when it's 3 a.m.

— ты меня любишь? — наигранно спрашивает тигнари, облокотившись на спинку стула, пока в его руке тлеет самокрутка. он крепко затягивается, вдыхая травянистый дым прямо в лёгкие, пока сайно мрачно наблюдает за своим бойфрендом с подоконника, поджав одно колено к груди. у тигнари была проблема, и единственным вариантом, на который он согласился — это пару раз в неделю скуривать целый косяк, чтобы не чувствовать все прелести ломок по чему-то потяжелее. — а ты как думаешь? — одними губами выдыхает сайно, поворачивая голову к окну. они проходили это несколько раз, и сайно прекрасно помнил, как заработал себе нервную бессонницу и повышенную тревожность, навязчиво проверяя дышит ли тигнари каждые полчаса. он пытался слезть трижды. и только на четвёртый раз пара поняла, что полный отказ не работает, по крайней мере в тот момент. потому что тигнари оставался чистым месяц-другой, после чего его находили в чьей-нибудь ванной, прижатым к стиральной машине спиной c наполовину принятой дорожкой порошка где-то неподалёку, пока из его ноздрей вытекала подозрительная белёсая субстанция, или он ловил панические атаки под воздействием галлюциногенов, запершись на балконе посреди зимы в их общей с сайно квартире, бьясь головой об дрожавшее стекло. когда они начинали встречаться — тигнари был всего лишь второкурсником медицинского, в детстве мечтавшим придумать лекарство от рака или вроде того, пока сайно заканчивал военную кафедру. стеснительный миловидный парень со слегка смазавшейся цветной тушью и грубая груда мышц с вечно недовольным лицом никогда, наверное, не предполагались друг другу судьбой, но, как говорится, чем чёрт не шутит. они столкнулись в общей компании, и тигнари тогда заведомо опасался сайно, боясь предубеждения к своему внешнему виду, всё ещё будучи только отчасти открытым миру, но, на удивление, уютная обстановка, вкусная еда и интересные люди вокруг, заставили чудо случиться, и вот — через пару недель они уже общались как старые приятели, имея общие шутки и одним только им понятные фразы, брошенные то тут, то там. а спустя три месяца, во всё той же компании, проводя шумное рождество среди друзей, сайно впервые поцеловал тигнари, смешивая на языке привкус чего-то умопомрачительно пряного с нотками недавно выпитого розового шампанского. и дальше случился ад, которого никто не мог ожидать. из слегка зашуганного, но любящего самовыражаться несмотря ни на что, усердного студента тигнари превратился в карикатурного наркомана, у которого от одной дозы, как принято, ничего не будет. сайно спускал парню с рук периодически помутнённое сознание, списывая на хоть и небольшую, но всё же разницу в возрасте и опыте, предполагая, что это кончится так же быстро как и началось. но не тут-то было. тигнари всё чаще попадал под влияние чего-то ново-намешанного, в итоге попав в больницу с интоксикацией несколько раз, откуда без записи в медкарте и обращения в соответствующие органы его спасли связи сайно, и теперь они были здесь. в этой самой точке, когда пятилетние отношения превратились в бесконечную попытку вытащить одного из партнёров со дна другим. сайно честно старался, даже позволил наконец тигнари употреблять что-то полегче, чтобы остановить его от возможного будущего передоза чем-то вроде кетамина или отказа почек после очередного марафона. тигнари откладывает зажатый в левой руке телефон, где всё ещё играл какой-то короткий ролик, тушит самокрутку об пепельницу в виде раскрытого жёлтого лотоса и встаёт с места, двигаясь в направлении сайно. тот, занятый тягостными воспоминаниями, не сразу ощущает чужое присутствие возле, только когда тигнари тычется носом ему в шею и вдыхает мускусный запах кожи. у него проявлялась странная привычка накуриться, а после быть максимально тактильным, и это вопреки всему заставляло сайно чувствовать себя не в своей тарелке, ведь тигнари обычно не был большим фанатом прикосновений, особенно спонтанных. пара слов, прошёптанных куда-то в район загорелых ключиц, и сайно слегка мотает головой, отгоняя все навязчивые мысли и утопая в чужой ласке. тигнари тянет слабо за руку, заставляя идти за собой, пока не раскладывается прямо на столе, попутно скидывая стопку рабочей волокиты, что сайно принёс домой на внеочередной разбор. он глупо хихикает, и сайно послушно очерчивает ладонями узкую талию и выпирающие тазобедренные косточки, слегка массируя мягкую кожу под ними. стройные ноги смыкаются и закидываются на одно плечо, заботливо придерживаемые под коленями, пока тигнари охает от ощущения чужого влажного языка вперемешку с укусами на задней стороне бёдер. он принимает внутрь сразу два пальца с чавкающим звуком, и сайно слегка присвистывает от удивления, пока его парень усердно старается сдержать хитрую улыбку между приторными постанываниями. через несколько минут чисто из вежливости проделанной растяжки, в которой тигнари, очевидно, не нуждался, сайно входит на всю длину с резким шлепком, они шумно выдыхают в унисон, и задурманенный мозг тигнари воспринимает каждое движение с особой чувствительностью, посылая пробирающие до костей импульсы по всему его телу. сайно двигается размашисто, без особого ритма — их секс зачастую хаотичен и беспорядочен, да и никто из них не любил длительные прелюдии или мучительно медленные толчки, заставляющие задыхаться от нехватки стимуляции. перед глазами пляшут звёзды, и тигнари смеётся вперемешку с хныкающими рыданиями, когда кончает на собственный живот, непроизвольно сжимаясь и тем самым плотно обволакивая член сайно бархатистыми стенками, отчего он и присоединяется к партнёру на девятом облаке. оба неровно дышат, чёлка приклеивается ко лбу тигнари, и он небрежно старается смахнуть её дрожащими пальцами, обвивая лодыжками талию сайно, чтобы продлить момент слияния. словно они одно целое. так ведь? сайно приезжает из незапланированной командировки на день раньше, скинув оставшуюся часть работы на подчинённых. не то чтобы он был безответственным, просто тигнари так и не ответил на вчерашнее сообщение и не числился в сети примерно с полудня, когда они созванивались на обеденном перерыве, чтобы обсудить проведение их шестой годовщины. квартира непозволительно притихшая, словно внутри никого нет, хотя фиолетовые найки тигнари стоят в прихожей, наспех скинутые в угол коврика. сайно настораживается, зовёт бойфренда по имени и не встречает ответа. вывод напрашивается сам собой, но он отказывается принимать его, пока не открывает полуприкрытую дверь ванной комнаты. там, на светло-розовом кафеле, лежит тело. в холодном свете плитки болезненно худое, скрюченное в позе эмбриона, пока вокруг головы словно ангельским нимбом белеет почти засохшая лужа пены со слюной. сайно подлетает мгновенно, опрокидываясь на колени и переворачивая тигнари лицом к себе, сразу отмечая ещё проклёвывающийся пульс на шее. звонок в скорую, долгие пятнадцать минут ожидания, тряска в машине и наконец-то тишина. в голове не остаётся ни одной мысли, пока монитор возле больничной койки мерно пищит, означая, что подключённый к нему человек ещё жив. сайно выходит из палаты, мягко прикрывая за собой дверь и параллельно вытягивая из нагрудного кармана кожанки бумажник. он отсиживается в кабинете главного врача ровно столько, сколько требуется для того, чтобы тот подтянул к себе по широкому дубовому столу внушительную стопку купюр и кивнул, складывая деньги в неприметный ящик. проходит неделя или две, но тигнари наконец выходит из комы, слабо соображая и испуганным зверем глядя прямо на вошедшего вслед за медсестрой сайно. девушка оставляет их после короткой диагностики и пары дежурных вопросов. молчание, повиснувшее между когда-то неразлучными людьми, больше не кажется комфортным. оно уродливо. — я... — мы расстаёмся, нари, — спокойно, но устало опережает парня сайно, сверля взглядом голубую стену прямо над головой парня. тот поджимает губы, стараясь сдержать слёзы, и всё же кивает, несмотря на обжигающую горечь в груди. сердце разрывается на части. они горячо целуются в последний раз лишь потому, что сайно не может смотреть в зелёные глаза без сожаления. его руки нежно оглаживают выступающие рёбра и на секунду забираются под больничную рубашку, пока тигнари тихо воет в чужие солёные, от его же слёз, губы. и он никогда не узнает, наверно, что сайно вытирает собственные рукавом чёрной рубашки, покидая палату. — ты меня любишь? — шепчет тигнари, еле проговаривая каждый слог, пока его зрачки почти полностью закрывают радужку. незнакомец не отвечает, будучи не менее накаченным смесью из кокаина и экстази, которую они разделили на двоих в грязном туалете клуба. неоновая подсветка в кабинке мешает разглядеть лицо товарища по несчастью, пока тигнари вжимают спиной в кафельную стену, украшенную надписями из строчек известных песен и номерами телефонов, чьи обладатели никогда не ответят на случайный звонок любопытного обывателя. единственное, запомнившееся парню за вечер, только то, что у его временного партнёра обесцвеченные волосы по середину лопаток и кажущаяся смуглой кожа. а ещё сильные руки и чересчур грубые повадки, но это забывается так же быстро, как и чужое имя. тигнари плачет, когда его покидают спустя всего лишь десять минут, оставив на полу судорожно держаться за закрывшуюся дверцу. он просыпается на следующее утро с ощущением полного опустошения, словно его внутренности вырезали, пока он был в отключке. размазанная под глазами подводка и осыпавшиеся на впалые щёки блёстки встречают своего обладателя опечаленным отражением в зеркале. на раковине лежит полупустой зиплок с кетамином, которого раньше тигнари старался опасаться, но теперь стабильно снюхивал раз в четыре часа, чтобы не чувствовать, как его будет ломать. когда кости словно крошатся внутри тела, а температура повышается настолько, что он мог бы спокойно плавать в раскалённой лаве со схожим эффектом. всё, что когда-то было его жизнью, теперь прахом рассыпалось под ногами. сайно оставил два напоминания о себе: совместный фотоальбом, сделанный вручную и подаренный на первый год отношений, и привычки, которые тигнари перенял у своего, уже бывшего, парня. однажды они мечтали о поездке в европу для того, чтобы связать себя узами брака, а теперь тигнари вынужден был пить пустой кофе вместо завтрака, ведь сайно пил именно такой, попутно выслушивая лекцию о важности плотно есть по утрам. нотации больше некому было читать, а напиток оставался по-прежнему чересчур горьким, напоминающим о всех ошибках, что тигнари совершил. знакомый номер давно стоит на быстром наборе, но рука не поднимается нажать на кнопку вызова, чтобы услышать либо автоответчик, либо получить сердечный приступ от звука родного голоса. наверное, лучше бы тигнари умер ещё в тот день, когда сайно решил приехать пораньше. тогда, будучи почти чистым уже полгода, он ожидаемо не рассчитал дозу амфетаминов, приняв слишком много, торопясь и тяжело дыша. чувство вины накатило сразу после, но было уже поздно. настолько, что это привело к катастрофе. их отношения никогда не были эталоном, но они были искренними. по крайней мере, тигнари их таковыми считал. в прошлом или до сих пор. в один день звонит кавех, общий друг, не знавший никогда в жизни о чужих проблемах с зависимостью, стараясь пригласить тигнари на воссоединительную встречу, ведь он неделю назад вернулся в родной город вместе со своим мужем. и тигнари знает, что сайно будет там, поэтому вежливо почти принимает приглашение, попутно добавив, что, может, не успеет прийти из-за свалившейся из ниоткуда сверхурочной работы. сезон отчётов, все дела. кавех, являясь слишком наивным по своей натуре, мягко журит друга за безответственность по отношению к себе, просит выделить немного времени, чтобы они все смогли отдохнуть, даже не догадываясь, что тигнари уволили ещё полтора месяца назад за регулярные прогулы и стабильный пропуск дедлайнов. потому что он был слишком занят, справляясь с самой душераздирающей своей трагедией путём закидывания в истощённый организм дозы за дозой. день икс наступает в следующую среду, и тигнари правда старается выглядеть не как умирающее от тяжёлой болезни животное, замазывая консилером чёрные дыры под нижними веками и подводя свои лисьи глаза синим лайнером для чуть большего акцента на чём-то, кроме его ужасающего вида. он даже предпринимает попытки принарядиться, в итоге останавливаясь на простом варианте, чтобы не привлекать слишком много внимания. парень похудел больше чем на пятнадцать кило, учитывая то, что он и без того всегда был сложен дистрофично. теперь тигнари скорее напоминал собственную тень, и он скрыто ненавидел, как сайно потребовался один лишь взгляд, чтобы глобальное понимание зародилось в его глазах. — сколько? — внезапно заданный вопрос, оглушивший тигнари на секунду. сайно зашёл в ванную сразу после него, внимательно оглядывая комнату на предмет чего-либо запрещённого. — сколько... чего? — сколько тебе понабилось принять, чтобы прийти сюда? — сайно смотрит как хищник на жертву, ожесточаясь и сжимая губы в тонкую линию. — я ничего не... сегодня я чистый, — наконец подаёт голос тигнари, пряча глаза. сайно подходит ближе, останавливаясь всего лишь в шаге от того, чтобы их носы соприкоснулись. — тебе стало хуже, — только констатация факта. кивок в ответ не значит ничего. — ещё один, — тяжело произносит тигнари, его зубы сталкиваются друг с другом, прикусывая язык. сайно вздыхает, прикрывая глаза и качая головой. — следующий станет последним, и ты это знаешь, нари, — с нажимом на однажды ласкавшее слух прозвище проговаривает он, делая паузу. — мне потребовалось двадцать минут для того, чтобы убедить кавеха, что ты выглядишь так, будто тебя вчера поезд сбил, только потому, что устаёшь на работе. тигнари пропускает нервный смешок между губ, сверля глазами чужие. — а что ты им сказал насчёт нашего расставания? — я не говорил, — вдруг тушуется сайно, коротко облизнувшись при виде опухших губ напротив. — чёрт. — чёрт, — глупо повторяет он, пока тигнари держится на грани поцелуя. атмосфера странно, но остаётся комфортной на протяжении всего вечера, и тигнари почти справляется с внутренним ностальгическим кризисом, вспоминая все подобные встречи с горькой теплотой в душе. кавех и аль-хайтам провожают гостей с просьбой прийти ещё не один раз, сообщая о своём полном возвращении. и сайно так умопомрачительно улыбается им, что тигнари чувствует бабочек в животе только от одного вида. на часах три ночи, когда тигнари снова теряется в собственном сознании, сидя в новой машине сайно, пока тот везёт его домой. в их бывшую общей квартиру, которая теперь была лишь сгустком одиночества для одного из них. кто первым тянется за поцелуем, сказать трудно. тигнари находит себя на коленях сайно, расстегивающим его рубашку и проходящимся по кубикам пресса сверху вниз кончиками ногтей. сайно сжимает в мозолистых ладонях чужие ягодицы, обрывисто выдыхая. они ничего не говорят, только целуются-целуются-целуются. тигнари требуется долгая растяжка, и он получает её, пока стёкла запотевают от взаимных вздохов удовольствия. парень медленно крутит бёдрами, усаживаясь на испещрённый венами член и издавая, по мнению сайно, самый прелестный звук во всём мире. тот, по которому он скучал так же сильно, как и по его обладателю. — ты как будто стал больше, — пищит тигнари, когда его простату задевают в первый раз. — просто ты забыл какого это, — бормочет сайно, сжимая пальцы на по-прежнему нежных бёдрах. — когда тебя нормально трахают. тигнари хнычет, утыкаясь в шею и прикусывая сонную артерию. чтобы оставить след, чтобы напомнить о себе, чтобы почувствовать вкус самого дорогого человека вновь. он продолжает подниматься и опускаться, задавая неопределённый рваный ритм, мешая всхлипы с высокими стонами. — ты меня любишь? — на самое ухо, чтобы не было возможности не отвечать. искренне, печально, разрушающе. — даже когда ты заставляешь меня проходить через ад, — без колебаний отвечает сайно, проглатывая чужой крик своими губами. тигнари бурно кончает, пачкая одежду обоих, но всё ещё двигается даже сквозь чрезмерную стимуляцию, принимая в себя до основания, почувствовав пульсацию внутри. сайно рычит, выплёскиваясь глубоко в парня, беспрестанно доящего его обмякающий орган мышцами ануса. они приходят в себя только спустя полчаса, находясь всё в той же позиции. тигнари не хочет отпускать сайно, вцепляясь в его широкие плечи так, будто он исчезнет прямо сейчас. — я просто хочу, чтобы это был ты, — мурлычет он, притираясь носом к виску партнёра. — всегда, только ты. — ангел, пообещай, что ты бросишь, — тем же тоном возвращает сайно, ленивыми поцелуями исследуя его тонкую шею. — если это никогда не закончится... если мы никогда не закончимся... я готов сделать что угодно. — ты действительно отличаешься от всех людей, кого я когда либо знал, — смеётся сайно, проходясь зубами по торчащим косточкам на плечах. — ты мне так безумно нужен, — срывается на слёзы тигнари, и его заботливо обнимают, прижимая ближе. «как и ты мне», пущенное по венам вместо крови.