил Далия. Ему казалось всё это одним большим сноведение, в которое проник сам Барбатос.             Венти достал лезвие из кармана бирюзово-зелёных шорт и резким движением руки рассёк мякоть белоснежной кожи ладони. Он недовольно шикнул от тупой занывшей боли, однако его интерес к собеседнику никуда не делся, только пуще прежнего обострился и он с улыбкой протянул уже окровавленную тонкую кисть скрючившемуся юноше, не пожалев кристаллически мраморный пол. Тёплая бордовая субстанция повалилась быстрой струёй вниз по просвечивающим через кожу переплетениям вен, на что глаза Далии тотчас же среагировали. Они кроваво налились, подобно сильнейшему повреждению глазных яблок. Испытание кровью — самое жестокое в дрессировке вампира. Это, несомненно, не подарок.. а унизительная насмешка, пощёчина наотмашь, чтобы напомнить Далии его место. Он, видимо, забылся, зашёл слишком далеко, считая, что путь вероисповедания ему предначертан на ладонях в извистых линиях, переходящих с одной руки на другую.             Он голодал. Все годы, что прожил в улыбках людей и оказании поддержке другим, как авторитетная личность Собора, вампир был с собой предельно строг, — не позволял показываться наружу своему хищному и грязному «я», что искушал его на страшный грех. Далия сломал свою греховную и падкую натуру, направив все силы на преданное служение людям, что спасли его и дали право жить, как все.       — За что.. — послышался тихий голос с хрипотцой. Сложно сдерживаться, ведь кровь Архонта тоже пахнет, как и человеческая. Имеет ли он право на это?..             Мораль, жизнь, свобода, — всё это не имело сейчас никакого смысла. Далия доказывал множество раз непоколебимое повиновение самобытному Мондштадту. Он был из тех, кто за идею, а не за мнимые почёт и славу, — материальные ценности не долговечны, самые настоящие пустышки в руках алчных грешников. Однако перед Барбатосом его истинная сущность так буйно рвалась наружу, оскверняя образцовый лик дьякона, давшийся ему с трудом. Вновь чувствовалась безысходность, напомнила о себе, о том, что всегда будет на его главе терновым венцом, куда бы не отправился юноша. Это ли свобода? Это ли сердечное свободомыслие?       — Ну же.. — Бард подошёл к парню ближе, чувствуя его рванное дыхание и замирая в предвкушении чего-то бо́льшего. Венти позволил ему для удобства обхватить рукой расслабленную кровоточащую конечность. От неожиданно глубокого и жадного погружения клыков дьякона в плоть он негромко ахнул и прикусил губу. — Вот так... Да, продолжай, мой милый Далия.             Другая рука Далии по-собственнически легла на стройную талию барда, от чего тот застонал то ли от непрекращающейся колящей боли, то ли от откровенного в необычной форме удовольствия от происходящего. Вампир так цепко держал его.. и поглощал кровь. Для Архонтов даровать кому-то кровь — это знак благословения. Этакое деяние было очень интимно, так же, как для вампиров делиться кровью или пить кровь сородича, — если не имелось возможности насытиться кровью из вне, возлюбленные делились кровью друг с другом, тем самым ставя на партнёрах собственнические метки. Ноги Венти предательски задрожали, причём крупные судороги невозможно было скрыть, конечности не держали, — от такого необычного и резкого, не по правилам хорошего тона и манер, сближения с Далией Архонт не в шутку возбудился. Непроизвольно он потянул за собой вампира на ледяную поверхность полов. Сердце то и дело пропускало удары по неясным причинам..

***

            Дрожащими руками Венти с крупными жемчугами слёз в очах цеплялся за плечи дьякона, с азартом проникавшего в нутро Своего Бога размашистыми и непрерывными толчками. Ненужные мысли бард поскорей гасил, стараясь отдаться процессу целиком и без остатка до той поры, пока разум его оголодавшего, гонимого повсюду Далии не прояснится, а немыслимая пелена наслаждения не рассеится. В сексе тот был превосходен, безупречен: он будто читал мысли Своего Покровителя, проникал в его нутро и сознание, даруя неизречённое чувство наполненности, какой-то, быть может... сытости; дьякон видел нужду партнёра в поцелуях и с каждым разом они становились более долгими и жаркими, почти зверскими, словно парни хотели откусить друг другу языки, а не удовлетворить изголодавшуюся до незатейливых прелюдий плоть и свои одухотворённые потребности в близости. Анемо Архонту приходилось по душе хлебосольно вознаграждать таким образом самого преданного и горячо любящего последователя Его Воли. Кровоточащие укусы на груди, вокруг ареал ярко-розовых вставших горохом сосков, острых линиях ключиц и на эстетическом рисунке голубых нитей венозной крови рук, щипали, стоило пройтись по ним мокрой дорожкой чмоков губ.             Из-за долгого воздержания Венти был до дури чувствителен и отзывался на каждую ласку. Ото всякого нежного прикосновения Далии, чьи волосы взмокшие создавали небрежный вихор, изнеженное тело молниеносно прошибало током. Когда бард только узнал от Альбедо, обваражительного принца мела, что дьякон не так прост, как может показаться с виду, когда он возглавляет церковный хор в ночной службе, как он проникновенно возносит свою молитву к опоясывающим земной склон Небесам, как трепетна мольба во взгляде его, как та озарена горящей надеждой, он и не мог подумать, что этот самый парень, опьянённый кровь Божества, будет безжалостно и всепоглощающе брать его в стенах Собора, в его неувядающей колыбельной..             С губ Венти в последний раз сорвалось необузданным порывом ветра имя вампира, и он кончил себе на живот.. А Далия в свою очередь выпустил тёплую струю белесого и вязкого семени внутрь, между гладкими и податливыми интимными мышцами партнёра. Пометил собой.       — Что для тебя значит свобода? — шёпотом спросил Венти, заключив Далию в крепкие объятия. Пусть и на неприятно холодном полу.       — Вы. Я чувствую, как побывал на исповеди..             Архонта позабавил ответ юноши и он ласково чмокнул того в макушку, пообещав, что каждый вечер под покровом грядущей ночи станет навещать дьякона для совершения таинства, душевного покаяния.. А Далия был неописуемо счастлив, словно его обнимал возлюбленный человек. По истине любимый и единственный на всём белом свете, с которым не грех скоротать необозримую воочию вечность..

***

            Дьякон редко выпивал — так было во веки веков. Ему не нравился привкус вина, каковым бы мастером с золотыми руками не приходился обслуживающий бармен. Увидеть молодого человека в таверне, полной шума и задорного гама рыцарей и заядлых Искалетей Приключений, порой, — если многоуважаемый господин Дилюк, покоритель женских сердец, оказывался занят на родовой винокурне, — и неизвинительного разврата.. Однако сегодня дьякон выбрался из своей зоны комфорта ради Венти, ставшего тому закадычным товарищем и любовником, и сидел за дубовым столом вместе с бардом-гулякой, который решил порадовать таинственного друга и выбрать для юноши напиток на своё усмотрение. Ему хотелось получить ответ на один значимый для его души вопрос, — почему Архонт удостоил обычного дьякона, ничем не примечательного из тысячи бывших на этом посту, отведать его кровь. Когда им принесли их заказ, Далия первый нарушил идиллию тишины:       — Венти, почему ты позволил мне попробовать твою кровь?       — А?.. — на разрумяневшемся от алкогольного дурмана лице появилось недоумение. Он явно не ожидал такого вопроса, потому отмахнулся, медленно потягивая вино из тонкостенного бокала, призодившегося третьим по счёту: — Неважно, зато ты не будешь более ощущать жажды крови.       — Это как? — Далия вопросительно изогнул бровь, задумчиво поглаживая подушечками пальцев призрачно-кристаллический хрусталь своего бокала.       — Мне казалось, что ты не чувствуешь себя свободным. Я могу удовлетворить все твои потребности, — Венти мокро чмокнул друга в тыльную сторону ладони, кокетливо улыбаясь. — Более ты не захочешь лакомиться ни чьей другой кровью, кроме моей.       — Ты решил так обезопасить свой народ? — прямолинейность собеседника, похожая на неожиданный раскат грома посреди безоблачного неба и засушливого лета, застали Барбатоса врасплох, а сирень лавандовой эссенции пристального взора, откровенно говоря, пожирала.       — Нет, я подумал.. Разве может накормленная птица в золотой клетке быть счастлива, если не летает, хотя то ей положено по рождению?             Для Анемо Архонта нет разделения на «добро» и «зло», люди не безгрешные ангелы, — таков его собственный принцип презумции, выработанный столетиями и тысячью жизней в стенах Мондштадта.