Неизлечимая Тадашимания

Они не виделись уже год, а если точнее, то ровно триста шестьдесят шесть дней, пять часов и пятнадцать минут. Цукишима ненавидит каждую секунду этого времени. Но намного больше Цукишима ненавидит себя.  С Тадаши всегда было легко. Цукишима понял это, как бродячие собаки понимают, что человек перед ними собирается забрать их домой, — интуитивно. С Тадаши ему не приходилось притворяться, выдавливать из себя эту глупую, никому ненужную вежливость. С Тадаши он мог просто быть.  Но потом все стало сложнее. Наверное, это случилось ближе к концу выпуска, а может, ещё раньше, Цукишима не хочет вспоминать, он и помнить-то не хочет, но вот беда — ластик для памяти всё ещё не изобрели. Чем вообще занимаются лучшие умы современной науки?  Наручные часы с гулким стуком падают на прикроватную тумбочку. В комнате душно, но Цукишиме лень даже открыть окно. Пахнет гниющими в мусорном ведре фруктами. Мать привезла их на прошлой неделе, но Цукишима так и не притронулся. Сколько не говори, а она все равно не помнит.  «Я ненавижу сливы».  — Кей, — Ямагучи ловит его цепкими пальцами за запястье.  «Кей» стучит похоронным набатом на кромке сознания. «Кей» врезается в префронтальную кору пятитонным грузовиком. «Кей» оседает ядовитой пылью на миндальном теле. «Кей» — это не имя. «Кей» — это сигнал бедствия.  Цукишима трясет головой. Отбрасывает, откидывает эту дрянь, но она все равно липнет, липнет и липнет. Хочется заживо содрать с себя кожу, а лучше сразу вскрыть череп и выцарапать оттуда все, что не дает заснуть. Но он не нейрохирург, он вообще не врач, а лекарства от ошибок прошлого не существует.  Мозг, будто нарочно, подкидывает яркие картинки, транслирует чистый, ясный голос Тадаши, словно он прямо сейчас стоит за его спиной, словно он не не слышал его последний ебаный год, один день, пять часов и…  Цукишима ударяет кулаком о стену. На мгновение становится даже больно. Но это не то. Боль в руке — живая, подвижная, понятная. А боль в сердце — совсем другое. Тихая, медленная, никогда не исчезающая, и что самое отвратительное — до жути страшная. Чертово уравнение, которое не решишь, сколько не бейся. Хоть в прямом, хоть в переносном. Цукишима и так, и так пробовал.  Он пытается сбежать, пытается свести все к обычному непониманию, пытается, но Тадаши устал, а когда Тадаши устает пути назад нет.  — Кей.  Ямагучи смотрит так, что к земле прибивает. Не придавливает, нет, прибивает. Каменной такой плитой.  — Нужно поговорить.  Заткнись.  Заткнисьзаткнисьзаткнись.  Все равно не затыкается.  Цукишима снимает очки. Бросает куда-то, неважно даже куда. Если разобьются, возможно, станет проще. Он не хочет видеть этот мир уже триста шестьдесят шесть дней и…  Заткнись.  — О чем?  Ямагучи выглядит так, словно ему дали пощечину. Глаза — большие, влажные как у собаки — расширяются, словно видят его впервые.  — Ты издеваешься?  «Только над собой», молчит Кей.  — Я просто спросил.  Брови Ямагучи ломаются в углах черепа, губы кривятся.  «Не надо. Пожалуйста, не надо. Давай оставим все, как есть. Просто не спрашивай. Просто дай мне время». Кей снова молчит.  Комната сжимается, темнота отпечатывается на сетчатке, но даже в кромешной тьме Цукишима слишком ярко видит веснушки на чужих щеках. Десять, двадцать. Он снова сбивается со счета, и самое страшное в том, что на этот раз это не из-за того, что Тадаши отвернулся. Он просто забыл.  Забыл Тадаши.  — Кей, мы поцеловались, — голос Ямагучи и без того тонкий, писклявый, раздражающий, бесящий до дрожи становится ещё тоньше, ещё острее. Это уже и не голос вовсе, а скальпель.  Цукишима чувствует себя крысой на лабораторном столе, вот только режут его без анестезии и письменного разрешения. Он свою подпись в графе «судьбоносный разговор с Ямагучи Тадаши» не оставлял.  — И что?  Тадаши вздрагивает, слегка пятясь.  — Кей, пожалуйста.  — Хватит звать меня этим именем.  Ночь уносит сознание только после двух таблеток атаракса, а на утро Цукишима снова чувствует себя так, словно мир отделен от него несколькими слоями плотной ваты.  ***  Триста шестьдесят семь дней без Ямагучи на вкус горькие, как кофе в университетской столовой. Цукишима ненавидит его. Кофе, университет — неважно. Любое существительное в радиусе взгляда.  — Йоу, — Куроо падает на стул рядом, с пугающей неуклюжестью раскачивая поднос, полный еды.  Цукишима хотел бы, чтобы все Куроо Тецуро в этом городе вымерли, но «Куроо Тецуро» это весьма живучий вид, в своей способности адаптироваться не уступающий даже тараканам.  — Эй, бро, — Куроо толкает его локтем под ребра, — ты сегодня какой-то особенно, знаешь… — он слегка отстраняется, окидывая Цукишиму оценивающим взглядом.  — Ещё одно слово, и я пересяду за другой стол, — Цукишима угрожающе касается пальцами краев своего подноса.  — Эй-эй, — Куроо поднимает руки.  — Это два слова, и, вау, сегодня вы выиграли обед в одиночестве, — Цукишима действительно встает, собираясь смыться, но Куроо хватает его за край пиджака, строя невинный вид.  — Клянусь, я буду паинькой.  Цукишима знает, что не будет. Но Цукишима остается, даже не вникая в те тонны невероятной чуши, что так и льются изо рта Куроо, словно он рог изобилия. Греки бы поставили ему памятник.  — .. и потом мы встретили того парня, с которым вы вечно тусовались, такой веснушчатый…  — Что? — Цукишима хватается за эту глупую, абсолютно бессмысленную фразу, на которую он ни за что бы не обратил внимания, но эти чертовы веснушки…  Куроо откровенно пялится, и это совсем не лицо человека, которого неожиданно прервали.  — Так и думал, — теперь Куроо уже не просто пялится, а ещё и лыбится, растягивая губы в своей мерзкой, кривой ухмылочке старого извращенца, ухлестывающего за студенткой.  Цукишима с радостью бы стер ее, но он в безвыходном положении. У него болезнь. Прогрессирующий долбоебизм на фоне неизлечимой Тадашимании.  — Заткнись, — для проформы. Куроо полезно для подкрепления условного рефлекса.  — А я ничего и не говорю, — разводит руками Куроо. — Просто, знаешь, закралась шальная мысль, что тебе было бы интересно…  Вот оно. Ловушка Джокера ака Куроо Тецуро. Вот так он действует. Грязно, исподтишка и без малейшего укола совести.  Цукишима даже «заткнись» больше не говорит. Молчание лучшая тактика.  — Так вот, о чем я, — Куроо нарочно тянет время, то и дело откусывая от сендвича, который пачкает его черную футболку белыми крошками.  Отвратительно.  — Недавно наведывался в цветочный возле дома, а там, — Куроо выдерживает многозначительную паузу. — Ямагучи.  И все. Бух, бам, вжух, или как там говорит Хината. Сердце подпрыгивает куда-то в горло, почти выскакивает на стол, а потом бухается обратно в пятки, и Цукишима понимает — надо бежать. Вот только не «от», а «к».  Неизлечимая Тадашимания очень страшная болезнь.  ***  Колокольчик над дверью в цветочный жалостливо звенит, когда Цукишима толкает тяжелую дверь. В нос ударяет сразу сотня запахов, но даже среди них он безошибочно определяет один единственный.  Тадаши пахнет спелыми сливами.  — Добрый вечер! — откуда-то сбоку доносится звонкий, высокий голос.  Сердце пропускает неровный удар. Хочется то ли сбежать, то ли обернуться, но Цукишима не делает ни того, не другого, просто замирая на месте, словно лягушка в анабиозе.  — Помочь вам с выбором?  Цукишима почти видит его перед собой. Веснушки, острые скулы, нелепо длинные руки с цепкими пальцами. Ощущение надвигающейся катастрофы прибивает к земле.  Тихие шаги приближаются, стуча в ушах похоронным набатом.  Цукишима чувствует фантомное тепло за спиной. Обернешься, и все. Интересно, пол под ногами провалится?  Нет. Разве что под сердцем.  Оно летит прямо вниз, пока Ямагучи стоит прямо перед ним, сверкая дружелюбной улыбкой.  — Что предпочитаете?.. — замирает на полуслове, глядя болотными глазами в самую душу.  Цукишима тонет в этой трясине, чувствуя как склизкие водоросли забивают глотку.  — Цукки? — губы Ямагучи немного дрожат, словно он вот-вот расплачется. — Ромашки, — выпаливает Цукишима.  — Что? — лицо Ямагучи приобретает оттенок искреннего недоумения.  — Ромашки, — повторяет Цукишима, пальцем указывая на большую вазу с цветами в углу. — Я бы хотел купить ромашки.  Ямагучи нелепо хлопает выгоревшими от солнца ресницами, а потом вдруг отмирает, озадаченно оглядывая вазу.  — Ромашки?  — Ромашки, — повторяет Цукишима.  Это глупо.  — Х-хорошо? — вопросительно соглашается Ямагучи.  — Хорошо, — снова повторяет Цукишима.  Очень глупо.  Тонкие ладони нежно вытягивают стебли из мутной воды. Цукишима видит свое отражение в каждой блестящей капле, оставшейся на смуглой коже.  — Сколько? — голос Ямагучи ломается где-то на «л».  — Что? — тупо переспрашивает Цукишима.  — Веточек, — объясняет Ямагучи, поднимая глаза. — Сколько веточек?  У Ямагучи внутри радужек дышит лес. Цукишима не знает точно какой: что-то между хвойными просторами Хоккайдо и болотными зарослями в пруду на заднем дворе. Странно, ведь глаза у Ямагучи абсолютно черные.  — Двадцать две, — выдыхает Цукишима.  Он успевает сосчитать веснушки.  Ровно двадцать две.  Ямагучи подстригает острыми ножницами стебли. Дрожащими, неуклюжими пальцами заворачивает цветы в крафтовую бумагу. Извиняется себе под нос. Краснеет. А Цукишима не может поверить, что ровно триста шестьдесят семь дней назад добровольно отказался от всего этого.  — Вот, — Ямагучи протягивает ему цветы, — ваш букет.  Крафт шуршит о дерево.  Лес в глазах Ямагучи шуршит в ответ. Черные стволы скрипят под тяжестью кроны.  Цукишима протягивает ладонь, но вместо букета находит чужие пальцы. Через все тело проходит электрический разряд. Будь он лампочкой, точно бы перегорел. Но он давно уже не лампочка, а целая электростанция, и такую дозу электричества выдержит. Теперь выдержит.  Ямагучи рвано выдыхает, а потом вцепляется в него мертвой хваткой потных ладоней.  — Цукки!  Черная дыра в сердце медленно схлопывается. Горизонт событий сужается до примитивного «Тадаши».  Между ними только деревянный прилавок, и Цукишима отдал бы все за то, что бы стать всего на мгновение бензопилой. Он распилил бы эту дрянь за гребанные секунды. Обошлось бы без слов, без всех этих бесполезных объяснений, но он не бензопила, а Ямагучи заслуживает букв.  — Можем, пожалуйста, поговорить? — давясь гордостью, спрашивает Цукишима.  Ямагучи кивает так яростно, что Цукишима всерьез переживает за его шейные позвонки.  — Только… — Ямагучи нерешительно оглядывается. — Мне нужно смену отработать.  — Я подожду, — с готовностью соглашается Цукишима.  Ямагучи предлагает остаться внутри, но Цукишима все равно отказывается.  Воздуха не хватает.  — Буду снаружи. Букет жжет ладонь, словно это не цветы, а горящие угли. Ночь пьянит лучше любого алкоголя. Цукишима шагает туда-сюда, без конца прокручивая в голове то, что собирается сказать. И, возможно, сделать.  «Прости, я был маленьким дерьмом»? «Извини, я полный идиот»? «Я без тебя не могу»?  Все слова исчезают в тот же момент, когда Ямагучи выбегает наружу, неуклюже запинаясь о бордюр.  Воздух рвется наружу, обжигая легкие так, словно это и не воздух вовсе, а жидкий азот.  — Цукки! — выпаливает Тадаши, тормозя на расстоянии вытянутой руки.  Так близко и так далеко одновременно. Цукишима не видел его целый год, но сейчас, пока они стоят здесь, в каком-то захудалом закоулке на окраине Токио, ему кажется, будто они расстались вчера.  Веснушки на щеках Тадаши расплываются, сплетаясь в бесконечный узор. Крафтовая бумага шуршит так громко, что Цукишиме хочется заткнуть уши.  — Это тебе, — выдавливает он, суя Тадаши букет.  Ямагучи молчит. Тонкие пальцы перебирают края вязанного кардигана.  — Цукки, я…  — Просто возьми, — упрямо повторяет Цукишима. — Пожалуйста.  Тадаши опускает глаза на букет, будто боясь, что, если они встретятся взглядами, случится что-то непоправимое. Пальцы мнут крафт. «В руках Ямагучи он звучит далеко не так раздражающе», проносится в голове.  Ветер поднимает полы пальто, обжигая кожу холодом. — Тадаши, — зовёт Цукишима, глядя на застывший под ногами асфальт.  Сердце будто сжимают железными тисками, ещё немного, и лопнет.  — Прости меня.  Объятия вышибают весь воздух из легких, оставляя тело без кислорода. Тадаши вжимается в него так, будто боится отпустить. Будто не он был тем, кто оттолкнул его в прошлый раз.  Молчание сгущается вокруг грозовыми тучами. Цукишима даже чувствует запах озона, словно они и правда застряли в поле посреди бури.  — Цукки, — шепчет Тадаши, крепче вжимаясь в плечо мокрым носом.  Цепкие пальцы терзают пальто, будто боясь, что он вот-вот исчезнет.  — Я здесь, — сипит Цукишима, неуверенно поднимая ладонь, чтобы осторожно коснуться ею острых лопаток, скрытых под тканью футболки.  Тадаши дрожит. Дрожит так, что кажется сейчас рассыпется.  — Тебе холодно?  — Что? — Ямагучи поднимает заплаканные глаза.  В черных радужках отражается ночь, звезды тонут в бесконечной тьме, что затягивает и его, без надежды на спасение.  — Ты дрожишь, — выдавливает Цукишима.  — Правда? — Тадаши краснеет, поводя плечами. — Прости, Цукки.  Внезапно становится очень больно. Больно настолько, что хочется закричать, встряхнуть Ямагучи за плечи и спросить «за что?».  — Прекрати, — жмурится Цукишима.  «Разве не я один должен извиняться?» — Цукки, я… — Тадаши отстраняется, и это худшее.  Луна и Земля обречены на взаимное притяжение.  — Послушай, — почти выкрикивает Цукишима, опуская глаза.  Воздух вырывается из легких дымными клубами.  — Пожалуйста, — чуть тише добавляет он. — Пожалуйста, послушай.  Перед глазами снова встает та самая сцена. Тот самый миг, когда он самолично разрушил все, к чему шел долгие годы.  — Тадаши, — получается плохо, и совсем, совсем не так, как он планировал. — Я должен извиниться. Мне жаль, ясно? — слова режут горло острыми краями. Цукишима почти чувствует вкус крови во рту. — Я был придурком. Я не должен был говорить всего этого, — с каждой секундой становится все сложнее, дыхание сбивается, — я испугался, я знаю, это не оправдание, но Ямагучи, — Цукишима глотает морозный воздух, чувствуя, как в альвеолах прорастают кристаллы льда, — я чувствую то же самое.  Наверное, этого все еще недостаточно. Наверное, он мог бы сделать больше. Наверное, мог бы умолять на коленях, цепляясь за протянутую руку, как нищий за монету, но Тадаши улыбается, роняя крупные слезы на веснушчатые щеки, и Цукишима впервые за триста шестьдесят семь дней чувствует, что делает все правильно.