Я не голоден!

      Костёр потрескивал, выплёвывая в прохладный вечер крошечные искры, которые, вспыхнув на миг, растворялись в густеющем мраке. Сумерки осторожно, но неумолимо опускались на лагерь, окрашивая всё вокруг в холодные оттенки серого и синего.       Кейл, устроившись на аккуратно сложенных плащах, пытался дочитать затянувшийся и местами утомительный доклад, но всё чаще ловил себя на том, что его внимание ускользает от сухих строк.       Где-то на периферии сознания он ясно ощущал — кто-то наблюдает. Этот взгляд не был мимолётным: он тянулся, упорный и пронзительный, словно холодная игла, целенаправленно впивающаяся в его бок. — Что? — спросил он, не удосужившись оторвать взгляд от страницы. — Ты опять ничего не ел, — глухо и с той самой непоколебимой серьёзностью, которая у него всегда означала готовность к спору, сообщил Тунка.       Кейл лениво приподнял одну бровь. — Я ел. — Орех, — серьёзно сообщил Тунка, — один.       Кейл помнил, что когда-то, в минуту своих гениальных идей, поручил Тунке «следить за подчинёнными и не давать им умирать, особенно с голоду». Вот только он был абсолютно уверен: ни в каких списках подчинённых Тунки его имя не значилось. И, что хуже, это явно не мешало громиле действовать, будто всё с точностью до наоборот.       Кейл тяжело вздохнул, словно сбрасывая с груди невидимый груз. — Ты.. следишь за мной? — За своим командиром, — невинно произнёс Тунка, но угол его губ едва заметно дёрнулся, выдавая отсутствие настоящей невинности. Не дожидаясь ни согласия, ни возражений, он опустил перед Кейлом миску.       От неё поднимался тонкий пар, неся с собой густой запах пряных трав, дыма и чего-то мясного, что будто бы обещало тепло даже в самую сырую ночь.       Кейл скосил на миску взгляд, как на подозрительный артефакт. — Что это? — Еда, — сообщил Тунка тоном, в котором уместились и непоколебимая уверенность, и тень упрёка. — И ты её съешь.       Кейл прищурился, словно рассчитывая взглядом нанести удар. — Не хочу.       Тунка опустился рядом, скрестив могучие руки на груди так, будто собирался оборонять миску от любого посягательства. — Я могу сидеть здесь всю ночь, — сообщил он тоном, в котором сквозила непоколебимая уверенность.       Кейл молчал. Секунда. Другая. Только потрескивание костра заполняло паузу, а в воздухе витал упрямый аромат горячего ужина. Наконец он медленно, словно признавая поражение, элегантно придвинул миску к себе. — Ты невыносим, — сказал он с усталой обречённостью.       Тунка лишь чуть приподнял подбородок, на его лице расцвело самодовольство, и в этот момент он выглядел так, будто только что спас целое королевство — или, по крайней мере, один упрямый желудок.