Круассаны и Гитары

Сэм: Каждое чертово утро одно и тоже. Только раскроешь глаза, только почувствуешь божественный запах свежего теста. И тут этот... Этот... Гитарный перебор под окном. Прямо как будильник, который нельзя выключить. Словно опять попал стручком в армию. Дежурный Боб... Даже он не бесил ТАК! Эти... наглые... НЕДОартисты! С их ДОЛБЯЩИМ. ПО МОЗГАМ. РЕПЕРТУАРАМИ! Я вылетаю на улицу, уже готовый устроить разнос. Не какой-то профилактический разговор о неудобствах, которых он создает для окружающих, а пятитомную тираду о вреде недосыпа МНЕ, бывшему пилоту, мастеру рукопашного боя и ЧЕРТОВО пекарю, которому нужно весь день печь булок, готовить пироги и общаться с клиентами. В противном случае мои недоэклеры будут последним, что попробует этот НЕДОмузыкант. В голове крутятся всевозможные «уберись отсюда», «катись к чертям» и «сколько можно», но... Передо мной не очередной наглый уличный артист, к которым я привык за последнюю неделю. А парень, который выглядит так, будто последний раз спал в прошлом году. Он сидит, сгорбившись, на скамейке со старой гитарой в руках. Его винтажная коричневая куртка висит лохмотьями, а глаза... Эти грустные серо-голубые кристаллики... Боже, я такие глаза видел только у ветеранов в своей группе поддержки. «Вот дерьмо», — мыслю я, чувствуя, как гнев превращается в что-то другое. Разворачиваюсь, захлопываю дверь. Что. Это. Было? Я вновь развернулся и смотрю на него. Но уже через толстое стекло двери. Он тоже рассматривает меня... Нет. Сверлит взглядом... Не отрываясь. Жуть... Смотрит прямо в душу. Не продержавшись под таким натиском, я скрылся за лавкой круассанов. Ситуация вроде стихла. Прошло около часа. А он всё сидит и играет песни былых шестидесятых. Да уж... Видно, кто-то явно дедушкин мальчик. Военные ботинки, чёрные потёртые джинсы и кожаная куртка поверх... вязаного свитера. Пфф! Ну и даешь. Всё-таки бабушкин ты золотце. Снимешь куртку, а там надпись «Любимый внучок». Я смеюсь этим мыслям, как вдруг ловлю его взгляд. Внучок с тревогой разглядывает меня, как бездомная кошка. И выглядит соответствующее. Судя по всему, он никого не ждёт, раз сидит здесь уже дольше, чем взошло солнце. И его тоже нигде не ждут? Раз не спешит покинуть это место. Он выглядит слишком жалостливо. Ибо я не могу объяснить, как руки сами потянулись к самому свежему круассану на полке. «Идиот», — ругаю я себя, переступая порог пекарни. Баки: — Небо хмурится. Облака ползут, тяжёлые, налитые дождём. Но не сейчас. К обеду хлынет — значит, у меня ещё есть время. Прислоняюсь к лавке, достаю гитару. Старую, потрёпанную. Ту самую, что отец вручил мне в пятнадцать — единственное, что от него осталось. Пальцы сами ложатся на гриф. Что сыграть? Из головы не выходит одна и та же мелодия. Его мелодия. «Это было давным-давно…» Чёрт. Давно. А будто вчера. Струны звенят, и перед глазами — Бруклин. Наша раздолбанная квартирка. Его руки на моей талии, слишком твёрдые для такого плавного танца. Голубые глаза, в которых я тонул. Весь мир — вот эти четыре стены, скрипучий пол под ногами и его дыхание на моей шее. Дёшевый одеколон с нотками дерева. И этот проклятый скрип двери. Опять... Поднимаю голову. В пяти шагах — мужик. Стоит, будто я ему должен денег. В майке с дурацкой надписью, штаны — будто в них спали. Волосы ершиком, видно, только с кровати выполз. А глаза... Нет, это не просто злость. Что-то знакомое. Он резко хлопает дверью. Стекло дребезжит. И стоит теперь, смотрит, будто ждет, что я что-то скажу. Или сделаю. Я медленно перебираю струны. Нарочито медленно. Пусть сам решает — уйти или начать разговор. Мне вообще-то плевать. Но если подойдет — гитара в его зубы влетит быстрее, чем он успеет моргнуть. Прошло час и 3 минуты. Чувствую взгляд. Не открытый – крадущийся, будто крыса по углам шныряет. Косится украдкой. Думает, хитрый, что я слепой? Или просто трус, который боится встретиться глазами? Я резко поднимаю взгляд – так, чтобы поймать его воровские глаза. Ловлю его, но он не отводит их, как это делают трусливые дилетанты-шпиончики. Смотрит ясно с довольной лыбой. Ну конечно, вот же счастье-то — видимо, впервые в жизни умудрился штаны надеть задом наперёд и теперь чувствует себя гением. Он берет круассан — медленно, нарочито, как будто это не булка, а улика в операцию под прикрытием. Кладет в пакет. И вот уже идет ко мне, бормоча что-то под нос. Вздыхает. Делает шаг. Еще один. Слишком уж смелые шаги для того, кто только что пялился, как воришка в супермаркете. Интересно, — думаю, прикидывая расстояние до ножа. — Он дурак или просто решил, что я из тех, кто терпит болтовню. Он останавливается в двух шагах. Стоит. Держит этот чертов пакет с круассаном, как гранату с выдернутой чекой. Глаза не бегают – смотрит прямо. Как будто ждет, что я заговорю первым. Смелый, да? — Ты что, меню не понял? – роняю, не отрывая пальцев от струн. – Здесь не подают. Он хмыкает. Не смеется – именно хмыкает, будто я сказал что-то забавное, но не смешное. Потом протягивает пакет. Рука не дрожит. Любопытно. — Возьми. Свежий. – Голос хрипловатый, будто не выспался. Или курит. Или кричал во сне. Знакомо. Я не двигаюсь. Гитара притихла. Он вздыхает, ставит пакет на скамейку, отходит на шаг. Как дрессировщик от льва. Умно. — Ты играешь каждый день, – говорит. Не вопрос. Констатация. – Меня будишь. — Поздравляю, – отвечаю. – Теперь ты знаешь, в котором часу заводить будильник. Он скрещивает руки. Майка с надписью «Я не кретин» (спорно) натягивается на плечах. Видны шрамы – один тянется от ключицы до локтя. Не бытовой. Военный? — Я Сэм, – внезапно представляется. – Владелец этой пекарни. Ты – мой новый будильник. — Ужасный будильник, – поправляю. – Без кнопки «отложить». Он ухмыляется. Зубы белые, ровные – явно не уличные. Но в глазах... Да, точно. Тот самый взгляд. Из группы поддержки ветеранов, куда меня таскали, как провинившегося пса. — Как тебя зовут? – спрашивает. — Найди сам. Если так интересно. Он кивает, поворачивается. Уходит. Но на пороге оборачивается: — Завтра сыграешь что-нибудь веселее? А то у меня клиенты засыпают над эклерами. Дверь закрывается. Я смотрю на пакет. Круассан теплый. Черт. Струны звенят – мелодия меняется. Небось опять про Бруклин. Но теперь – чуть быстрее. Чуть светлее.