Любви здесь не место

Кабинет Сигнуса Блэка, и без того тесный, выглядел удушающе маленьким из-за собравшегося здесь семейного совета. Друэлла восседала на софе с непроницаемым выражением лица. Рядом с ней жались Андромеда и Нарцисса, которая судорожно теребила ткань своего лазурного платья. У двери застыла Беллатриса, ее глаза метали молнии. Радольфус стоял у нее за спиной, его лицо было непроницаемо. Поллукс, глава семьи Блэков, возвышался над всеми у рабочего стола. Рядом с ним, словно зловещая гарпия, стояла его супруга Ирма Блэк. Вальбурга надменно восседала за рабочим столом, точно королева на своем троне. Подле нее стоял Орион. Его лицо было бесстрастным. Регулус прижался к отцу, словно ища защиты. Сириус, напротив, вызывающе развалился на полу, его поза выражала лишь презрение и бунт. Возле диванчика стоял Альфард. В его взгляде читалось сочувствие. Подле него находился Рабастан, наблюдая за разворачивающейся драмой.

Сигнус обвел собравшихся взором. Встретившись взглядом с Рейнальфом, он ощутил волну презрения. Лестрейндж-старший восседал на стуле, который явно не был рассчитан на его габариты: сиденье прогнулось, деревянные ножки слегка разъехались. Сигнусу почудилось, что еще чуть-чуть — и конструкция не выдержит.

— Неужели это истинно, Сигнус? — вопросил Рейнальф. — Твоя дочь, Андромеда, посмела осквернить священную кровь, связав себя… с особой нечистокровного происхождения?

Сигнус, и без того угрюмый, еще больше помрачнел. Беллатриса, обуреваемая яростью, сорвалась с места, готовая обрушить всю свою злобу на виновницу семейного позора.

— Я уничтожу тебя! — прошипела она.

Радольфус с силой удержал жену за руку.

— Успокойся, Беллатриса, — проговорил он сдержанно.

— Успокоиться?! — выплюнула Белла, обернувшись к нему. — Моя сестра опозорила наш род перед всем миром, и ты предлагаешь мне сохранять хладнокровие?!

— Довольно! — властный и холодный голос Сигнуса перекрыл разговоры. Все взгляды обратились к нему.

Однако Рейнальф продолжал давить своим обвинительным тоном:

— Вы знали и скрывали это! Вы предали нас! Брак моего сына с твоей дочерью, Сигнус, подстава! Беллатриса несет бремя позора, навлеченного на нее поступком ее сестры Андромеды!

— Не смейте говорить, что на мне какое-то бремя! — прошипела Беллатриса.

Андромеда съежилась от всеобщего внимания, мечтая раствориться в тени, скрыться за портьерами, лишь бы не быть здесь.

— Мой сын не потерпит подобного оскорбления! — взревел Рейнальф. Кулак с силой обрушился на отполированную столешницу. — К тому же твоя старшая дочь оказалась неспособна подарить нам наследника! Она бесплодна! Мы требуем развода!

Рабастан прикрыл рот ладонью, подавляя смех. В глазах плясали озорные искорки.

— Боюсь, тут дело не в Беллатрисе, а в том, что кое-кто, возможно, не знает, куда именно следует направлять свой… кхм… член, — прошептал он, наслаждаясь произведенным эффектом.

Альфард укоризненно взглянул на него и отвесил легкий подзатыльник, прерывая дерзкую выходку.

— Ай… — пискнул Рабастан, потирая ушибленное место.

— Не смей стучать по столу в моем доме, Лестрейндж! — прорычал Поллукс, голос его звучал как рык старого льва. — И не смей обвинять мою внучку в бесплодии! Может, дело скорее в том, что в твоем роду выродились мужчины, неспособные на потомство?!

— Да как ты смеешь, старый хрыч?! — взревел Рейнальф, поднимаясь с места, опираясь на подлокотники. В этот момент стул, не выдержав нагрузки, с треском развалился. Рейнальф, не удержав равновесия, рухнул прямо на обломки.

Как и следовало ожидать, Сириус взорвался хохотом. Остальные сдерживали эмоции.

— Знаешь, Рейнальф, мне всегда было интересно, как вы, Лестрейнджи, умудряетесь поддерживать свою чистоту крови. Похоже, в твоих жилах больше сала, чем чистой крови!

Рейнальф, красный от ярости и унижения, попытался подняться, но грузное тело не слушалось — он лишь беспомощно заерзал.

Радольфус подошел к отцу и попытался ему помочь.

— Довольно! — воскликнул Сигнус. — Мы не для того здесь, чтобы выплескивать друг на друга гнев…

Рейнальф наконец поднялся, тяжело дыша.

Сигнус принялся медленно расхаживать по комнате.

— Я прекрасно понимаю твое желание, Рейнальф, расторгнуть союз Радольфуса и Беллатрисы, — Сигнус заметил, как по лицу старшей дочери скользнула едва заметная улыбка. — Ты предвкушаешь, как окончательно сокрушишь нас, воспользовавшись нашей слабостью. Но позволь мне разъяснить, почему ты этого не сделаешь, — Сигнус замолчал, пристально глядя на Рейнальфа. — Дело в самой Беллатрисе, — продолжил он, голос звучал твердо и ровно. — Беллатриса для вас бесценна. Откажитесь от нее — и останетесь вы лишь Лестрейнджами, чья фамилия запятнана связями с Блэками. Но оставьте Беллу в роду — и вы будете ближайшими к Темному Лорду. Моя дочь — бесценное сокровище. За год она добилась такого расположения Волан-де-Морта, какого не удавалось достичь никому другому, — Сигнус гордо вскинул голову.

— Ты предлагаешь скрыть произошедшее?! — голос Рейнальфа дрожал от негодования. — Я не стану замалчивать правду! Пусть наше имя замарано — мы выстоим. А вы ответите за содеянное!

— Мы не станем прятать это, — отрезал Сигнус. — Блэки не пятнают свою честь ложью. Чистота крови — наш закон, и он незыблем!

Он приблизился к фамильному гобелену Блэков. Его пальцы скользнули по выжженным черным провалам, где некогда блистали лица тех, кто попрал многовековые заветы предков.

Сигнус извлек палочку из внутреннего кармана пиджака и медленно повернулся к Андромеде.

— Papa, прошу, пойми! — она встала с софы и несмело подошла к отцу. — Это же любовь! Любовь… Разве это чувство тебе чуждо? Ты же любишь Цисси, Беллу… меня… maman… — всхлипывала Андромеда.

— А ты, Андромеда, любишь ли нас? — вкрадчиво вопросил Сигнус. — Ты предала нас… — он покачал головой. — Ты не знаешь, что такое истинная любовь… Ты поддалась мимолетной слабости, грязной похоти! И с кем… С грязнокровкой!

— Как вы вообще можете судить об этом чувстве? — дерзко встрял Сириус. — Из-за своих гнилых предрассудков вы готовы лишить дочь семьи, Сигнус. Что вам важнее — дочь или чистокровный бред?

— Сириус! — взвизгнула Вальбурга. — Заткнись, или следующим будешь ты!

Сириус цокнул языком и закатил глаза.

Сигнус медленно повернулся к юному Блэку.

— Если бы чистота крови была лишь предрассудком, ее можно было бы изменить. Но она — первопричина. Как нельзя отменить рождение, так нельзя отменить и это.

Сигнус обернулся к Андромеде.

— Papa... Прошу... — взмолилась она всхлипнув.

Блэк вскинул палочку левой рукой и указал на гобелен. Повисла тяжелая пауза.

Правая рука Сигнуса невольно сжалась в кулак — ему почудилось, будто он ощущает в ней маленькое, трепетное прикосновение детской ладошки Меды.

Ирма вскричала, нарушив тишину:

— Сын! Ты Блэк или нет?! Что за остановка?

Сигнус на мгновение прикрыл глаза, собираясь с духом.

— Андромеда... отныне ты мне не дочь, и род Блэков тебе более не пристанище, — отчеканил Сигнус. — Инсендио!

Имя Андромеды вспыхнуло нестерпимо ярко, словно маленькое солнце, обращаясь в пепел. Запах гари и разочарования повис в воздухе.

Беллатриса издала короткий, зловещий смешок. Нарцисса сохраняла маску невозмутимости. Только Друэлла, не в силах сдержать подступившую к горлу горечь, беззвучно всхлипнула, прикрыв дрожащие губы тонкой рукой, но тут же выпрямилась, стараясь сохранить видимость чопорного приличия.

Сигнус стремительно шагнул к Андромеде, его лицо исказилось отвращением, будто она была не плотью от плоти, а мерзким насекомым.

— Вон! Не смей более осквернять мой дом своим присутствием! Убирайся вон, и да не увижу я тебя более! — прорычал он, голос сочился ядом презрения.

— Papa… — пролепетала рыдая Андромеда, хватая его за ладонь в отчаянной мольбе. Он отдернул руку, сжал кулак, замахнулся, но сдержал удар.

— Кикимер! — рявкнула Ирма.

Домовик, не смея ослушаться, кряхтя и бормоча проклятия под нос, грубо схватил Андромеду за запястье и поволок ее к входной двери, не дав опомниться и собрать хоть какие-то вещи.

Меда споткнулась на пороге, упав на холодные каменные плиты. Она подняла голову и посмотрела на дом, который когда-то был ее миром, ее крепостью. В окнах горел теплый, манящий свет, но для нее там больше не было места. Слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже, отражая боль и отчаяние.

* * *

Солнце утонуло в багровом закате, оставив после себя густую, липкую тьму. Нарцисса, застыв на пороге уединенного особняка Ноттов, затерянного в сердце дремучего леса, ощущала кожей ледяное прикосновение чужого взгляда, скользившего из кустов сада. Каждый шорох, каждый треск сухой ветки заставлял вздрагивать. Здесь она находилась впервые, и с каждой секундой это место казалось ей все более зловещим. Собрав воедино осколки самообладания, Цисси постучала в дверь.

Скрип петель возвестил о появлении хозяина. Тибериуса Нотта-старшего. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало древнюю карту. Угольно-черные волосы были всклокоченные и пыльные. Нелепая рубашка изумрудного цвета, будто сшитая из мешка с заплатками, кричала о его экстравагантности. А на пальцах сверкали странные перстни, каждый из которых, казалось, пульсировал собственной, едва уловимой потусторонней энергией.

— Нарцисса? — голос был сух. — Неожиданный визит.

— З-здравствуйте, — запнулась Цисси.

— Полагаю, ты ищешь Тибериуса?

— Да, — ответила Нарци.

Ей никогда не доводилось встречаться с Ноттом‑старшим лично. Но теперь, увидев его воочию, она невольно вспомнила слова отца. Сигнус всегда говорил о Ноттах с неприкрытой неприязнью, подчеркивая их безумие фразой: "Тибериус Нотт‑старший спит в гробу своей покойной жены, которую сам же и отправил туда".

— Он в библиотеке. Прямо и направо, — отрывисто бросил Нотт-старший, пропуская Цисси внутрь.

Особняк поражал полупустотой, что резко контрастировало с известным богатством рода Ноттов. Ни намека на знаменитую коллекцию артефактов: лишь светлые каменные стены, местами покрытые мхом, будто природа потихоньку отвоевывала дом изнутри. Вместо изысканного интерьера — скудная мебель. В воздухе витал странный аромат… аромат древней магии?

Библиотека встретила Нарци полумраком и дурманящим запахом старых книг. Тибериус стоял на высокой приставной лестнице, почти у самого потолка, среди бесконечных стеллажей.

— Нарцисса? — произнес он, опуская взгляд. — Решила окунуться в мир ощущений? Как… трогательно.

— Нет! Просто… — она тяжело вздохнула. — Мои родители… изгнали Андромеду... вычеркнув из родословной... Я… я не знала, куда идти. Дома находиться невыносимо, а к Эвану… уверена, Андромеда уже нашла там пристанище.

Тибериус медленно спустился по лестнице.

— И ты решила, что мой скромный дом — подходящее место для твоего бегства? Весьма… интересный выбор. Обычно ко мне не обращаются за утешением, — в голосе звучала насмешка.

— Я… я не нуждаюсь в утешении, — гордо вскинула голову Нарцисса. — Мне необходимо лишь время, чтобы пережить эту бурю чувств… обрести равновесие…

Он усмехнулся.

— Что ж, — протянул он. — Я буду рад помочь тебе обрести это самое… равновесие.

Тиберий провел Нарциссу в гостиную.

Ее внимание привлек портрет некоего предка Ноттов, висевший над диваном. Нотт заметил, как Цисси всматривается в черты мужчины.

— Это Освальд Нотт, — Тибериус слегка склонил голову, точно здороваясь с прародителем. — Именно с Освальда начался крепкий союз между Ноттами и Малфоями, — добавил он.

Тибериус отошел и извлек из резного шкафа бутылку вина, чей пыльный покров свидетельствовал о многолетнем заточении. Он наполнил два хрустальных бокала рубиновым напитком и протянул один Нарциссе.

— Для успокоения нервов...

— Благодарю, — прошептала она, принимая фужер и опускаясь на диванчик.

Сделав глоток, Нарци ощутила, как вино обжигающе скользнуло по ее горлу, оставляя после себя мимолетное тепло.

— Мои родители правы… — прошептала она скорее себе, чем Тибериусу. — И к чему я терзаюсь и предаюсь столь неуместным страданиям…

Она сделала еще глоток. Тибериус наблюдал за ней.

— Прости, обычно я изливаю душу Эвану… он снисходителен… позволяет обнажить эмоции... Что бы стало легче...

— Раз уж я самолично вызвался стать твоим спасителем, прошу, выскажись. А я… я буду внимать тебе, как Эван.

Он подлил ей вина, и Нарци, не колеблясь, осушила бокал до дна. Вино начинало оказывать свое колдовское действие, притупляя терзания, окутывая ее сознание мягким, теплым коконом забвения.

— Сомневаюсь, что у тебя получится слушать молча... без колкостей... Ты недостаточно чуток, как Эван, — пробормотала она слегка заплетающимся языком.

Тибериус, услышав ее слова, приподнял бровь, и в глубине его глаз мелькнул огонек лукавства.

— Осмелюсь предположить, дорогая Нарцисса, что Эван просто искусно разыгрывает спектакль сочувствия, — промурлыкал он. — Потому и внимает твоим жалобам с таким усердием. Подобная показная участливость позволяет узнать о человеке весьма многое… Хитрый ход, надо признать. А быть может, он попросту не знает, как от тебя отделаться?

Нарцисса, слегка усмехнувшись, ответила:

— Возможно, ты и прав… но он никогда не использует меня. В тебе же я могу усомниться.

Тибериус картинно приблизил руку к груди, в которой держал бокал, изображая оскорбление.

— Ах, какая ты жестокая, Нарци! Хорошо, если ты не желаешь поверяться мне, тогда у меня есть свои, весьма оригинальные методы избавления от печали.

— Методы? — переспросила Цисси. — Не соизволишь ли просветить меня?

— К примеру, я могу вызвать у тебя смех, даже если ты этого совершенно не желаешь! — в голосе сквозило самодовольство.

— О, это звучит интригующе, — произнесла Нарцисса с легкой усмешкой. — Что ж, попробуй.

Не мешкая, Тибериус присел рядом и обрушил на нее всю силу своего пронзительного взгляда, пропитанного внутренней магией. Нарцисса ощутила легкое, щекочущее прикосновение где-то глубоко внутри. Поначалу она пыталась сдержаться, лишь уголки губ дрогнули в неуверенной улыбке, но вскоре не смогла устоять и залилась искренним, заразительным смехом, который эхом разнесся по гостиной.

— Прекрати, Тибериус, прекрати же, это нечестно! — взмолилась она.

Он остановил поток магии и продолжил:

— Так же я просто могу предложить тебе еще вина… — с лукавой улыбкой ответил Нотт, поднимая бутылку. — И буду подливать столько, сколько потребуется, нежно затуманивая твое горе и искусно переводя тему разговора на более… занимательную.

Нарцисса фыркнула, но не стала возражать, когда Тибериус вновь наполнил ее фужер.

— Хорошо, — пробормотала она, пригубив терпкий напиток. — Но рано или поздно правда вновь обрушится всей своей тяжестью. Эван не боится выпускать эмоции наружу... и после истерик становится легче. Твой же метод — искусная маскировка чувств... и прямой путь к беспробудному пьянству.

— Не обязательно искать забвение лишь на дне бокала, — с бархатной мягкостью возразил Тибериус. — Можно позволить себе немного безрассудства. Я могу заполнить твою прелестную головку лишь мыслями о себе…

— Тибериус! — выдохнула Нарцисса.

— Успокойся, только с твоего позволения, — мягко ответил Тибериус.

— Да тебе теперь и противно будет… Я отныне никто… Завтра об этом раструбят все газеты Британии, и я буду обречена на одиночество… навеки, — сдавленно выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает истерика.

— Нотты никогда не опускались до скандалов. Все эти интриги — не наша стихия. Так что предала вас Андромеда или нет… Признаться, мы и сами нередко оказываемся в эпицентре обсуждений. Я, к примеру: моя помолвка с Кристин вызвала, признаться, ту еще бурю негодования в высшем свете. А мой отец… — он усмехнулся. — Женился на провидице. Ох, что тогда было, как мне рассказывали родители! Аристократ, внимающий бредовым бормотаниям ведуньи!

— Твоя мать была провидицей?

— Да.

— И что, она что-то вам предсказывала? — Нарцисса невольно подалась вперед, глаза вспыхнули любопытством.

— Нарци, умоляю, только не говори, что ты веришь во всю эту чушь, — с деланым пренебрежением усмехнулся Тибериус.

— Нет, конечно. Мы сами кузнецы своей жизни. Просто интересно, что она говорила, если говорила… И каково это — жить под одной крышей с провидицей?

— Моему отцу это было более чем комфортно. Не забывай: в наших венах течет древняя магия — оттого мы выглядим порой чудаковато.

Нарцисса улыбнулась.

— Да-да, — продолжил Тиберий. — Отец привык к странностям, обобщим так. Что касается меня, мама, на удивление, не виде-ла моего будущего дальше встречи с Кристин… Говорила что-то невнятное, опасалась, что я умру или что-то в этом роде… Но, как видишь, я жив, цел. Так что все эти пророчества — просто удачное совпадение или игра воображения.

— Действительно... Ерунда... — задумчиво произнесла Нарцисса. — Однако однажды ты кое-что предсказал… в том числе и мне…

Тибериус удивленно вскинул брови.

— Неужели? Когда это было? И что именно?

— В тот злополучный день, когда ты едва не… — Нарцисса осеклась.

Нотт нахмурился, ожидая продолжения.

— Ты сказал, нас ждет смерть… и море крови… Похоже, это сбывается, Тибериус, тебе не кажется? Война… она уже бушует.

— Вероятно, это была связь с предками или что-то в этом роде… Они способны видеть то, что мы не замечаем. Сомневаюсь, что это было пустым пророчеством.

— Ты упоминал их, да.

— Видимо, я невольно призвал духов...

— Значит, то, что я выйду за павлина… это тоже правда? — с ироничной усмешкой осведомилась Нарцисса.

— Павлина? — улыбнулся Тибериус.

— Именно так ты и выразился.

— Не знаю, что и сказать... — усмехнулся он. — Может, это они так пошутили?

— Что ж… павлин так павлин, — хмыкнула Цисси, словно уже смирилась с неизбежным. — Все равно теперь не узнаешь подробности.

— Ну почему же не узнаешь…

Тибериус поднялся, неспешно направился к камину и, отставив бутылку с бокалом, отворил изящную шкатулку. Извлек из нее трубку из черного дерева.

— Ты что же, собрался провести ритуал? Любопытно… Мне бы было интересно взглянуть на настоящий обряд, — отозвалась Нарцисса.

— Ну что ты, Цисси! Ритуалы — вещь серьезная, и у каждого — своя цена, — он принялся неторопливо набивать трубку. — А проводить его рядом с тобой… Нет, я не стану так рисковать. Ты можешь пострадать.

— А как же ты тогда собираешься узнать?

— Позволь предложить тебе это… — произнес он, обернувшись.

— Это то, о чем я думаю? — спросила Нарцисса, в ее голосе прорезались тревожные нотки.

— Да, те самые травы… Кто знает, может, мне вновь удастся воззвать к голосам предков? А тебе… они покажут вкус подлинной свободы. Помнишь, я обещал тебе показать ее истинное лицо?

— Мне не нравится эта затея, Тиб…

Нотт подошел к Нарциссе.

— В них нет ничего опасного, милая. Это смесь редчайших трав, собранных в затерянных уголках земли, где эхо древней магии до сих пор ласкает камни. Они успокаивают нервы, баюкают встревоженную душу, дарят умиротворение…

— Что-то мне до сих пор с трудом верится, что они действительно успокаивают…

Он взмахнул рукой над трубкой, и огонь жадно впился в травяную смесь. Нарцисса нерешительно подалась назад. Но взгляд Тиберия вперился в нее, и она увидела в нем манящую, гипнотизирующую бездну.

— Просто позволь себе расслабиться, — прошептал Тибериус, приближая дымящуюся трубку к ее губам. Его пальцы коснулись ее щеки. — Не сопротивляйся сладостному искушению, что я тебе предлагаю. Доверься мне, Нарцисса, и ты не пожалеешь.

Она несмело затянулась, на удивление легко, без кашля.

Терпкий дым заполнил ее легкие. Она выдохнула.

— Ну как? — спросил Тибериус, не отрывая взгляда от ее лица, наблюдая за малейшим изменением в ее реакции.

— Странно… весьма странно, — прошептала Нарцисса, чувствуя, как мир вокруг начинает меняться. — Но… неожиданно приятно.

Она сделала еще одну затяжку, уже смелее, и на этот раз дым показался ей скорее бархатистым, обволакивающим. Тепло окутывало ее, словно нежная вуаль, лаская с головы до ног. В голове приятно кружилось, будто она парила в невесомости, вне власти чопорных правил.

— Mon Dieu, Тибериус, — проговорила она, с искренним восхищением.

— Я знал, что тебе понравится, — промурлыкал он.

Тибериус взял вторую трубку, неторопливо наполнил ее, поджег и сделал глубокую затяжку, выпустив облачко ароматного дыма.

Спустя время они погрузились в оцепенение, убаюканные дурманом трав, с застывшими блаженными полуулыбками на лицах. Тибериус растекся в кресле, словно воск под полуденным солнцем, его пальцы небрежно поглаживали подлокотник. Нарцисса томно вытянулась на диванчике. Дым танцевал вокруг них в причудливом вальсе, играя тенями на стенах комнаты.

Вдруг тишину прорезал девичий, чуть истеричный смех.

— Что случилось, дорогая? — промурлыкал Тибериус, лениво повернув голову в ее сторону.

— Право… не знаю, — пролепетала она, прикрывая рот ладошкой, но смех все еще дрожал в ее голосе. — Все кажется… до смешного абсурдным. Твои предки не явились, а мы накурились...

Тиберий подхватил ее смех. После он поднялся, слегка пошатываясь.

— Осмелюсь пригласить вас на танец, миледи? — провозгласил он, с поклоном.

— Танцевать? Сейчас?

— Именно сейчас, — пролепетал Тибериус, протягивая ей ладонь.

Нарцисса приняла его руку, и он поднял ее на ноги. Они закружились в подобии танца — неуклюже, несуразно, не внимая мелодии, рождающейся лишь в их воспаленных разумах. Они носились по гостиной, спотыкаясь о ковер и мебель, хохоча, как дети, впервые вкусившие запретный плод свободы.

— Ты… ты танцуешь отвратительно, Тибериус, — выдохнула Нарцисса, задыхаясь от смеха.

— А ты и того хуже, — ответил он, притягивая ее к себе.

Внезапно они рухнули на пол, продолжая хохотать.

Лежа на мягком персидском ковре, глядя в расплывающийся потолок, освещенный светом канделябра, их смех постепенно перешел в тихое, умиротворенное молчание.

— Знаешь, Тибериус, — проговорила Нарцисса, — ты прав, я чувствую… свободу. Свободу от этих аристократических правил...

— Нет, нет, моя прекрасная… это лишь мимолетное видение, всего лишь дурман, который позволяет на мгновение заглянуть за завесу и увидеть ее.

Он навис над ней, заслоняя свет, и она ощутила жар его дыхания на своих губах.

— Я покажу тебе, что значит быть по-настоящему свободной, — прошептал он, голос стал хриплым.

— Тибериус...

— Да?

— Ты ведь не собирался звать предков?

— Нет, не собирался...

Сердце Нарциссы бешено колотилось в груди.

Его губы коснулись ее — невесомо. Потом сильнее. Настойчивее. Поцелуй стал страстным. Он скользнул языком между ее губами, и Нарцисса ответила. Она обвила его шею руками, прижимаясь ближе, позволяя себе забыть обо всем, кроме этого момента.

Когда поцелуй закончился, они оба тяжело дышали, воздух вокруг них дрожал от напряжения. Тибериус смотрел на нее с опасным обожанием.

Он поднялся с пола.

— Идем, — коротко приказал он, протягивая руку.

Она схватила его за ладонь, и он помог ей встать.

Они вышли из гостиной. Идя по слабо освещенному коридору, Нарциссе казалось, что дом оживает, что он дышит вместе с ними, в унисон.

— Куда мы идем? — спросила Нарцисса, голос дрожал.

— В место, где творится свобода, — ответил Тибериус, голос звучал таинственно и многообещающе.

Они дошли до потайной двери, искусно скрытой за старинным гобеленом, изображающим сцену охоты.

Тибериус повернулся к Нарци. Его взгляд был пронзительным.

— Ты готова, Цисси?

Нарцисса хранила молчание. Она не знала, что ждет за этой дверью, но какая-то неведомая сила толкала ее вперед. Она кивнула.

Тибериус усмехнулся, увидев в ее глазах смесь страха и решимости. Он медленно открыл дверь, и Нарци затаила дыхание.

* * *

Летняя ночь мягко окутала поместье Розье. Воздух, настоянный на благоухании цветущих роз в саду, проникал сквозь распахнутые окна, сплетаясь с душным, терпким запахом лекарственных зелий, витавшим в комнате. Монотонный хор стрекочущих сверчков то и дело заглушался надсадным кашлем, доносившимся из гостиной. В полумраке кабинета, где единственным источником света был пляшущий огонь в камине, Эван неподвижно сидел в кресле, обтянутом темно-коричневой кожей. Напротив, на диване, расположился Радольфус, вернувшийся с собрания семейства Блэк, где Андромеду лишили фамилии. Он медлил, не спешил делиться подробностями, а Эван не смел нарушить тягостное молчание, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от боли и бессилия. Лестрейндж небрежным жестом указал на графин с огневиски, стоявший на низком столике.

— Налей себе, Эван, — прохрипел он. — Полагаю, это единственное, что способно хоть на миг притупить твои чувства.

Эван осторожно взял графин, ощущая приятную прохладу стекла в ладони. Горлышко графина звонко коснулось грани, и янтарная жидкость начала наполнять стакан. Эван остановился, когда до края оставалось совсем немного. Поставив графин, он подхватил стакан со столика и поднес его к губам. Сделал небольшой глоток. Огонь, вспыхнув, обжег небо, но не смог испепелить боль. Он отставил стакан.

Радольфус заговорил, повторяя то, о чем жаловался уже долгие месяцы подряд. В скудном свете пламени лицо его казалось болезненно изможденным.

— Беллатриса… — голос дрогнул, выдавая всю глубину отчаяния. — Я готов был отдать ей все, до последнего галлеона! Я жаждал стать ей супругом, постичь тайны ее души, разделить ее страсти, даже ее… одержимость Круцио. Клянусь, я никогда бы не посмел поднять на нее руку, не заставил бы ее преклониться перед моими желаниями. А она… она предпочла Темного Лорда. Отдала ему себя без остатка, без колебаний. А мне… оставила лишь этот позорный удел, это клеймо отверженного.

Радольфус одним махом осушил свой стакан. Судорожно поморщился. В этот момент из глубины дома донесся надрывный кашель. Эван невольно нахмурился, в его взгляде промелькнула тень тревоги.

…кх-кх…кх-кх…

— Отец совсем плох, — тихо произнес он.

— Что же будет дальше, Эван? Что же будет дальше?! — Радольфус игнорировал слова друга и его переживания. — А если… если Белла осквернит наше ложе? Или она уже… И мне… мне придется воспитывать их выблядка? Позор! Я не переживу такого бесчестья!

В комнату вошел Роуэн Розье. Поступь выдавала немощь. Изящная трость из черного дерева с набалдашником из слоновой кости служила ему надежной опорой. Мужчина казался старше своих лет. Бледное, осунувшееся лицо, обрамленное серебристыми волосами, почти утратило прежнюю красоту. Лишь глаза, небесно-голубые, как и у Эвана, сохранили искру былой силы и острого ума. Каждый вдох давался ему с неимоверным трудом. Сухой, надсадный кашель вырвался из его груди, и он прикрыл рот тончайшим батистовым платком.

…кх-кх…кх-кх…

— Радольфус, — произнес Роуэн хриплым, скрипучим голосом. — Подойди ко мне, любезный.

Радольфус приблизился к отцу Эвана.

Внезапно Роуэн с неожиданной для его немощного вида силой ткнул набалдашником трости в лицо Радольфа, угодив прямо в переносицу. Тот пошатнулся, вскрикнув от боли.

— Отец! — встревоженно воскликнул Эван, бросаясь к другу. Его взгляд лихорадочно заметался в поисках ткани, но, не найдя ничего подходящего, он сорвал с себя рубашку и протянул ее Радольфусу. — Держи.

— Хватит скулить в моем доме! — прорычал Роуэн, неожиданно вернув властный голос. — Ты — Лестрейндж. Держи себя в руках, черт тебя дери! Не давай этим… чувствам брать верх. Ты же не… — он ткнул тростью в сторону Эвана. — Не уподобляйся этому размазне.

Радольфус что-то бормотал себе под нос.

— Что ты сказал?! — огрызнулся Роуэн, наступая на Радольфуса, заставляя того отступить. — Повтори!

Радольфус, гундося, пробормотал:

— Я… я ничего не сказал.

— Значит, будешь внимать мне, раз твой отец такой тюфяк, неспособный дать достойное воспитание, — отрезал Роуэн. Он взмахнул тростью, готовясь в случае чего повторить удар. — Ты — Лестрейндж! Ты носишь гордое имя, которое должно вселять страх и уважение! А ты… ты ведешь себя как побитая шавка, скуля по сучке, которая тебя бросила!

Роуэн треснул Радольфуса тростью, на этот раз по голове.

— Отец! — возмутился Эван.

— Запомни, Радольфус: женщины приходят и уходят, а честь и гордость остаются с тобой навсегда! Беллатриса выбрала Темного Лорда? Что ж, это ее решение. Но ты не должен позволить этому сломить тебя! Ты обязан показать ей, где ее место! И что ты мужчина! И такие фокусы с тобой не пройдут!

— Но… — прохрипел Радольфус, глядя на Роуэна с отчаянием. Он хотел было озвучить, что не желает быть тираном, но не решился.

Приступ мучительного кашля сотряс тело Роуэна, и Эван, с тревогой в глазах, шагнул к отцу, ощущая острый укол вины за свою беспомощность.

…кх-кх…кх-кх…

— Отец, тебе необходим отдых...

— Я еще не закончил, — Роуэн отмахнулся от протянутой руки. — Слушай сюда, сопляк! Твоя жена уже поняла, что ты размазня, убедить ее в обратном будет непросто... Превзойди супругу в преданности, в жестокости, в… эффективности! И плевать мне на твое "мерзко" ! Только так Беллатриса начнет тебя уважать! Только так ты станешь главой рода! Ты меня понял?! И чтобы я этой бабской сентиментальности в моем доме больше не видел! Или я тебе эту трость в задницу засуну, уяснил?! — Роуэн с силой стукнул тростью по полу.

Лестрейндж кивнул.

— Уверяю тебя, Радольфус, она не испытывает романтических чувств к Волан‑де‑Морту. Он лишь восхищает ее амбициями, — спокойно продолжил Роуэн. — Искренне надеюсь, она не столь легкомысленна, как её сестра Андромеда.

Радольф не уловил последних слов. В ушах звучало: "Не испытывает романтических чувств…"

Эван устало вздохнул.

— Нечего тут вздыхать, юноша, — отрезал Роуэн. — Распустил тут нюни! Если я откинусь, сделай мне одолжение — не реви, как баба, а похорони достойно. В кого ты такой уродился, спрашивается? — проворчал он.

Очередной приступ кашля потряс его исхудавшее тело.

— Отец, прошу тебя, тебе необходим покой, — с мольбой в голосе повторил Эван.

Не обращая внимания на слабое сопротивление, Эван бережно подхватил отца под руку и помог опуститься в кресло.

— Да, разумеется… Аннет отдыхает, я не желаю тревожить ее сон своим отвратительным кашлем… — прохрипел Роуэн.

— Радольф, полагаю, тебе тоже стоит вернуться домой. Время позднее, — произнес Эван ровным тоном.

— Разумеется, разумеется, — пробормотал Радольфус. — Благодарю вас, мистер Роуэн, за ваши… э-э… мудрые советы. Я применю их в деле…

— Однако, не уж-то помогло? Эван, а ну подойди сюда, я тебе пару раз мозги вправлю, может, хоть это поможет тебе человеком стать, — прорычал Роуэн.

— Отец! — вырвалось у Эвана.

Роуэн, обессиленный, прикрыл глаза и лишь слабо махнул рукой в знак прощания, не находя в себе сил более говорить.

— Идем, я тебя провожу, — предложил Эван.

У двери Радольфус пожал другу руку и протянул ему окровавленную рубашку.

— Заходи завтра, повторишь это душераздирающее нытье снова, — усмехнулся Эван, безуспешно пытаясь разрядить гнетущую обстановку.

Радольфус слабо улыбнулся в ответ, открывая дверь. В этот момент Эван замер, увидев Андромеду, стоявшую на пороге. Ее лицо было залито слезами.

 

Саундтрек:

Harry and Hermione

Nicholas Hopper

_______________

— Так, ну я точно пошел, — поспешно пробормотал Лестрейндж.

С этими словами он аппартировал, оставив после себя лишь слабый запах гари.

Эван ступил за порог, и дверь за его спиной бесшумно прикрылась. Он быстро надел на себя помятую рубашку, но не успел застегнуть — Андромеда метнулась к нему, и ее пальцы вцепились в ткань. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

— Эван! Эван, молю… — ее голос рассыпался на обрывки. — Внемли… внемли же мне! — она судорожно вздохнула, пытаясь собраться, но слова хлынули потоком: — Мне некуда… некуда идти! Они… они выгнали меня! Вышвырнули, как… как ненужную вещь! Я даже не знаю, где Тед… не знаю, как его найти… Он никогда не говорил, где живет его семья. Приюти меня! Хоть на ночь… хоть на час! Дай денег… хоть что‑нибудь! Я не могу… не могу остаться на улице! — голос надломился, она захлебнулась рыданиями, прижала ладони к лицу, но тут же отдернула — будто боялась потерять брата из виду. — Убеди их… пожалуйста, убеди их! Они же люди… у них должно быть сердце… Я люблю их, Эван! Люблю всех! Даже после всего… даже если они ненавидят меня… — ноги подкашивались. Она ухватилась за плечи Эвана, уже сползая на колени. — Ты же понимаешь… ты всегда понимал! Не бросай меня! Не оставляй одну…

Внутри Эвана все заледенело. Он любил Андромеду, эту нежную розу, беззащитную и чистую в жестоком мире, и видеть ее сломленной было подобно удару ножом. Он заключил ее в объятия, стараясь унять дрожь, сотрясающую ее хрупкое тело. Эван ощущал, как слезы сестры пропитывают его рубашку.

— Я предупреждал тебя, Меда… Я предвидел столь печальный исход, — прошептал он, чувствуя, как в горле встает ком, полный горечи и бессилия. После томительной паузы, нарушаемой лишь печальной песней ночных насекомых, он с трудом добавил: — Но я… я не могу тебе помочь.

Андромеда отпрянула от него.

— Что? Нет, Эван! Но ты же клялся! Ты заверял меня, что никогда не оставишь в беде!

Эван на мгновение закрыл веки, не в силах вынести ее взгляд. Он почувствовал, как по щекам катятся первые, предательские слезы. Провел дрожащей рукой по волосам, пытаясь успокоиться, собраться с мыслями. Тяжело выдохнул.

— Я умолял тебя, Андромеда, не ставить меня перед столь… непосильным выбором, — он сделал паузу. — Я мог бы тебе помочь. Я бы, возможно, отринул весь мир к черту. Все бросил. Исключительно… потому что я люблю тебя. Люблю больше жизни. Но... Идет война. Я— Пожиратель Смерти… Аристократ… И не могу предать идеалы, которым поклялся служить. Ты и сама знаешь, чем грозит предательство.

— Эван! Ты хочешь сказать — ты веришь?! Веришь в то, за что вы сражаетесь?! Эти идеалы — ложь, тьма, ведущая в никуда!

— Меда, ты знаешь, чистокровность для меня — основа основ… Что бы я ни видел, отцовское воспитание сильнее...

Он замолчал, собираясь с духом, чтобы произнести слова, которые навсегда разлучат их.

— Но не в этом суть… Помимо всего этого у меня есть куда более глобальная причина, не позволяющая мне поступить иначе. Любовь. Я должен остаться... Должен оберегать... И не только одного человека... Иначе не могу...

Андромеда опустила взор.

Медленно кивнула с горьким пониманием.

Новые слезы хлынули из глаз, и она прижалась к брату. Эван не выдержал, и слезы потоком покатились по щекам. Он крепко обнял ее, вдыхая аромат ее волос, пытаясь запечатлеть его в памяти навеки.

— Возьми… в кармане… деньги… — прошептал он, с трудом выдавливая слова сквозь комок в горле. — Просто молча возьми и уходи, прошу тебя… — голос сорвался и утонул в рыданиях.

— Эван… — всхлипнула Меда в ответ.

— Прошу…

Она молча извлекла из кармана его брюк увесистый мешочек с деньгами и… побрела прочь, в ночь, в неизвестность.

— Прощай, Эван…. — донеслось до него тихое.

Эван провожал ее взглядом, чувствуя, как жгучие слезы обжигают лицо, оставляя за собой соленые дорожки. Он остался стоять на пороге, парализованный болью. В саду все так же безжалостно стрекотали сверчки.

_______________