раны на пополам

16-летние Дазай и Чуя вернулись на свою импровизированную базу — в заброшенное здание, которое они постепенно превращали в подобие жилища. Стены, покрытые трещинами, кое-где были завешены потерлыми картами и чертежами, а на полу, кроме разбросанных вещей, аккуратно стояли несколько ящиков с припасами. В углу располагался импровизированный медицинский уголок — стерильные бинты, пузырьки с лекарствами и хирургические инструменты, разложенные с почти профессиональной аккуратностью. Дазай, сняв окровавленный плащ, сразу же принялся за перевязку Чуи. Его длинные пальцы, обычно такие небрежные, сейчас двигались с хирургической точностью — очищая раны, накладывая швы, забинтовывая поврежденные места. Чуя сидел, стиснув зубы, но не издавая ни звука, только изредка вздрагивая, когда антисептик касался особенно глубоких порезов. — Потерпи еще немного, — пробормотал Дазай, завязывая последний узел. Его голос звучал устало, но в нем не было обычной игривости. Когда он закончил, Чуя молча взял медицинскую сумку и жестом указал Дазаю сесть. Теперь его очередь. Дазай, сняв рубашку, обнажил множество свежих ран — некоторые неглубокие, другие — серьезные, с запекшейся кровью. Чуя работал молча, лишь изредка бросая короткие взгляды на лицо партнера, когда тот слишком сильно сжимал кулаки от боли. После перевязки Чуя достал из ящика бутылку хорошего красного вина — не дешевую бормотуху, а настоящее бордо, "позаимствованное" из запасов мафии. Он аккуратно откупорил ее и налил в два хрустальных бокала, которые странно контрастировали с их богемным убежищем. — За то, чтобы в следующий раз было меньше дыр, — произнес Чуя, поднимая бокал. — За то, чтобы они хотя бы были симметричными, — усмехнулся Дазай, чокаясь. Они выпили в тишине, затем вышли на балкон — или то, что от него осталось. Здесь, среди ржавых перил, стояла массивная пепельница, доверху наполненная окурками — немые свидетельства многих таких же ночей. Дазай достал пачку сигарет, предложил одну Чуе, затем закурил сам. Дым смешивался с холодным ночным воздухом, поднимаясь к звездам. — Сегодня было жестко, — наконец сказал Чуя, делая глубокую затяжку. Дазай лишь кивнул, затем неожиданно потянулся и поцеловал его в лоб — жест, ставший между ними чем-то вроде ритуала после особо тяжелых заданий. Потом опустился в одно из двух потертых кресел, стоящих на балконе, и закрыл глаза. Сигарета медленно догорала у него в пальцах. Чуя, докурив, аккуратно потушил окурки в пепельнице, затем накрыл Дазая его же плащом. — Спи, придурок, — пробормотал он, но в его голосе не было злости. Только усталость и что-то, что они оба предпочитали не называть по имени.