День дурака

В студенческие годы Москвина терпеть не могла, когда преподаватели вдруг позволяли себе перенести пару на тот факультет и в ту аудиторию, где им было удобнее. Известно: они не успевали добраться, им внезапно назначали заседание кафедры, к ним приезжали коллеги из других городов и стран… И только студенты, по их мнению, обладали удивительной способностью доехать, дойти, доползти к по-новому назначенному месту встречи — ещё и не опоздать. Но Ольга Сергеевна не заметила, как и сама стала таким преподавателем. А потом проректором по учебной работе. Правда, немного ответственнее. Ещё с вечера предупредила старшекурсников родного факультета экономики и управления, что не сможет приехать к ним — найдёт аудиторию и будет ждать у себя в корпусе, а в качестве компенсации даже отпустит на пятнадцать минут раньше. Это ещё и при том, что знала: перед поздней встречей с ней у них было «окно». Поэтому Москвина справедливо считала себя неплохим преподавателем, хотя и давно не вела пары, а только встречалась со студентами по вопросам своей административной и организационной работы — и всё-таки студенты (такие же ответственные, конечно) и в том отвечали ей взаимностью, шли навстречу. Ко времени начала шестой пары учебный и рабочий день для многих благополучно завершился. С лёгкой, но недоброй завистью, шагая по длинному и пустому коридору, Ольга всеми силами отгоняла эту мысль. Её последняя, требующая активной вовлечённости встреча на этой неделе… Её примерные, редко огорчающие студенты… Какие-то полтора-два часа — и она будет дома. С аппетитным ужином, не претендующим на серьёзность сериалом и, возможно, в тёплых объятиях Казанцева. К слову, Казанцев… Стоило вспомнить проректора по молодёжной политике — и над унылым коридором, освещая её путь к 441 аудитории, выходило солнце. Самоуверенный и нагловатый коллега принёс её тихой, устоявшейся жизни перемены куда масштабнее, чем появление такого коллеги ради помутнения трудовых будней. Любимая и любящая — Ольга снова почувствовала себя женщиной. И куда-то исчезли мрачноватые костюмы, длинные волосы, спрятанные в строгую причёску, хмурое настроение. И весна пробралась не только в природу и погоду, но и в душу — расцвела в ней позабытыми светлыми чувствами. По коридору звонко стучали тонкие каблуки. Покачивалось, обнимая женщину розовым облаком, нежное пудровое платье, к которому, казалось, ещё несколько месяцев назад она бы и не приблизилась — не то что влюблённо купила. Волосы, заколотые невидимками за ушами и подкрученные на концах, игриво обрамляли лицо, а новые очки совершенно меняли взгляд. Хотя, наверное, причина скрывалась совсем не в них, а в том, что наполняло сердце. Поймав себя на бессовестно широкой и глуповатой улыбке, Москвина умерила эмоции в соответствии со своим статусом и толкнула дверь, готовясь поприветствовать студентов, собравшихся обсудить с ней жалобы и предложения по созданию комфортной среды в университете и повышению качества образовательного процесса. Но в аудитории, уже до блеска вымытой уборщицей, никого не оказалось. Только апрельский ветер мерно покачивал занавески сквозь приоткрытые окна. Ольга кинула на деревянный стол сумку и, взяв телефон, набрала номер председателя студенческого совета. Для большей уверенности ещё раз взглянула на наручные часы: сама опоздала на две минуты… И где гуляли её примерные студенты? Паренёк по имени Роман Сергеевич ответил не сразу, а потому недовольство проректора успело вырасти в геометрической прогрессии. И ещё страшнее, ведь ответил он на второй звонок самым беззаботным голосом: — Да, Ольга Сергеевна? Здравствуйте. — Здравствуй, Рома. Позволь поинтересоваться: где все? — В смысле? — невозмутимо спросил он. — В смысле я вам ещё вчера сообщила, что сегодня мы встречаемся в 441 аудитории. И получила подтверждение, что информация до вас дошла. — Э-э-э, ну… Как же… — Роман на мгновение замялся, не понимая, что требовали от него эти взрослые, умные люди, если сами не могли прийти к согласию даже между собой. — Нам сказали, что встреча переносится. Вы же просили передать. Москвина опешила. Что за дешёвый розыгрыш они ей устроили? Школьники — и те в изобретении отговорок были бы оригинальнее. — Кто сказал? — Сказал… — парень снова выдержал паузу, будто совсем не хотел отвечать на неудобный вопрос. Всё-таки его попросили не распространяться… Но страх перед этим проректором был куда сильнее. — Вадим Юрьевич сказал. — Я думала, что проверка фактов — это базовое умение, которому обучают в университете, — разочарованно процедила она. — И изучающие науку люди всегда стремятся найти первоисточник. — Ольга Сергеевна, но… — Я поговорю с деканом вашего факультета о том, какими будут последствия. Всего доброго, Роман, — Москвина сбросила вызов, не желая слушать новую порцию «аргументов». Кто лгал? Уставшие, перетрудившиеся студенты самостоятельно решили обыграть проректора? Или гениальный Вадим Юрьевич нашёл повод блеснуть своей гениальностью? Но не на ту напал, конечно. А ведь председатель студенческого совета был по совместительству игроком «Акул Политеха»… И причин не доверять генеральному менеджеру у него, несомненно, не было. Ольга посмотрела на погасший экран телефона и снова разблокировала его. «Казанцев…», — гневно прошипела она, когда открыла календарь. Красным квадратом там было подсвечено первое апреля. «Берегись, Вадим. Просто берегись, спасайся, беги и моли о пощаде…»

***

Она вернулась в кабинет, предупредив секретаря о единственной насущной проблеме: узнать местоположение Казанцева; найти, вызвать его, доложить ей. Девушка только удивлённо покосилась на начальницу, но кивнула, не задавая лишних вопросов. Что-то в её нежном облике и грозном, резко изменившемся настроении не складывалось… И за версту говорило: не подходи, не трогай — убьёт. Ольга могла бы собираться домой, если уж общение со студентами завершилось и не начавшись, и скорее воплощать всё то, о чём мечтала последние часы. Но почему-то ей очень хотелось встретить Вадима именно здесь — не в квартире, где он быстро нашёл бы способ загладить вину, а в их проректорских владениях. Недалеко от места его преступления, при свидетелях (на всякий случай) и со всей свежестью пламенных эмоций. Она барабанила короткими ногтями по столу, и минуты тянулись до ужаса медленно и скучно. Успела заварить кофе и подогнать графики проведения курсов повышения квалификации для профессорско-преподавательского состава нескольких факультетов. Чуть позже секретарь зашла доложить то немногое, что ей удалось выяснить: Казанцев был на встрече в городе, но решительно обещал вернуться в течение получаса. На звонки Москвиной он, конечно, не отвечал. «Притворяется занятым, — думалось ей. — Хотя бы поест и попьёт перед смертью, а всё равно не надышится…», — думалось следом. Лёгкий план мести созрел в женской голове без особых усилий и сразу, как только Ольга, составляя планы и графики, задумалась о своих должностных обязанностях. Так кстати насыщенный учебный год близился к завершению… Несомненно, она найдёт, чем занять предприимчивого мужчину и в завершении этого года, и в небольшой период летнего затишья, и в разгар приёмной кампании, и после — с новыми силами в сентябре. А пока просто дождётся встречи с бесстыжими льдисто-голубыми глазами. О том, что эта встреча близка и обещание о её времени, к удивлению, исполнено, женщине подсказал знакомый лепет с секретарём, доносящийся из-за двери. Через мгновение тошнотворного обмена любезностями Казанцев заглянул в кабинет, оценивая обстановку и степень риска для здоровья: — Привет… — Здравствуй, Вадим Юрьевич, — показательно не отняв глаз от ноутбука, ответила Москвина. — Бр-р-р, как официально… Ужас, — так же показательно, будто от её тона повеяло холодом, он потёр предплечья. Не услышав продолжения и почти поверив, что его не будет, что всё обошлось и, возможно, позже разрешится дипломатично, Казанцев прошёл в кабинет и сел напротив Ольги в кресло для посетителей. — Это тебе, — с ловкостью фокусника он выудил из кармана пиджака плитку её любимого горького шоколада и положил на стол. Она подняла голову, как-то жалостливо всматриваясь в его лицо, и очки соскользнули по переносице ниже: — По-моему, стадию задабривания мы давно прошли, — но забавный вид ничуть не изменил непреклонности. — Без-на-дёж-но, — чуть слышным шёпотом добавила Москвина, и он понял, что слишком рано поверил в небесные силы, покровительствующие отчаянным шутникам. Она вернулась к открытым на ноутбуке таблицам. — Забыл! И это тоже. Тебе, — Вадим придвинул к ней найденные в том же кармане билеты на цирковое представление. С театром на этой неделе что-то не сложилось, и он подумал… — А тебя в труппу взяли? Бегло прочитав предназначение билетов, Ольга залилась смехом, не удержав напускную серьёзность. Стоило Казанцеву присоединиться к её веселью, как она перестала смеяться и одарила его очередным уничижительным взглядом. — Так… На сегодня хватит, — женщина захлопнула ноутбук и поднялась из-за стола, ища, где бросила сумку. Продолжать не имело смысла. — Завтра, значит, мы будем проверять, как факультет информационных технологий подготовил образовательные программы для аккредитации новой специальности. На следующей неделе у нас важная учебно-методическая конференция, нужно пообщаться со спикерами… А ещё нужно проконтролировать, чтобы в институте журналистики оптимально распределили учебную нагрузку для преподавателей, потому что у них скончался профессор, уволился доцент и катастрофически не хватает ассистентов. Просто коллапс какой-то. Ну, за вопросы наших обязательств перед федеральным бюджетом я вообще пока молчу… А приёмная кампания уже дышит в спину, да. У нас много нововведений, и всё нужно проработать как можно скорее — потом просто закопаемся и не выберемся. — Мы? — выслушав впечатляющий перечень, Вадим присвистнул. — Милая Ольга Сергеевна, искренне сопереживаю вашему коллапсу, но его разрешение не входит в мои обязанности. — Да? Как странно… А я уже битый час гадаю, не «повысили» ли вас, Вадим Юрьевич, до моих обязанностей. Встречи же отменяются, переносятся. От моего имени. Студенты говорят: Вадим Юрьевич передал, предупредил, позаботился о нас… А по какому такому праву, Вадим Юрьевич… — Оль! — он перехватил её за руку, когда она проходила мимо, и совсем невинно заглянул в прищуренные недовольством глаза. — Я же пошутил… Чуть-чуть. Ты была такая хмурая утром. Хотел развеселить в честь праздника. — Развеселить, Казанцев? — с новой силой вспыхнула Ольга. — Спасибо! Помогло! Завтра вместе развеселим Евгения Валентиновича, отдавая отчёт о проделанной работе. Это же уму непостижимо… — Оля-я-я… Смотри, подействовало же, — усмехнулся Вадим, не позволяя ей отдёрнуть руку. Мгновенная крепкая хватка сменилась нежным, успокаивающим поглаживанием. — Который день ходишь ни живая ни мёртвая. А сейчас такая экспрессия! Эта женщина, безвозвратно взявшая в плен сердце, нравилась Казанцеву любой. Но её усталость становилась лишь заметнее. Планы, программы, конференции и семинары, конкурсы и графики, расчёты бюджета — всё это и составляло её привычную жизнь, в которой оставалось слишком мало места простым радостям и удовольствиям. Он, конечно, не хотел её менять. И полюбил ведь такой — серьёзной, благонравной, до последней мелочи ответственной и целеустремлённой. Хотел только, чтобы не мёрзла на придуманных вершинах моральных устоев, а улыбалась. Легко, беспричинно, не оглядываясь и не задумываясь. Он станет её причиной и подарит сотню поводов, а она узнает, что ни их университет, ни жизни дочери и бывшего мужа, ни целый мир не рухнут без поддержки её плеч. Она вдохнёт полной грудью, отпустит прошлое и, вложив ладонь в его ладонь, не побоится шагнуть к будущему. И он поможет ей начать хотя бы этой дурацкой первоапрельской шуткой. — В честь праздника… — запоздало передразнила его Москвина. — Действительно, чего это я? Праздник же и правда твой! Кабинет накрыла тишина, в которой, казалось, был различим стук маникюра по клавиатуре за закрытой дверью. Секунды молчания, глаза в глаза и неконтролируемо поднимающиеся вверх уголки губ — они рассмеялись почти синхронно. — Дурак! Какой же ты дурак… Довольно ухмыляясь, Казанцев вольготно забрался на край стола: его Снежная королева оттаяла. Правда, подобно нынешней весне, вполне была способна принести после оттепели февральскую вьюгу. Но он старался мыслить позитивно и, рискуя, добавил: — Зато мы продуктивно потренировались, скоро турнир… «Ну конечно… Это всегда важнее». Ольга закатила глаза. — Рада за вас, но не от всего сердца, — хмыкнула она. А он не сдавался. Терять было нечего: в том, что ему действительно придётся вникать в нюансы учебных планов и образовательных программ, Вадим уже не сомневался. И ничего не мешало ему и дальше соответствовать своей сегодняшней шутовской роли. А кто осудит влюблённого мужчину? — Какая же ты красивая… Просто Немезида, — Казанцев слегка переместился по скользкой поверхности стола, и женщина, сама того не успевая осознать, оказалась между его коленей. — Или Афина Паллада? Но он не обездвиживал её. Напротив: выставил руку, чтобы она всё-таки вложила свою — и обернул вокруг оси, будто в танце. Ольга снова смеялась. Власть, которую он имел над её настроением, её чувствами и желаниями, порой удивляла её саму. И когда она стала такой покладистой? Если ещё десять минут назад мечтала уничтожить за непозволительную наглость… — Решил напоследок блеснуть знаниями древнегреческой мифологии? Главное, чтобы ты — не Уран в планах Кроноса и Геи. Руки Вадима переместились на женскую талию. — Всё-таки Эриния… — с притворной досадой заключил он. — Ах ты!.. — Москвина выкрутилась из этих полуобъятий и схватила первое, что попалось под руку. Едва увернувшийся от тяжёлого ежедневника Казанцев смеялся уже совсем бесстыдно. Позабылись студенты и все рабочие моменты, успешные и незадавшиеся. Остались за пределами этого кабинета окончание рабочего дня и стремление скорее переместиться домой. В любви, всепрощающей и толкающей на любые безрассудства, растворились все зачатки колкого, злопамятного, мстительного. Они уже и не смеялись. Целовались. Кое-как Вадим успел снять и отложить в сторону её очки — всё же новые, будет обидно, если проведут такую короткую жизнь… За стеной хлопнула дверь — секретарь вышла из приёмной, словно почувствовав, что рядом уже разворачивалось что-то не для посторонних глаз и ушей. Воспользовавшись удачей, Казанцев закрыл кабинетную дверь на замок. — Обними меня… — выдохнула Ольга, окончательно растеряв былое негодование. И Вадим услышал не просьбу — признание. В том, о чём и сам догадывался, но неверно рассчитывал масштабы её усталости. А сейчас, вдали ото всех, от необходимости держать лицо и осанку, она так просто и легко обнажила перед ним душу — и себе, и всему миру признаваясь, в чём нуждалась. Ей давно не хотелось быть строгой, «железной леди», помешанной на науке и своей ответственности перед Политехом. Не хотелось быть известной «мымрой». Не хотелось быть самостоятельной и на всё способной в одиночку, не хотелось жертвовать собой ради недосягаемых идеалов и показателей. Ольга желала лишь одного: быть любимой. И только убедилась в том, когда вспомнила, какие силы дарит это взаимное чувство. Казанцев понял её без лишних слов. В два шага оказался рядом, сгрёб в объятия, зарываясь носом в карамельные волосы и сминая розовое платье на хрупкой спине. Бормоча какие-то ласковые, утешающие и обнадёживающие глупости, он так и простоял с ней некоторое время, медленно покачиваясь. Он тоже искал этих объятий. Дольше, чем она могла бы представить, и не всегда такими изощрёнными путями и нелепыми шутками, похожими на самоубийство. Ольга перевернула его жизнь. Теперь, каждым солнечным утром, открывая глаза и видя её на соседней половине кровати, он всё больше переосмысливал прежние приоритеты, а где-то — и свою упрямую «природу». Поздно перевоспитываться, но она, удивительная и волшебная, единственная нашла к нему какие-то особенные ключи. И прошлое больше не имело значения. Хотя он, изредка вспоминая, благодарил его за то, что именно тот набор событий, случайностей и предначертанностей привёл его ко дню, в котором их с Ольгой дороги пересеклись. — Почему мне так хочется снова поцеловать тебя? — вкрадчивым шёпотом раздалось над женским ухом. Москвина отстранилась от его груди, фокусируя зрение. Желание ответить на его вопрос подсказывало, что в домашних стенах они окажутся позже задуманного. Да никто уже и не спешил. — Так целуй… — утвердила она, когда его ладони поднялись от лопаток к шее, пальцы скользнули выше, поддевая подбородок и вынуждая встретиться затуманенными взглядами. Больше не медлили. Губы столкнулись в нетерпеливом, страстном поцелуе, смазывая улыбки. Тонкими руками Ольга обвила широкую грудь, прижалась к мужчине вплотную, но очень скоро почувствовала вернувшиеся на талию ладони, уходящие ниже и ниже. Вадим сжал её бёдра сквозь лёгкую ткань платья, приподнял и усадил на стол — это были жесты, полные томительного вожделения. Строгой и примерной женщине не хотелось отступать. Странно захотелось, чтобы этот кабинет — островок важности, серьёзности, порядка — пошатнули волны набежавшей чувственности. Чтобы он запомнил её другой, изменившейся. Чтобы сохранил маленькую счастливую тайну и впредь поднимал настроение этими воспоминаниями. Нехарактерное ей поведение и направление желаний только сильнее распаляли Ольгу. Полный обожания и жажды взгляд Казанцева, на миг отвлёкшегося, чтобы снять стесняющий движения пиджак, — ещё больше. Она ослабила его галстук, потянулась к пуговицам на рубашке, но тёплые руки, забравшиеся под подол платья, блуждающие по коже и вызывающие сотни мурашек, лишили возможности действовать, что-то предпринимать — заняли этим дразнящим блаженством все мысли. Одежда так и осталась при них. Задержаться, помедлить даже мгновение казалось невыносимой пыткой. Желание обладать друг другом неуклонно брало верх. Вадим мягко притянул женщину к себе — так близко, что она бёдрами обхватила его пояс, чувствуя возбуждение не только в раскалённом воздухе и шумных выдохах, но и в твёрдости за его брюками. Склонившись, он накрыл её губы очередным поцелуем. Мало нежности, никакой аккуратности — сразу требовательным, глубоким и жадным. Одной рукой Казанцев сжал её грудь, проникнув за треугольный вырез платья и тонкое кружево бюстгальтера. А следом — выстроил цепочку тягуче-сладких поцелуев от губ к шее с горьковато-цветочным привкусом духов, от шеи — всюду, где позволяло коснуться свободное, неплотно прилегающее к телу платье. Ольга в изнывающем волнении ёрзала на поверхности стола. Ещё минута этих плавящих ласк — и она забудет собственное имя, перестанет быть хозяйкой своему разуму. Его пальцы снова оказались под подолом. Прошлись по шёлку кожи, надавили на внутреннюю сторону бедра, подцепили бельё — и то легко соскользнуло по ногам. Остальное не станет им препятствием. — Не могу больше ждать… — вспомнив о способности говорить, пусть сбивчиво и рваным шёпотом, Москвина подала голос, тут же смешавшийся с полустоном, когда мужчина расправился с ремнём и приблизился к ней, но не стал входить резко, а только решил последний раз растянуть это удовольствие на грани муки. Ощутить ненавистное и вместе с тем заставляющее сердце заходиться в бешеном ритме предвкушения промедление. — Ш-ш-ш… — Вадим прикрыл ей рот ладонью, глядя исподлобья, сверху вниз, и коварно улыбаясь. — Нужно быть тихими, хотя я бы тебя слушал и слушал… Желание простонать и этим нехитрым выражением расписаться в любви к Казанцеву росло для Ольги прямо пропорционально головокружительному чувству заполненности. Но остатки самообладания, зажатый рот и досада, что во всём огромном университете они, к сожалению, остались до вечера не единственные, позволили ей только судорожно хватать носом воздух и едва слышно мычать об одном: «Скорее. Быстрее. Ближе. Глубже». Она вцепилась ногтями в натянувшуюся на его спине рубашку. То неторопливые и осторожные, то сильные и во всю длину — все движения отзывались в теле трепетом, похожим на электрические разряды. Между ними взрывалось напряжение рабочих трудностей и недоразумений, таяли недопонимания и, как ни парадоксально, растворялась усталость. Между ними протекала химическая реакция, оставляющая лишь осадок наслаждения, а ещё — навсегда изменяющая оба элемента. Ольга откинула голову, но очень скоро поняла, что не может не видеть лица Вадима. Он осматривал её с таким неугасающим желанием, с таким упоительным восторгом, что она не смела сомневаться в тех его словах о богинях. И сама чувствовала себя подбирающейся к небесам, где они обитали. Очертания мира для неё стали темнеть и размываться, когда он стал наращивать темп, снова склоняясь и снова шепча ей на ухо то нежные глупости, то жаркие непристойности. Перемежавшиеся прерывистые дыхания, спрятанные за искусанными губами стоны, сильные руки на её теле — на точёной фигуре, точно у мраморной статуи авторства древнегреческого мастера, — всего им было слишком мало. В какой-то момент этого беспамятства Вадим подхватил Ольгу и перенёс на диван; привлёк к себе, усаживая сверху, поддерживая и направляя. Снова бережно и медленно начиная новый круг их безумия. Она развела ноги шире и прогнулась в пояснице, помогая им ускориться. Он гладил её изгибы через ткань платья и не мог отвести взгляда — в мире ещё не придумали лучшей услады для его глаз. Поцелуи, короткие и звонкие, продолжительные и влажные, заглушали так и рвущиеся на волю откровенными признаниями стоны. Нет, это определённо были их любимые позиции — когда глаза в глаза. Когда не нужно слов, чтобы говорить: люблю, желаю, мечтаю быть до конца — и речь, конечно, совсем не о физической близости. Тем не менее в это мгновение Ольга была близка к концу настолько, что любое действие могло заставить её содрогнуться в рассыпающем на мельчайшие частицы удовольствии. И Вадим видел это шаткое балансирование на грани. А потому умышленно испытывал новыми созвездиями поцелуев, прикосновениями в чувствительных местах и теми же движениями внутри — только до предела глубоко и томительно замедленно. Ему бесстыдно нравилось наблюдать, как она изнемогает, теряет последние нити связи с реальностью и беспрекословно — ещё недавно сердитая и грозная — переходит в его власть. Спустя несколько секунд, накрывая и унося за собой горячей волной наслаждения, к ней подобралась кульминация. Казанцев пощадил любимую, и она задрожала, сама зажимая себе рот. Он тоже отпустил себя, перестав сдерживаться в её ожидании. Обвил талию, припал к истерзанным губам, резкими финальными аккордами толкнулся — и тоже достиг пика, успев выйти. Заняв весь диван, прильнув друг к другу, они ещё недолго приходили в себя, то рассматривая чуть утративший прежний «причёсанный» вид в порывах их страсти кабинет, то с несвойственным смущением и глупыми улыбками переглядываясь, подобно собственным нашкодившим студентам. За приведением себя в порядок и попытками, наконец, собраться домой снова шутили и обменивались деланными колкостями. Последние стали для Ольги такими родными, что несколько раз, забывшись, она сострила и тем, кому ни за что не могла ответить подобной выходкой… Но однажды вдруг ответила и, шокированно распахнув глаза через миг осознания, нашла силы только скорее ретироваться. «И что делать с этим Казанцевым?» — думала она, так же бесстыдно потом смеясь своему счастью. То ли испортил, то ли действительно сделал самой счастливой из земных женщин… «Что делать, что делать?» То ли убьёт, то ли пойдёт замуж, если вдруг позовёт. — Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? — воодушевлённо спросил Вадим, накидывая пиджак. — Помочь мне с подготовкой учебно-методической конференции? — выгнув бровь, усмехнулась Москвина. — Не угадала, — он нахмурился, ответив с нескрываемым прискорбием. — Хочу есть. Ты как? Может, поедем туда, где всё приготовят за нас? Дома нет ни-че-го… — А поедем! — радостно воскликнула Ольга, поворачиваясь к Казанцеву спиной, чтобы он помог ей надеть пальто. — Но… — Но от конференции, программы, нагрузки, приёмной кампании меня не спасёт уже ничего, — он заглянул к ней через плечо. — Да, милая? Подвязав пальто поясом, Ольга обернулась к нему с самым торжествующим видом. Деловито поправила очки и улыбнулась, обнажая весь ряд белых зубов, довольно щурясь: — Да, любимый!