Приложить усилия

      Феликс, 15:17:       меня не будет       Хёнджин кидает на сообщение в общем чате лишь беглый взгляд, но внутри всё равно вскипает едкая смесь раздражения и облегчения: раздражения — потому что Феликс неприкрыто увиливает от тренировки, облегчения — потому что хотя бы сегодня не случится очередная сцена. День был отвратительный, и терпеть замашки Феликса — выше его сил. Хорошо, что Ли избавил команду от своего присутствия, — вечер пройдёт спокойно.       Вечер, конечно, спокойно не проходит. Стоит Хёнджину объявить начало тренировки, как Джисон осторожно замечает:       — Феликса ещё нет, — он робко косит глазами в сторону хореографа, будто боится взрыва. — Мы разве не будем его ждать?       — Читай чат, Джисон, — раздражённо бросает Хёнджин сквозь зубы. — Ли сегодня не придёт.       Одно упоминание Феликса — и он снова вскипает. Кто дёрнул Джисона за язык?! Почему за четыре часа он ни разу не заглянул в чат команды и не увидел это идиотское сообщение?! Зачем вообще нужен общий чат, если его все игнорируют?!       — Феликс заболел, — ледяной тон Сынмина врезается в уши и немного отрезвляет. Ким тоже ведёт глаза в его сторону, но иначе: смотрит хмуро, исподлобья, обвиняя. Будто Хёнджин лично заразил Феликса какой бы то ни было дрянью, чтобы глаза не мозолил и нервы не раздражал.       Идея отличная, но Хван, к сожалению, на такое не способен. Фантомное обвинение он игнорирует и сухо требует:       — Хватит болтать. У нас разминка.       О Ли больше никто не говорит, но даже когда команда разбредается и Хван остаётся зале один, в его груди продолжает клокотать злость. Феликс умудрился испортить тренировку, даже не появившись.       Портить — к этому у Феликса невероятный талант. Вот бы он танцевал так же, как всё портит.

***

      Феликс, 14:34:       меня не будет       Феликс, 16:37:       меня не будет       Феликс, 12:20:       меня не будет       Феликс, 14:18:       меня не будет       Хёнджин почти уверен, что Феликс делает это нарочно — чтобы побесить его. Можно же написать один раз: продлили больничный, до среды не приду. Но нет, Ли предпочитает швырять ему в лицо одну и ту же фразу перед каждым занятием. Напоминает о себе. Привлекает внимание. Снова и снова, вызывая нервный тик и желание отключить звук. Или удалиться из чата.       Несколько дней команда мудро молчит, но спустя полторы недели — спустя шесть проклятых меня не будет — Сынмин говорит Хёнджину после занятия:       — Сходи к нему, — не предлагает, требует.       — К кому? — нагло уточняет Хван, давая Сынмину шанс съехать с темы.       Конечно, он знает, к кому — к своему персональному нервному тику, человеку с подозрительно длинным больничным — первым за всё время. К комку нервов, не имеющему представления о субординации.       Сынмин игнорирует намёк:       — К Феликсу, — ледяной тон в этот раз не трезвит, а подогревает. — Его нет почти две недели. Если он действительно болеет, то своим визитом выдавишь хоть намёк на заботу со стороны наставника. Если нет…       — Если нет, то нечего ему делать в нашей команде, — перебивает Хёнджин резко. — Прогуливать тренировки по прихоти и врать о здоровье — низость и полное отсутствие уважения к другим.       — Не тебе говорить об отсутствии уважения, — парирует Ким. — Если Феликс притворяется, то не сомневайся — ты его до этого довёл. И чем быстрее вы с этим разберётесь, тем лучше для всех.       Хёнджин захлёбывается собственным возмущением, но не успевает ничего ответить — Сынмин уходит из зала, показательно грохнув хлипкой дверью.       Иногда Ким Сынмин — жуткая заноза. Талантливая, умная, способная, но редкостная заноза. О его ледяном спокойствии и привычке говорить в лоб давно ползают слухи — но Хёнджин-то знает, что это не слухи, а голые факты.       Ким бесяче прав. Если Феликс болеет — нужно проявить видимость заботы. Если Феликс избегает тренировок намеренно — это его, Хёнджина, вина и огромная проблема, которую нужно решить.       Хёнджин ненавидит себя за слабость. За то, что ведётся на манипуляции Сынмина. За то, что прекрасно понимает: без нормальных отношений в коллективе танцевать невозможно. Хочет он или нет, с Феликсом нужно строить мир — хотя бы шаткий, хрупкий или даже мнимый. Либо выгнать его из команды — но тогда от команды ничего не останется: Ли — всеобщий любимчик, солнечный младший брат, комочек тепла и света.       Избалованный, ленивый, безалаберный младший ребёнок, обожающий привлекать внимание.

***

      Мама Феликса пропускает его в дом на удивление легко — Хёнджин раздражённо выдыхает. Он надеялся, что миссис Ли наслышана от сына: Хван Хёнджин — его персональное танцевальное проклятье, самый придирчивый в мире хореограф, самый несправедливый тиран творческого мира. Хёнджин надеялся, что перед его носом просто захлопнут дверь, — это было бы прекрасно. Даже Ким засчитал бы эту попытку.       Миссис Ли приветливо улыбается — Хёнджин нервно дёргается от сходства этих широких улыбок — и объясняет, куда идти. А затем растворяется в глубине первого этажа.       Найти комнату Феликса нетрудно: Хёнджин идёт не столько по объяснениям его матери, сколько на звук. Сначала неясный, он становится чётче после преодоления лестницы и совсем уж очевидным, когда Хван оказывается перед ничем не примечательной белой дверью, из-за которой раздаётся музыка. Та самая музыка, под которую они репетируют полторы недели, пока Феликс находится на своём мнимом — теперь-то Хван уверен! — больничном. Возня за дверями уверяет: Феликс танцует. Не в танцзале вместе со всеми — дома!       Прогульщик.       Ворваться и посмотреть на лицо разоблачённого преступника хочется смертельно. А ещё хочется доказать Ким Сынмину, что уважение к другим Хёнджину всё-таки свойственно. Это не он тут самодовольный эгоистичный болван. Он знает, что такое уважение к чужим границам — эмоциональным и физическим.       Хван стучит — реакции нет. Он стучит настойчивее — музыка обрывается. Слышится копошение, тихие усталые шаги, затем — раздражённый голос:       — Мама, я ведь просил… — Феликс распахивает дверь и замирает, —…не беспокоить.       Хёнджин давит в себе язвительную усмешку, пока парень напротив пытается осознать происходящее: его карие глаза нелепо таращатся и смешно приоткрывается рот. Он в форме — Хёнджин хорошо знает эту овер-оверсайз футболку и штаны — щёки красные, а волосы липнут к потному лицу. Так выглядит человек, который тренируется. Не больной человек.       — Что ты здесь забыл?! — шипит Феликс, придя в себя. Глаза сужаются до змеиных, и Хёнджин ловко игнорирует в них красные ниточки; в голосе — яд, оттого Хёнджин не замечает в нём никаких изменений.       — Команда настояла, чтобы я навестил больного, но здесь, кажется, больных нет. Прогуливаешь занятия, Феликс? — Хёнджин тоже щурится и говорит сквозь зубы. Ким Сынмина рядом нет: некому давить на совесть.       — Тебе что, справка нужна?! — рычит Ли. И показательно закашливается. — Зачем ты притащился?!       — Я уже сказал, зачем, — напоминает Хёнджин. — Почему ты прогуливаешь занятия уже полторы недели?       Он знает, почему. Но Феликса хочется пристыдить — и он не упустит шанса.       — Да потому что я болею!       — Больной человек танцует дома, но не в состоянии дойти до танцзала и заниматься с командой? — ловит его Хван. — Я правда должен в это поверить?       — Я не хожу, чтобы не заражать других, придурок, — Феликс трясётся. — Хочешь, чтобы у тебя вся команда слегла?! — и снова показательный кашель.       Хёнджин ждёт, пока спектакль закончится, и проклинает Сынмина всеми возможными словами. Изобразить наставническую заботу — отличная была идея! Обсудить с Феликсом его увиливания от тренировок — потрясающая! С Ли невозможно разговаривать: сплошное притворство и кривляния. Хван уже мог быть дома, отдыхать в тишине, а вместо этого вынужден…       — Феликс, ты что, опять занимаешься?! — возмущённый женский голос заставляет подскочить от неожиданности. Миссис Ли подкралась к ним бесшумно — со стаканом и упаковкой таблеток в руках.       Хёнджин видит неожиданное выражение на знакомом, таком раздражающем лице — растерянность, испуг. Будто котёнка поймали, пока он пытался стащить колбасу со стола.       — Мам, я не…       — Врач запретил тебе физическую нагрузку! — перебивает женщина, и Хёнджин видит ещё одно сходство: упрямство, отражённое в каждой черте лица, настойчивость, уверенность. Он знает это всё, потому что всегда видит Феликса именно таким — уверенным в своей правоте. — Немедленно в постель! — командует миссис Ли. — Тебе пора принимать лекарство!       Хёнджин наблюдает за развернувшейся сценой, а в голове у него мучительно крутятся и скрипят шестерёнки.       Феликс действительно болеет. Феликсу запрещены физические нагрузки. Феликс не ходит на тренировки, но занимается дома, тайком от матери. Это не тот лентяй Феликс, которого он знает.       Хёнджин предвкушает вечер, забитый идиотскими мыслями. И проклинает Сынмина и все его идеи.

***

      Их с Феликсом склоки начались не сразу.       Первые несколько недель Хёнджин делал скидку на время: Феликсу в краткие сроки пришлось поменять коллектив, страну и даже континент — это, должно быть, жуткий стресс. Хван дал ему возможность привыкнуть и старался не слишком цепляться к новому члену команды, чтобы не давить на него в и без того нервный период.       Время шло — изменений не было. Феликс быстро сдружился с коллективом, тараторил на корейском как на родном, научился ориентироваться в городе и перестал путать раздевалки, но его танцы остались на том же уровне — и в конце концов Хёнджин решил, что уже пора убрать поблажки: нужно требовать от Феликса столько же, сколько от остальных.       Поначалу Феликс реагировал на слова хореографа спокойно и даже несколько смущённо: мучительно краснел, но понятливо кивал и обещал работать лучше. Обещаний своих Феликс категорически не сдерживал. Хёнджин прекрасно всё видел: что Ли танцует не в полную силу, что даже не старается удерживать движения в голове, что вечно витает в облаках и не пытается сосредоточиться. Уж насколько рассеян Джисон — но даже он, забыв очередной поворот или взмах рукой, будет тренироваться до тех пор, пока танец не выскоблится на подкорке.       Хёнджин старался говорить с новеньким как можно мягче. Хёнджин очень хотел, чтобы Феликс влился в команду и стал полноправной её частью. Хёнджин верил, что Феликс сможет танцевать гораздо лучше, если приложит чуть больше усилий.       Смущение Ли быстро ушло. На его место явилась дерзость: громкая, резкая и раздражающая. Я стараюсь! Я и так танцую в полную силу! Я не могу запомнить эту связку! Я не понимаю это движение, объясни нормально! — эти и другие реплики сыпались на Хёнджина на каждом занятии.              За пару недель склоки стали нормой, и даже команда привыкла к тому, что каждая тренировка заканчивается сценой. Хёнджина раздражало, что Феликс не старается. Феликс твердил, что к нему придираются.

***

      Больничный Феликса длится три недели, прежде чем он снова появляется в танцзале. Просто в один прекрасный день в общем чате стоит оглушающая тишина — и Хёнджин напрягается, понимая, что это значит. Он до последнего глупо надеется, что бесячее меня не будет ещё материализуется. Сообщение так и не приходит — приходит Феликс.       Джисон радостно вопит, душит Ли в объятиях и осыпает поцелуями веснушчатые щёки. Минхо дружески щиплет его за бока. Даже Сынмин как-то непривычно широко улыбается. Кажется, один Хван напряжён каждой своей клеткой, но тоже выдавливает из себя скупое:       — С выздоровлением.       Конечно же, никакой благодарности в ответ.       Команда ждёт сцены — Хёнджин видит по их напряжённым взглядам, которые к концу тренировки обжигают всё больше. Что ж, сегодня их придётся разочаровать. У Феликса железное оправдание: он ведь только с больничного. Он не тренировался три недели, и придираться к нему было бы свинством. Все знают — без должной нагрузки мышцы отвыкают. Требуется время.       Вот только Хёнджин помнит, что это враньё, — Феликс тренировался. Занимался дома, несмотря на запреты врача и выговоры от матери. Его уровень не упал ни на йоту — чуткий глаз хореографа хорошо это видит. Разминка не вызывает одышки, растяжка совсем не пострадала, движения не вылетели из головы. Феликс танцует на том же уровне — среднем, но неизменном.       И что-то во всём этом настолько не даёт покоя, что Хёнджин не посылает в его адрес ни одного комментария за всё занятие. Сцены не случается.

***

      Через несколько занятий Хёнджин не выдерживает.        Феликс в очередной раз танцует энергичный танец так, будто вот-вот свалится и уснёт. Как сонная муха, как вялый надувной человечек-зазывала в глупой рекламной кампании. Это раздражает, но Хёнджин не хочет дарить команде очередную сцену. Он просто просит Феликса задержаться после тренировки. Джисон смотрит на друга полным сочувствия взглядом, а Сынмин обжигает Хёнджина своим подозревающим ледяным взором. Зал пустеет. Душащая тишина сжимается тисками.       — Что? — Феликс не выдерживает первым и угрюмо поднимает взгляд. — Что я опять сделал не так?       Картина знакомая: прищуренные глаза, раскрасневшиеся щёки и прилипшие к потному лбу волосы. Овер-оверсайз футболка и штаны. Феликса будто копировали из его воспоминаний и вставили в интерьер танцзала.       — Почему ты тренировался дома, хотя тебе запретили? — спрашивает Хёнджин. Он старается звучать сухо, безразлично, максимально буднично — Феликс явно ждёт не этого. Но виду тоже не подаёт:       — Чтобы не растерять форму, очевидно. Не забыть танец. Не получить утроенную порцию придирок, — чеканит он.       — Никто бы не стал к тебе придираться после трёх недель болезни, — говорит Хёнджин. — Я же не изверг.       Феликс ухмыляется, но последнюю фразу не комментирует.       — Я хорошо знаю своё тело. Ему нельзя давать слабину. Даже два-три пропущенных занятия ощутимо роняют меня вниз. Что уж говорить про три недели.       Шестерёнки в голове продолжают со скрипом крутиться, но что-то во всём этом не сходится.       — Почему, в таком случае, ты позволяешь себе слабину на общих тренировках? — всё же срывается с языка. — Я не понимаю, зачем ты занимаешься дома в ущерб здоровью, чтобы не растерять уровень, но не хочешь приложить хоть немного усилий на занятиях, чтобы стать на голову выше. Ты мог бы, не спорь! — Хёнджин невольно повышает голос, видя, что Феликс хочет возразить. — Если постараешься…       — Я стараюсь! — рычит Феликс, перебивая. — Я сотни раз тебе это говорил!       Его бас усиливается из-за акустики и звучит почти пугающе, но Хёнджин уже привык.       — Я не отрицаю! Тебе просто нужно чуть больше концентрации, чуть больше усердия, чтобы…       — Хватит! — Ли снова его перебивает. — Я не собираюсь в очередной раз слушать лекцию о том, как я плох. Если это всё, что ты хотел — я ухожу, — Феликс, не дожидаясь ответа, разворачивается и вылетает из зала, пока стены продолжают эхом дрожать от его раскатистого голоса.       Перед глазами дёргается новая картина: Феликс с горящими глазами сжимает трясущиеся ладони в кулаки, смотрит на него с чистейшей ненавистью в глазах и рычит, как раненный зверь, стиснув зубы.       Раненный зверь. Раненный… Что так ранит Феликса в его словах снова и снова?

***

      — Я плохой хореограф?       Сынмин поднимает глаза и не мнётся ни секунды:       — Нет. Откуда такие вопросы? — он даже отрывается от своего стаканчика с кофе и буравит Хёнджина заинтересованным взглядом.       — Феликс меня ненавидит, — говорит Хван. — Я пытаюсь понять, в чём дело. Один из вариантов — я отстойный хореограф. Поэтому и спросил. Может, я делаю нетактичные замечания? Или действительно придираюсь? Может, его задевают какие-то слова?       Сынмин приподнимает брови.       — Почему ты меня об этом спрашиваешь?       — Вы же наверняка общаетесь за пределами танцзала, — поясняет Хёнджин. — Может, он говорил тебе что-то или…       — Тогда тебе лучше обратиться к Джисону, — Сынмин хмыкает. — Эти солнечные близнецы не отлепляются друг от друга.       — Зато ты точно не соврёшь, — на губах невольно мелькает усмешка. — А Джисон — болтун. Если он случайно проговорится, что я спрашивал его, то…       — Феликса спроси, — перебивает Сынмин, возвращаясь к напитку. — Если ты действительно хочешь наладить с ним отношения, то и общаться нужно с ним. А не вынюхивать информацию за спиной.       — Он не станет со мной разговаривать.       — Хёнджин, — Сынмин смотрит на него так, словно он безудержно глуп, — Феликс занимается у нас почти год. Не забывай, что сменить коллектив он может в любой момент, но почему-то этого не делает, — Ким выдерживает театральную паузу. — У него хорошие отношения со всеми, такого экстраверта ещё поискать надо. Исключение — ты. Феликс не уходит — значит, наш коллектив ему нравится настолько, что он готов терпеть ваши склоки. А с его дружелюбием терпеть должно быть пыткой.       — К чему это всё?       — Просто сделай шаг навстречу. Я уверен, что Феликс не оттолкнёт. Пофырчит, выставит колючки, возможно, повысит голос пару раз — но в конечном итоге тоже сделает шаг. Если вы наладите отношения — вам обоим станет легче. И вы оба это понимаете. Так что действуй, — он торжествующе улыбается и делает глоток.       Может, Сынмин и прав. Поначалу ведь у Хёнджина и Феликса даже складывалось что-то похожее на дружбу, но быстро умерло, так и не родившись. Феликс в самом деле открытый и дружелюбный человек — как личность он был Хёнджину очень симпатичен с первого дня. И если бы не его упрямство… Кто знает.

***

      Миссис Ли пропускает его в дом с той же улыбкой на губах.       — Ты уже знаешь дорогу к его комнате.       — А вы не могли бы… — Хёнджин делает глубокий вдох, — …предупредить его, что это я? Не уверен, что Феликс хочет меня видеть, — он усмехается. Уверен, что не хочет.       — У меня сгорит пирог, — бросает женщина, удаляясь в сторону кухни. — Не захочет — просто уйдёшь, так ведь?       Просто, ну да. Как у них всё легко — у этих миссис Ли и Ким Сынмина.       Музыки за дверью в этот раз нет, никакой возни тоже. Тишина такая, будто во всём доме гнетущая пустота — даже присутствие миссис Ли поглощается. Нервный зуд неприятно пробегается под кожей.       Хёнджин заносит руку для того, чтобы постучать, пока перед глазами летят воспоминания. Многообещающее начало и неплохие навыки новичка — его быстрая адаптация — его солнечная улыбка — его вялость и нежелание расти — его дерзость — его ненависть — его тайные домашние тренировки.       Хёнджин ведь правда хотел, чтобы Феликс влился в команду, и видел в нём потенциал. Почему всё пошло не так? Или, правильнее спросить, почему всё пошло так?       Стук.       — Входи, — безмятежно звучит за дверью. Феликс не ждёт подвоха — он ожидает увидеть на пороге комнаты маму: даже не оборачивается, когда дверь открывается.       — У тебя ещё есть шанс передумать, — говорит Хёнджин, не переступая порог.       Феликс всё же поворачивает голову и стремительно вскакивает со стула, как только видит его. Не шипит и не рычит — но снова смешно хлопает глазами и приоткрывает рот. Последние пару недель Хёнджин так тщательно жевал свои мысли, что сцен между ними не было. Должно быть, поэтому Феликс не вышвыривает его сразу же, а напряжённо молчит несколько секунд.       — Зачем ты пришёл? — с подозрением спрашивает он, когда первый шок отступает. Ладонью он отчаянно цепляется за край стола и поджимает губы.       — Поговорить, — честно отвечает Хёнджин. — Не ругаться.       — О чём нам с тобой разговаривать? — Хёнджин видит, что Феликса распирает от желания начать дерзить. Он почти слышит его бас: о том, как я плох? о том, как я недостаточно стараюсь? о том, как тебе надоела моя вялость? — однако в реальности эти слова не звучат. Это внушает надежду.       — О твоих танцевальных навыках. Я пришёл не для того, чтобы критиковать тебя! — резко добавляет он, видя, что Феликс уже открыл рот, чтобы выплюнуть какую-нибудь дерзость.       — О, ну конечно, — блондин ухмыляется. — Мне притвориться, что я рад? Предложить тебе чай или, может, мороженое? Сказать, чтобы ты чувствовал себя как дома?       — Просто ткни пальцем, куда я могу сесть.       Феликс смотрит на него исподлобья несколько секунд — кажется, он испепелил Хёнджина около пяти раз за это время — но потом хмуро кивает в сторону небольшого дивана у стены, а сам усаживается обратно на стул — боком, чтобы видеть незваного гостя.       Хёнджин некоторое время молчит: старается подобрать такие слова, чтобы Ли выслушал, а не вспылил, как это всегда бывает. Феликс, кажется, заинтригован: по крайней мере, он не торопит, только буравит тяжёлым взглядом.       — То, что я видел в твоём исполнении, не укладывается у меня в голове, — наконец говорит Хёнджин. — И твои слова тоже.       — Поясни, — требует Феликс, когда пауза неприлично затягивается.       — Я действительно считаю, что в тебе есть потенциал, — Феликс кривится, но в этот раз Хван игнорирует субтитры на его лице. — Я всегда думал, что ты ленишься и что если бы ты старался хоть на два процента больше, то значительно вырос бы в своих навыках. А потом я узнал, что ты тренируешься даже на больничном, и… — слова вдруг теряются: Хёнджину сложно высказать всё то, что он переваривал две недели. Он отводит взгляд и видит, как пальцы Феликса впиваются в спинку стула.       — И что-то не сошлось? — подсказывает Феликс, мрачно усмехнувшись.       — Пожалуй.       Феликс, кажется, понял. Он ждёт от блондина какой-то ответной реакции, но пауза между ними становится ещё тяжелее и висит ещё дольше. Феликс громко и напряжённо дышит, пока Хёнджин от неловкости комкает штаны в районе колен.              — Не все люди такие талантливые, как ты.       Чужой бас совсем немного разрезает тишину — несколько секунд Хёнджин сомневается, звучали ли эти слова вообще. Однако Феликс сидит напротив, сгорбившийся, угрюмый, вцепившийся в спинку стула и поджавший губы — слова действительно прозвучали.       — При чём здесь…       — Знаешь, в чём проблема? — Феликс вдруг гордо вскидывает взгляд, и Хёнджин снова это видит: дерзкие молнии в глазах и готовность обороняться до последнего. — Все считают, что если долго себя мучить, то рано или поздно добьёшься успеха в своём деле.       — Так и есть.       — Не так! — его голос срывается на рык. — Если ты изначально не приспособлен для рисования, то можно умереть перед мольбертом от усердия — так и не написав ни одной достойной картины! То же самое и с танцами! — Хёнджин замечает, что Феликс мелко дрожит. — Во мне изначально нет таланта, поэтому сколько бы усилий я ни приложил — я не смогу прыгнуть выше головы! То, что тебе всё даётся легко, не означает, что так будет у других! — обвиняющая интонация подливает масла в огонь: Хёнджин тоже вспыхивает.       — Легко?! — переспрашивает он. — Ты серьёзно думаешь, что я родился танцором?! Ты хоть представляешь, сколько я потратил сил и времени, чтобы достичь своих навыков?       Внутри всё клокочет: обвинения Феликса безумно несправедливы. Хёнджин вынужден лишний раз напомнить себе, что пришёл не ругаться. Им нужно наладить отношения — разговор на повышенных тонах точно не поможет. Хёнджин сдержится.       — Я с пяти лет занимался танцами, — говорит он, давя в себе негодование. — С пяти лет — и до сегодняшнего дня. Всего, чего я достиг, я достиг трудом, а не тем, что я таким просто родился.       Губы Феликса растягиваются во что-то кривое и противоестественное — он выглядит как зверь, который хочет кинуться в атаку. Костяшки пальцев побелели: того и гляди, беззащитный стул треснет от его хватки.       — А я — с семи! — парирует он. — С семи лет — и до сегодняшнего дня!       В голосе Феликса странный надрыв — Хёнджин напрягается, настороженно разглядывает своего противника и замечает неестественный блеск в его глазах, будто он еле сдерживает себя от слёз. Это так не похоже на Феликса, что почти пугает.       Дерзость, грубость, вспышки гнева, ненависть — да.       Солнечная улыбка, распахнутые объятия, дружелюбный румянец, задор — да.       Надрыв и слёзы — нет. Это совсем, совсем не про Феликса.       — Последние два года я стараюсь заниматься каждый день, при любых обстоятельствах, — добавляет Феликс, и голос его продолжает надламываться. Он вдруг весь как-то подбирается, сжимается, съёживается: опускает руки на колени, заламывает пальцы и утыкается взглядом куда-то в пол, спрятав лицо за длинными прядями выбеленных волос. Торчащий кончик уха краснеет — то ли от гнева, то ли от стыда. — А результата никакого, — севшим голосом добавляет он. — Ты лучше меня знаешь, как я на самом деле плох.       Что-то во всём этом настолько безнадёжно, что Хёнджин чувствует, как внутри него поднимается волна… жалости? Феликс действительно верит, что он плохой танцор? Феликс действительно считает, что ничего не добился?       — Я никогда не говорил тебе, что ты плохо танцуешь, — напоминает Хёнджин осторожно. Кажется, что ещё пара реплик — и Феликс окончательно треснет и рассыплется.       — Ты никогда не говорил, что я хорошо танцую, — замечает блондин в ответ. Феликс ещё больше сжимается, словно какая-то тяжесть давит ему на плечи. Он сгибается, клонится головой к коленям и, кажется, действительно вот-вот зарыдает. — Легко говорить про усилия: тебе-то они действительно приносят результат. Ты можешь за полчаса поставить потрясающий танец. Можешь выучить хореографию по видеозаписи буквально за десять минут, а ещё через десять идеально её исполнить. Ты контролируешь своё тело на все двести процентов и двигаешься с сумасшедшей грацией. А я… — едва заметная капля срывается с чужого лица и бесшумно разбивается о колени. — Я всегда работаю на износ, но за последние два года не стал лучше ни на долю. Тренируюсь как одержимый каждый день, чтобы оставаться на среднем уровне. Если я буду стараться хоть на два процента больше, как ты требуешь… Я доведу себя до изнеможения — и всё равно ничего не добьюсь. Я и так на пределе. Как проклятая Алиса в Стране Чудес, бегу со всех ног, чтобы оставаться на месте, — Феликс окончательно сгибается, роняет лицо в ладони, и через секунду звучит приглушённый всхлип.       Жалость внутри разрастается и поглощает. Хёнджину бы несколько минут подумать, переварить услышанное, но трясущийся прямо перед ним Феликс мешает сосредоточиться — думать о чём-то другом невозможно; только о том, что Феликс считает себя безнадёжно плохим, бесталанным, и прямо сейчас тихо плачет от этого ощущения. Хёнджину кажется, что в этом есть и его персональная вина. Разве не он внушил Феликсу, что тот недостаточно хорош?       Феликс словно забыл о его присутствии. Он сидит на своём стуле дрожащим комком — будто и не было в нём никогда ненависти и дерзости. Перед Хёнджином — слабый, уставший человек, который постоянно вынужден бороться и… безрезультатно?       Хочется что-то сделать. Жалость внутри притягивается к боли юноши, его хочется обнять и сказать что-то успокаивающее. Хёнджин понимает, что не может себе этого позволить: Феликс попросту оттолкнёт, снова взорвётся, и вся повисшая в воздухе откровенность мгновенно сгорит.       — Феликс…       — Уйди, — звучит дрожащий голос. — Пожалуйста, уйди.

***

      Феликс, 12:49:       меня не будет       В общий чат Хёнджин даже не смотрит: мельком он замечает аватарку Феликса и сразу понимает, какой текст отразится в диалоге. Раздражения это уже не вызывает, вместо него — разочарованный вздох, усталость и немного волнения.       Феликс пропустил уже три занятия. Хёнджин понимает: виной всему их разговор, но не знает, что с этим пониманием делать. Отсутствие Феликса его беспокоит: что там с ним происходит? Почему он прогуливает — Хёнджин уверен, что прогуливает — тренировки, если сам говорил, что тренируется каждый день как одержимый в любых условиях?       Хёнджин не может отделаться от мысли, что сломал в юноше какой-то стержень. А после пятого меня не будет вдруг ловит себя на том, что боится. Что, если Феликс действительно сломан? Что, если он больше не придёт? Страх морозом пробегает по позвоночнику.

Хёнджин, 17:22:

почему ты пропускаешь занятия?

      Феликс, 17:25:       я не в состоянии заниматься сейчас

      Хёнджин, 17:26:

но тренируешься дома, не так ли?

      Феликс, 17:27:       зачем ты мне пишешь?       что тебе надо?

Хёнджин, 17:27:

меня беспокоит твоё отсутствие

      Феликс, 17:45:       я выйду на занятия на следующей неделе

      Хёнджин, 17:46:

мы можем встретиться и поговорить?

      Феликс, 17:55:       мы уже поговорили

      Хёнджин, 17:56:

Феликс, можешь не верить, но я правда беспокоюсь

      я видел твой надрыв и не хочу, чтобы ты жил с подобными мыслями

      давай поговорим, пожалуйста

      Сообщение висит прочитанным, но ответа нет — и даже эта письменная тишина неприятно давит. До начала тренировки ответ так и не приходит — Хёнджин решает, что Феликс так демонстрирует свой категорический отказ. Можно, конечно, просто пойти к нему домой, миссис Ли откроет дверь, но… Почему-то теперь нарушение чужих личных границ кажется преступлением. Феликсу плохо — это очевидно. И если он не хочет никого видеть, его можно понять. Хёнджин не хочет давить. Он хочет, чтобы Феликс согласился на встречу. Хочет не вынуждать его к откровениям, как в последний раз, а сделать так, чтобы Феликс сам решил ему довериться.       Непонятно только, почему это стало так важно.       На отсутствии Феликса внимание никто почти не акцентирует. Возможно, все думают, что он снова заболел — мог же он не оправиться после предыдущего длинного больничного? Однако Джисон явно что-то знает: слишком уж часто косит взволнованным взглядом на хореографа. Как их там назвал Сынмин… Солнечные близнецы? Феликс не мог не поделиться с ним произошедшим.       Тренировка не клеится — настолько провальных занятий у них не было давно. В воздухе ощущается что-то тяжёлое. Сынмин хмурится больше обычного и не делает никаких ледяных выпадов в сторону других, а Джисон, вопреки обыкновению, не сыплет неуместными шутками. Хёнджин чувствует, что его нервы начинают сдавать.       Он отпускает всех на пять минут раньше — толку от подобной тренировки всё равно никакого. Команда благодарно расползается, а телефон вдруг коротко вибрирует.       Феликс, 19:57:       я на детской площадке за корпусом       если хочешь поговорить — у тебя десять минут       В грудной клетке что-то странно дёргается, но Хёнджин оставляет это без внимания: в нём вдруг вскипает волнение. И страх опоздать. Он поспешно отключает технику, бросает вещи в рюкзак и быстрым шагом летит в раздевалку, чтобы через две минуты, уже переодевшимся, но не расчёсанным, вырваться из корпуса на свежий воздух.       Он знает эту детскую площадку: её хорошо видно из окон танцзала. По этой же причине Хёнджин знает, что Джисон иногда любит занять огромные детские качели после особенно изматывающей репетиции, а Феликс часто составляет ему компанию, лучезарно улыбаясь рядом — Хёнджин видел это не раз, когда задерживался ради дополнительных тридцати минут танцев.              Теперь на этих огромных качелях сидит Феликс. Его выбеленные волосы ярким пятном выделяются на фоне серых домов и пасмурного неба. На улице холодно, на площадке больше никого — оттого сжавшийся Феликс кажется ещё более крохотным, будто пытается затеряться в пространстве. Но потеряться у него получается только в своём огромном худи — он прячет ладони в рукавах и, кажется, немного вжимает голову в плечи, чтобы укрыть шею от пронизывающего ветра.       Хёнджин понимает: Феликс на самом деле сломан. Избалованный младший ребёнок предстаёт перед ним уставшим ответственным взрослым. Феликс не сияет добродушием и не искрит ненавистью, привлекая к себе внимание, — он снова съёживается в попытке скрыться.       — Чего ты хотел? — угрюмо спрашивает он, когда Хёнджин усаживается рядом.       — Почему ты пропускаешь занятия?       — Я же написал: не могу сейчас заниматься.       — Феликс, я знаю, что ты занимаешься дома, — напоминает Хёнджин и замечает, как юноша немного отводит голову в сторону: избегает взгляда. — Ответь честно.       — После разговора с тобой меня накрыла очередная истерика, — сухо говорит он. — В таких случаях я стараюсь поменьше общаться с людьми, пока меня окончательно не отпустит. Чтобы восстановить эмоциональный баланс.       Слово очередная неприятно проезжается по сознанию. Хёнджин вспоминает каждый раз, когда Феликс пропускал тренировки, не называя причин, — сколько из них были из-за подобных срывов?       — И часто у тебя… такое? — осторожно уточняет он.       — Не знаю, — Феликс нервно натягивает рукава на ладони. — Каждый раз, когда особенно сильно позорюсь перед вами. Потом прихожу домой и задаюсь вопросом, не надо ли мне всё это бросить.       Хриплый от холода голос начинает дрожать — это пугающе знакомо.       — Феликс, если танцы приносят тебе только мучения… Ты не думал, может, заняться чем-то другим? — Хёнджин мнётся, но Феликс молчит, и он решается продолжить. — Есть разные творческие пути. Может, ты хорош в чём-то ещё?       Его слова не помогают, а, наоборот, делают только хуже: с Феликсом снова происходит та же трансформация, что и пару недель назад. Он горбится, клонится головой к коленям и прячет лицо за волосами. Хёнджин чувствует накатывающее отчаяние: как ему помочь?       — Я же не тупой, — раздражённо говорит блондин. — Конечно, думал. Но к чему тогда это всё? — он вцепляется пальцами в сиденье так же, как цеплялся за спинку стула. — Зачем в меня вложили такую любовь и такое желание танцевать, если я на это не способен?! Представляешь, — Феликс вскидывает отчаянный взгляд и пронизывает Хёнджина, — если бы вдруг у тебя отобрали возможность танцевать?!       Хёнджин пытается представить — и холодеет.       — Ты всю жизнь стремился, хотел, вкладывался, а теперь раз — и всё конечно, — продолжает резать Феликс. — Я бы очень хотел, чтобы мне стало наплевать! Хотел бы всё бросить, но… Я всегда мечтал танцевать, с детства, — он крупно дрожит, и Хёнджин знает: это не из-за ветра. — Это единственное, чего я хотел. И бросить всё, чтобы заняться каким-то нелюбимым делом… Разве это справедливо, что я должен делать такой выбор?!       Его голос опять надрывается. Хёнджин понимает: Феликса снова накрывает истерикой. Вот почему он прогуливает — чтобы его не сложило прямо в танцзале под давлением эмоций.       Хёнджин представляет, что до конца жизни у него забрали возможность танцевать — и жизнь тут же теряет все свои краски, становится такой же серой, как небо над головой. Он любит танцы больше всего на свете и не представляет себя без них. Воображение так давит, что он почти задыхается от ужаса.       Неужели Феликс всегда так живёт?       — Вот поэтому я не хотел разговаривать, — рычит Феликс и подскакивает с места. — Я ещё не пришёл в себя. Я ухожу.       Он хочет метнуться в сторону домов, но Хёнджин реагирует быстрее и ловит Феликса за руку, надёжно спрятанную в рукав. Блондин дёргает её и хочет вырваться, а Хёнджин мельком замечает бегущие меж веснушек потоки, прежде чем притянуть Феликса и крепко прижать к себе.       Нарушать границы он всё ещё не хочет, но… Феликс согласился на встречу. Пришёл. Сам. В открытую заговорил о том, что его беспокоит, и сделал это без принуждения. Феликс попытался довериться, а Хёнджин чувствует внутри рану — юноша задел какой-то нерв.       И раз он первым пошёл на контакт, значит, доверяет и хочет наладить отношения. Значит, не оттолкнёт, и объятия ему помогут. Хёнджин очень на это надеется.       Феликс в его руках мечется и рычит, но это не похоже на попытку вырваться, скорее — на эмоциональную тряску. Он рыдает, почти воет, но не требует отпустить.       — Ненавижу тебя, — с надрывом, прямо Хёнджину в грудную клетку, где от волнения бешено заходится сердце. — Ненавижу вас всех, талантливых и способных. Это несправедливо! — Феликс умудряется замахнуться и ударить Хёнджина кулаком по спине, но в ударе нет реального желания причинить боль — только выплеснуть свою. Кулак так и остаётся лежать в районе лопатки, а потом силы Феликса уходят — он перестаёт метаться, вцепляется пальцами в ткань на чужой спине и скулит раненным зверем.

***

      Хёнджин возится с аппаратурой дольше обычного: кто-то из другой команды умудрился отодрать несколько кнопок, и теперь с колонкой приходится почти сражаться за право включить её или выключить. Команда — как он думал — давно разошлась, поэтому тихие шаги за спиной вызывают дрожь. Хёнджин резко оборачивается.       — Феликс…?       Он озадаченно смотрит на юношу перед собой, пока тот нервно заламывает пальцы и не знает, куда деть взгляд. Его щёки всё еще розовеют после тренировки, и несколько непослушных выбеленных прядей торчат в разные стороны, выбившись из хвоста.       — Ты что-то хотел?       — Да, — Феликс всё-таки поднимает глаза, но ещё несколько секунд молчит, переминаясь с ноги на ногу. — Ты не мог бы снова… — он запинается. — Хотел попросить тебя… — блондин раздражённо фыркает. — Боже, мне даже не верится, что я всерьёз собираюсь об этом просить, — Ли делает глубокий вдох. — Верни свои замечания, — выпаливает он.       — Что? — слегка ошарашенно переспрашивает Хёнджин.       — Твои замечания, — повторяет Феликс настойчиво. — Верни их.       — У меня было к тебе одно замечание — что ты не стараешься. А теперь…       Феликс нетерпеливо перебивает:       — Ну найди ещё что-нибудь! — настаивает он. — Скажи, что я не так ногу поставил. Криво прыгнул. Выбился из линии. Ты же не первый год хореографом работаешь, сообразишь!       — Соскучился по критике? — недоверчиво уточняет Хёнджин. Просьба Феликса действительно звучит… странно. Они столько раз рычали друг на друга, и всегда тому виной были именно замечания Хёнджина. А теперь, когда Феликс рассказал ему о себе такие откровенные вещи, Хёнджин просто не может вести себя, будто ничего не случилось.       Честно говоря, его даже удивляет, как он не замечал стараний Феликса раньше. Теперь всё кажется очевидным до смешного: Феликс выкладывается с детской непосредственностью. Он шёпотом отсчитывает ритм, на лице — вечный вычислительный процесс, а во время особо трудных элементов даже кончик языка высовывает от усердия.       — Если ты не заметил, нас обсуждают, — перебивает его мысли Феликс, насупленно глядя снизу вверх. — Все чувствуют, что что-то произошло. Ты всем указываешь на ошибки, а в мою сторону даже смотреть боишься. Они решат, что я не сдержался и всё-таки поколотил тебя, — Феликс на секунду ухмыляется, но тут же снова становится серьёзным. — Я понимаю, что тебе всё равно. Но я делю с ребятами раздевалку, и мне, знаешь ли, иногда задают нелепые вопросы. Джисон того и гляди меня покусает за молчание.       — Ты не рассказал Джисону? — удивление растёт всё больше.       — Нет, — Феликс отчего-то снова тушуется и косит глазами в сторону.       — Почему? Вы же — как там? — солнечные близнецы. Я думал, вы всё друг другу рассказываете.       — Это слишком личное, — бубнит себе под нос Феликс. — Джисон тут же загорится идеей меня переубедить, будет меня хвалить и внушать, что старания обязательно принесут плоды. А мне уже не пятнадцать, чтобы верить в такую чушь, — Феликс дёргает головой. — Не хочу ругаться с Джисоном. Так что верни замечания, — завершает он требованием, снова гордо подняв взгляд. — Не надо меня жалеть. Я привык, не сломаюсь.       Несколько секунд они просто друг на друга смотрят: Феликс — с упрямой настойчивостью, а Хёнджин… Хёнджин боится, что Феликс ошибается: он может сломаться. Хван не хочет стать тому причиной.       — Ладно, — кивает он. — Придумаю что-нибудь.       — Спасибо.

***

      Хёнджин продолжает приглядывать за Феликсом на занятиях и снова начинает делать ему замечания — исключительно по технике исполнения. Феликс оставляет это без комментария, однако что-то вроде скрытой благодарности Хёнджин всё равно ощущает в его редких взглядах и тихих привет и пока на каждом занятии. Или Хёнджину хочется думать, что ощущает.       Сцен между ними больше не случается, и команда, кажется, коллективно выдыхает. Сынмин вытаскивает его перекусить, чтобы узнать, верны ли его догадки, но Хёнджин упрямо молчит. И дело не в том, что ему не хочется обсуждать это — на самом деле жуть как хочется хоть с кем-то поговорить о произошедшем и происходящем. Но перед глазами стоит тушующийся Феликс, который даже с лучшим другом не поделился своей проблемой. Хёнджин не знает, доверяет ли ему Феликс, но предать случившуюся откровенность не может.       Наверное, по этой же причине он не может проигнорировать и тень, скользнувшую по веснушчатому лицу во время одной из тренировок. Они второй час гоняют новую связку: движения сложные и быстрые, но команда старается. И Феликс тоже старается, но — Хёнджин не может себе врать — справляется хуже всех. В какой-то момент Феликс так торопится за музыкой, что путается в ногах и теряет равновесие.       — Всё в порядке, я просто упал, — угрюмо твердит он, пока Джисон и Чонин носятся вокруг него с переживательными лицами. — Ничего не отбил, жить буду. Успокойтесь.       Убедившись, что друг цел, они действительно успокаиваются — а Хёнджин начинает нервничать. Он успевает заметить в глазах Феликса лихорадочный блеск, не предвещающий ничего хорошего. Видит в отражении в зеркале, какими дёргаными стали его движения после инцидента. И подозревает, чем это грозит.       — После разговора с тобой меня накрыла очередная истерика. В таких случаях я стараюсь поменьше общаться с людьми, пока меня окончательно не отпустит. Чтобы восстановить эмоциональный баланс.       — И часто у тебя… такое?       — Не знаю. Каждый раз, когда особенно сильно позорюсь перед вами. Потом прихожу домой и думаю, не надо ли мне всё это бросить.       Зарождается смутное подозрение, что ближайшие несколько тренировок Феликс пропустит. Раньше Хёнджин выдохнул бы с облегчением, но теперь испытывает что-то похожее на паническое удушье: он не может отпустить Феликса домой, зная, что там его будут душить слёзы.       — Феликс, задержись на минуту, — просит он, когда тренировка заканчивается. Джисон бросает в друга сочувственный взгляд, но блондин вдруг включает оборонительный режим:       — Я спешу, — отнекивается он, стремительно шагая к выходу из танцзала за остальными.       — Я не задержу тебя надолго.       — В другой раз поговорим, — выбеленная макушка удаляется, шанс ускользает из пальцев, и Хёнджин невольно повышает голос:       — Феликс!       Видимо, что-то в интонации заставляет парня остановиться.       — Что?! — рычит он, развернувшись. Феликс снова вытаскивает наружу все свои колючки, но Хёнджина ему уже не обмануть. Он знает этот взгляд и этот голос. Дождавшись, пока все остальные уйдут из зала, Хёнджин подходит на пару шагов ближе и спрашивает:       — Правда спешишь? — интересуется он.       — Нет, я наврал, чтобы не разговаривать с тобой, — говорит Феликс, и Хёнджин даже не может понять, язвит парень или отвечает всерьёз. Его глаза искрят чем-то нездоровым, и Хван видит, что принял верное решение: нужно помешать Феликсу снова провалиться в самобичевание. Нужно как-то его отвлечь.       — Я не собираюсь тебя ругать или вытаскивать из тебя клещами новые откровения, — уверяет Хёнджин. — Просто…       Что просто? Как объяснить Феликсу, почему он его задерживает?       —…хотел предложить тебе выпить кофе, — говорит он наконец первое, что пришло в голову.       Феликс, ощетинившийся было для обороны, будто цепенеет, приоткрыв рот и хлопая глазами. Во взгляде мелькает растерянность, недопонимание — и это лучше, чем отчаяние и злость.       — Я не люблю кофе, — отвечает он спустя несколько секунд. Но прежде, чем Хёнджин успевает снова провалиться в панику, добавляет: — Разве что горячий шоколад.

***

      — Так зачем ты притащил меня сюда? — хмуро интересуется Феликс, крутя в руках небольшой стаканчик с горячим шоколадом. Пока они добирались до кафе, юноша снова скукожился и выставил свои шипы.       — Мне показалось, что тебе плохо, — признаётся Хёнджин, тоже терзая собственный стакан: по правде говоря, он жутко нервничает и боится разозлить юношу. — Подумал, что тебе нужно отвлечься на что-то хорошее.       — Гасить стресс едой… — Феликс усмехается. — Что ж, не самый плохой способ. Как ты понял?       Феликс смотрит на него предельно серьёзно и даже, кажется, с интересом. Хёнджин чувствует, что он всё ещё щетинится, и понимает: от ответа многое зависит. Отчего-то вдруг создаётся впечатление, что вот он — переломный момент: дальше они либо смогут всё-таки стать друзьями, либо разойдутся, окончательно возненавидев друг друга.       Хотя Хёнджин, наверное, не смог бы.       — Ты говорил, что у тебя случаются срывы, когда ты… — Хёнджин поджимает губы, тщательно подбирая слова. — Ну…       — Позорюсь, — подсказывает Феликс, скривившись. — Да, верно. И сегодня я как раз в очередной раз опозорился.       — Не говори так. Джисон умудряется упасть почти на каждом занятии, но никто не считает это позором.       — В случае Джисона это просто природная неуклюжесть. Как танцор он хорош, и ты это знаешь, — Феликс делает нервный глоток, а Хёнджин понимает, что парень прячет свой угрюмый взгляд. Его голос стал ровнее — вроде как волна идёт на спад — но Хёнджин всё равно переживает.       — Просто не загоняй себя в отчаяние, ладно? — просит он.       — Тебе-то какая разница? — взгляд карих глаз блуждает где-то за окном. — Пропущу ещё пару тренировок и вернусь. Не в первый раз.       — Ты часть команды, — напоминает Хёнджин. — Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовал себя изгоем или рыдал из-за того, что не справился со сложнейшей связкой с первого раза.       — Скажи ещё, что ты с каждым так нянчишься, — Феликс недоверчиво фыркает, но Хёнджин говорит:       — Нянчусь. Джисон не рассказывал тебе, как я таскал ему вкусности в больницу, пока он лежал с отравлением? Или как пытался подружить Сынмина и Минхо? Как помогал Чонину с домашкой, чтобы он мог посещать тренировки и не вылететь из университета?       Что-то во взгляде Феликса медленно меняется — в душе парня происходит какое-то движение. Несколько долгих секунд они молчат, и Хёнджин просто наблюдает. Феликс напряжённо поджимает губы, задумчиво смотрит куда-то сквозь мир и барабанит пальцами по опустевшему стаканчику. Когда он снова начинает говорить, голос его звучит неуверенно и виновато:       — Я тогда сказал, что ненавижу тебя, — произносит Феликс, опустив голову. — Надеюсь, тебя это не задело, потому что на самом деле это не так.       — При чём здесь…       — Я знаю, что ты не плохой хореограф и не плохой человек, — продолжает Феликс. Веснушчатые щёки покрываются едва заметным румянцем, но он продолжает. — Конечно, Джисон рассказывал, как ты притащил ему мешок бананов и заставлял его пить воду. И Чонин тоже что-то упоминал про помощь с заданиями… Я знаю, что тебе не всё равно на команду и ты стараешься делать для них всё.       Феликс снова хочет сказать что-то сокровенное, но и Хёнджину есть, что сказать:       — Для вас, Феликс.       Не ожидавший, что его перебьют, Феликс поднимает озадаченный взгляд.       — Ты говоришь, что я стараюсь для них. А я стараюсь для вас. Я же сказал: ты часть команды. Не отделяй себя просто потому, что не чувствуешь себя равным.       — Я вообще не об этом сейчас, — недовольно бурчит Феликс. — Я о том, что… Я с самого начала тобой восхищался, — он отворачивается, только порозовевший кончик уха снова торчит из-за выбеленных волос. — Твоими навыками, постановками, тем, как ты контролируешь своё тело в движении. Я мечтал попасть именно в твою команду и одновременно боялся, что не попаду. Или попаду, но не справлюсь с уровнем сложности. Оказалось второе, — он кривит губы в усмешке. — Я злился на тебя, но не из ненависти, а из зависти. Я бы хотел быть похожим на тебя.       Прозвучавшее откровение сродни внезапному порыву ветра: оно охлаждает и вынуждает напряжённо замереть. Хёнджин вспоминает каждый раздражённый взгляд в свою сторону, каждый отчаянный рык, вспоминает слабый удар кулаком по спине и… недоверчивую радость на чужом лице, когда Феликса взяли в команду, его восторженную интонацию на первых тренировках и тихий блеск, с которым он смотрел на всех, особенно — на Хёнджина. Те немногие первые недели, когда они ещё могли подружиться.       Неловкую тишину разрушает телефон Феликса, пиликнувший каким-то уведомлением.       — Мама спрашивает, почему я задерживаюсь, — с готовностью хватается он за возможность сменить тему. — Нужно идти.       — Я оплачу твой заказ и доведу тебя до дома, — безапелляционно говорит Хёнджин.       — Эй, я могу позволить себе стаканчик горячего шоколада и…       — Это моя инвестиция в твоё спокойное состояние, — настаивает Хёнджин. — Не отказывайся.       Инвестировать, конечно, следовало бы только в шоколад, но Хёнджин хочет проводить юношу до дома: убедиться, что он не разрыдается, как только покинет тёплое уютное кафе, что не будет уничтожать сам себя и что между ними действительно что-то налаживается.              Всю дорогу они идут молча: Феликс всё ещё дуется, что ему не позволили оплатить заказ самостоятельно, и, может быть, совсем немного смущается своих откровений; Хёнджин же чувствует внутри лёгкое окрыление: переломный момент действительно случился. Кажется, их отношения налаживаются. Всего-то и нужно было пару раз честно поговорить друг с другом.       Перед дверью Феликс оборачивается и собирается бросить что-то на прощание, но Хёнджин опережает:       — Если ты не против, могу я обнять тебя? — он неловко разводит руки в стороны, совсем немного, и тщательно изучает дверь у Феликса за спиной, лишь бы не увидеть в карих глазах знакомые гневные искры.       — Чего это вдруг? — недоверчиво спрашивает Феликс.       — Мне кажется, ты тактильный, — неуверенно замечает Хёнджин. — Я видел, как ты липнешь к ребятам. Если я прав, то объятия должны немного улучшить тебе настроение. Эндорфины и всё-такое.       Он чувствует себя нелепо, стоя с раздвинутыми руками, но Феликс молчит — не взрывается гневом и не уходит, значит, шанс есть. И Хёнджин продолжает упрямо ждать.       — Ладно, можно попробовать, — произносит Феликс, и в его голосе Хван улавливает такие же отголоски неловкости.       Юноша делает пару неуверенных шагов вперёд, осторожно кладёт руки на чужую спину и прячет горящее лицо в складках чужого худи. А когда Хёнджин обнимает — вдруг расслабляется, доверчиво прижимается и шумно выдыхает.

***

      Несколько недель проходят в спокойствии. Их молчаливый договор соблюдается: Хёнджин делает Феликсу замечания по технике исполнения, Феликс же не плюётся ядом. Хёнджин начинает чувствовать за блондина какую-то персональную ответственность — будто подобрал на улице брошенного слепого котёнка, которого надо согреть, накормить, вылечить и подыскать ему хороших людей, которые будут о нём заботиться.       У Феликса это всё, конечно, есть: и люди, и еда, и тепло. Но избавиться от этого чувства — от необходимости оберегать его — Хёнджин не может. Это немного пугает. Вроде бы это обычное состояние: он ведь к каждому члену команды относится так. И всё же…       Феликс, 17:37:       хёнджин можешь приехать пожалуйста       Хёнджин замечает сообщение не сразу: у него занятие с группой ужасно неугомонных подростков. Они почти всё занятие вопят, проезжаясь ему по ушам, а двое чуть ли не дерутся, не поделив кусок пространства. Когда два часа пытки подходят к концу и дети с воплями выносятся из танцзала, Хёнджин падает на пол рядом с колонками, на несколько секунд закрывает глаза, купаясь в долгожданной тишине, и лишь затем берёт телефон — посмотреть, не случилось ли чего-нибудь важного у друзей.       А там случился Феликс.       Его охватывает непонятный всплеск беспокойства: Феликс никогда не писал ему сам, только кидался сухими ответами на его сообщения. И манера письма совсем не такая, как обычно. Что-то стряслось.       Хёнджин догадывается, что. Всю усталость и разбитость сдувает, и он поспешно выключает оборудование, попутно набирая ответ.

      Хёнджин, 18:04:

конечно

скоро буду

      Он уже не думает о том, почему его так волнует состояние Феликса, — он думает о том, как ускорить свои действия и поскорее оказаться в доме Ли. Тому явно нужна помощь, а Хёнджин не может стоять в стороне, когда у его подопечных проблемы. Особенно если они у Феликса.       Феликс, 18:13:       дверь открыта       Хёнджин добирается до дома Феликса за рекордные двадцать минут. Дверь действительно не заперта — Хёнджин это исправляет, как только перешагивает порог. В доме, который ему уже знаком, что-то не так: первый этаж тонет в гнетущем полумраке, а тишина, о которой он так мечтал ещё час назад, давит на уши.       — Миссис Ли? — наудачу зовёт он, хотя уже понимает, что женщины дома нет. — Феликс?       Никто не отзывается. Скинув обувь, Хёнджин, взволнованный и почти перепуганный, взлетает по лестнице на второй этаж. Из-под двери комнаты Феликса пробивается слабый тёплый свет, но ни звука не доносится.       Хёнджин не стучится: Феликс позвал его сам.       Свет исходит от небольшого шарообразного ночника на тумбочке, и освещение такое скудное, что Хёнджин находит Феликса не сразу — тот попросту затерялся в пространстве.       Блондин лежит на диване, похожий на слепого замёрзшего котёнка как никогда раньше. Сжавшийся, свернувшийся в позу эмбриона, Феликс одной рукой обнимает сам себя за талию, другой — цепляется за макушку, словно хочет свернуться ещё больше или погладить себя по голове. Его едва заметно трясёт, а дыхание дрожащее — он не плачет, но плач точно был.       Спрашивать что-либо Хёнджин боится. Феликс сжимается ещё сильнее, когда слышит шаги — может, стыдится своего состояния или того, что позвал Хёнджина на помощь. Поэтому Хёнджин ничего не говорит: он медленно присаживается рядом с диваном на колени, чтобы не пугать Феликса лишними звуками, и осторожно убирает чужую руку с макушки: Феликс тут же прячет лицо в ладонь. Хёнджин успевает увидеть влажные дорожки от слёз и нездорово покрасневшие щёки.       Рука тянется сама: он аккуратно ведёт по выбеленным прядям ладонью, и Феликс — вероятно, неосознанно — начинает искать физического контакта. Он тянется вперёд, будто хочет уткнуться в Хёнджина лицом, но из его положения это неудобно, и поэтому Хёнджин решается на две короткие фразы:       — Садись рядом. Я обниму тебя.       Феликс всё ещё не поднимает на него взгляда: он распутывается из своего кокона и бессильно соскальзывает с дивана на пол. Худые коленки громко ударяются о ламинат, и Феликс сдавленно шипит, хватаясь за правое.       — Что у тебя с ногой? — тихо спрашивает Хёнджин.       — Ушиб, — шепчет Феликс почти с ненавистью. — Неважно.       — Может, нужно… — Феликс не даёт договорить: он почти врезается в Хёнджина, обхватив его корпус руками. И жмётся, вжимается в него, будто действительно хочет спрятаться.       — Обними, — снова звучит шёпот. — Ты обещал.       Хёнджин послушно укутывает податливое тело в объятия: Феликс весь обмякает и начинает дрожать сильнее, будто вот-вот снова перейдёт на плач. Хёнджин может лишь подозревать, в чём дело, поэтому ничего не говорит: молча гладит юношу по спине, иногда проводя ладонью по спутавшимся волосам.       Что-то определённо происходит, и не только с Феликсом: что-то происходит между ними двумя. Блондин не просто вжимается в Хёнджина, будто ищет в нём убежища от самого себя, — он вживается, втискивается куда-то внутрь, глубоко и мучительно, и Хёнджин понимает, что с каждой секундой этих объятий чувствует за Феликса всё больше ответственности.       В складках кофты, среди которых затерялся юноша, раздаются тихие всхлипы — он шмыгает носом, что-то бессвязно шепчет, мелко дрожит и хватается за Хёнджина, как за спасательный круг. Тело от неудобной позы начинает затекать, но даже мысли о том, чтобы отстранить Феликса, не возникает: Хёнджин немного ёрзает, чтобы облегчить своё положение, и почти сразу сдаётся. Мышцы придут в себя быстро, а вот Феликс…       Он выныривает из темноты где-то через полчаса. Снова и снова бормоча сиплые извинения, протирая щёки, пряча взгляд, Феликс сбегает в ванную, а Хёнджина отправляет на кухню, куда, умывшись, приходит и сам.       — Спасибо, что приехал, — слабо говорит Феликс, угрюмо наполняя чайник. Его почти не слышно из-за бегущей воды. — Ты не обязан был.       — Как будто я мог поступить иначе.       — Мог. Поэтому и говорю «спасибо».       Электрический чайник начинает шуметь, подогревая воду, пока Феликс садится на стул напротив. Он всё ещё отводит взгляд, очевидно, стыдясь: глаза покрасневшие, щёки слишком ярко отдают румянцем, кончики волос намокли в процессе умывания. Феликс выглядит разбитым и помятым, как плюшевая игрушка, которая несколько дней ехала в набитом вещами чемодане.       Некоторое время между ними висит молчание: Феликс не говорит, а Хёнджин опасается спрашивать.       — Пытался выучить одну хореографию по туториалу, — в итоге произносит Феликс так, будто оправдывается. — Не справился. И колено ушиб несколько раз. И дальше… Ожидаемо накатило разочарование в себе, — в тихом голосе снова звучит что-то похожее на ненависть. — Если честно, я даже не помню, в какой момент и почему решил написать тебе. Очень глупо, потому что я всегда справлялся со своими истериками сам, — Феликс раздражённо дёргает уголком губ.       — Никто не должен справляться с трудностями сам, — замечает Хёнджин. — Если моё присутствие тебе помогло, значит, твои сообщения были не зря. Не стыдись своих слабостей.       — Помогло, — коротко говорит Феликс. Он слезает со стула и, пока вода в чайнике потихоньку закипает, слишком уж громко гремит посудой. — Какой чай будешь?

***

      Когда проходит очередное занятие, Хёнджин выдыхает с облегчением. Приближающаяся зима действует на всех угнетающе: погода мерзкая, темно, холодно, постоянно хочется укутаться в плед и спать — это написано на каждом лице, которое доползает до танцзала.              Но рабочий день наконец-то закончился. Завтра ещё четыре группы, а потом — выходные. Тёплая и сухая квартира, какая-нибудь вредная еда и…       Он вздрагивает: за спиной раздаётся подозрительный шорох. Обернувшись, Хёнджин сталкивается взглядом с Феликсом — точнее, натыкается на его веснушки: взгляд блондин снова отвёл куда-то вбок. Он мнётся на входе в зал — уже переодевшийся и причёсанный, но всё ещё раскрасневшийся — с заведёнными за спину руками. Подозрительное шуршание, кажется, раздаётся именно оттуда.       — Феликс? Что-то случилось? — осторожно уточняет Хёнджин.       Блондин не выглядит так, будто произошло что-то плохое, но его поведение подозрительно. Последний раз он излучал столько неловкости, когда просил снова начать его критиковать.       — Нет, — поспешно заверяет его Феликс. — То есть да. То есть… — он запинается, когда Хёнджин подходит к нему ближе, и, подняв всё-таки взгляд, смотрит на него, смешно хлопая глазами. Как будто действительно боится. — На, — Феликс резким движением достаёт из-за спины обычный полиэтиленовый пакет — становится понятно происхождение странного шуршания.       — Что это? — Хёнджин чувствует растерянность и, надо полагать, тоже глупо моргает.       — В знак благодарности, что непонятного? — дёргано отвечает Феликс. Его глаза начинают искрить раздражением — уже почти родным.       — Ты же меня чаем напоил, — напоминает Хёнджин, неловко улыбнувшись.       Всё происходящее действительно очень неловко: хореограф и его студент, известные всей студии своими ссорами, нелепо стоят друг напротив друга, пока один пытается подарить другому… что?       — Если ты прямо сейчас не возьмёшь этот дурацкий пакет… — раздражённо шипит Феликс, но угрозу, кажется, так и не может придумать: он запинается, бормочет под нос какое-то ругательство и агрессивно суёт ему что-бы-то-ни-было в руки. — Как будто мне недостаточно неловко, в самом деле!       Хёнджину всё ещё не верится, что они действительно оказались в таком моменте. Что все их ссоры, все принятые решения, все разговоры на повышенных тонах и два неловких объятия привели их сюда — к минуте, когда Феликс что-то ему дарит в знак благодарности.       Оказывается, это гораздо приятнее, чем ругаться. И что бы там ни лежало в этом пакете — Хёнджин уже до смешного этому искренне рад. Потому что это подарок от Феликса, с которым они, казалось, обречены друг друга ненавидеть.       Опомнившись, Хёнджин суёт руку в пакет и достаёт что-то длинное и мягкое, с блестящими глазами и забавным зелёным шарфиком.       Вязаную игрушку. Аккуратненькую и безумно милую.       — Что это за зверь? — с улыбкой уточняет он. — Выдра?       Глаза Феликса натурально взрываются праведным гневом.       — Сам ты выдра! — бурчит он оскорблённо. — Это хорёк.       — Хорёк? — присмотревшись, Хёнджин понимает, что задумывался и вправду хорёк. — Почему именно он?       — Если бы ты был зверем, то хорьком, — Феликс вдруг ухмыляется. — Они такие же смертельно любопытные, длинные и извивающиеся.       — Сочту это за комплимент, — фыркает Хёнджин.       — В общем, подумал… что следует связать именно его.       Связать…       — Ты что, сам его сделал? — Хёнджин широко распахивает глаза и смотрит на Феликса, пока тот, тушуясь, снова отводит взгляд. — Когда ты успел? Это же, наверное, много времени занимает…       Хёнджин смотрит на чужие щёки, снова зардевшиеся, на аккуратные пальцы, которыми Феликс так отчаянно схватился за край собственной кофты, и будто вживую видит перед собой эту сцену. Как Феликс — со всем присущим ему старанием и дотошностью — сидит и орудует крючком, зажав его в своих коротких пальцах, пыхтит и высовывает кончик языка от усердия, шёпотом отсчитывая количество петель… Так же, как отсчитывает ритм в танце, когда учит новую связку, и как высовывает язык, пытаясь запомнить что-то особенно трудное.       — Успел и успел, — Феликс, кажется, краснеет ещё больше, а оттого Хёнджин вдруг обращает внимание на серые пятна под его глазами — следы недосыпа. Он был у Феликса два дня назад, выходит… Он вязал по ночам? В знак благодарности? Для него?       — Просто возьми и всё! — вспыхивает вдруг Феликс. — Мне будет спокойнее, что я дал тебе что-то взамен. Не люблю быть должным.       — Ты мне ничего не должен, — тут же напоминает Хёнджин. — Я просто тебе помог.       — А я просто отблагодарил, — Феликс разворачивается и пулей вылетает из танцзала.       — Феликс! — Хёнджин пытается схватить его за руку и удержать, потому что не хочет отпускать его вот так, но маленькая ладонь ускользает, и Хван лишь хватается за воздух, пока выбеленные волосы мелькают вспышкой перед тем, как исчезнуть за углом коридора.       Хёнджин озадаченно смотрит на игрушку в своих руках и вдруг обнаруживает на своём лице широкую улыбку.       — На хорька похож, значит… Будешь Хёнджином-младшим, — говорит он игрушке. — Прозвище Джинни тебя устроит?       Хорёк в молчаливом согласии смотрит на него своими блестящими глазами, а Хёнджин, чертыхнувшись, понимает, что от шока забыл сделать кое-что важное.       

Хёнджин, 20:18:

спасибо

он мне нравится

я назову его Джинни

      На ответ Хёнджин не надеется: слишком хорошо представляет, сколько раз Феликс перешагнул через себя, чтобы набраться смелости, преодолеть все их бывшие склоки и прийти с чем-то настолько милым к нему. Именно поэтому Хван кидает телефон в рюкзак, аккуратно упаковывает туда же своего нового товарища и идёт в раздевалку. И лишь тогда, когда хочет проверить время — если опоздает на автобус, точно останется ночевать в студии — видит ответ, забавляющий до смешного.       Феликс, 20:31:       в честь себя?       очень самовлюблённо

***

      Благодаря технологиям у Хёнджина теперь есть точные дата и время того момента, когда он начал немножко сходить с ума — именно в тот момент он отправил Феликсу очередное сообщение. Он помнит, что идея пришла внезапно, а руки осуществили её раньше, чем он успел испугаться и передумать.

      Хёнджин, 21:18:

      [фото]

      Джинни облюбовал мою полку

      Феликс, 21:23:       это просто игрушка, Хёнджин       Это стало для Феликса роковой ошибкой: он отреагировал — и тем самым обрёк себя на постоянные фотоотчёты. Несмотря на то, что все ответы Феликса сухие, порой язвительные, а нередко и грубые — несмотря на всё это, Хёнджин по-прежнему продолжает отправлять ему фотографии игрушечного зверька в разных ситуациях. Если бы Феликс был против, он бы просто не реагировал.       А так… Хёнджину почему-то жутко хочется показать, что подарок ему действительно понравился.

      Хёнджин, 8:17:

[фото]

у нас с Джинни утренний кофе

      Феликс, 9:05:       хорькам нельзя кофе

Хёнджин, 20:08:

[фото]

читает

      Феликс, 20:11:       у него нет вкуса к литературе

Хёнджин, 15:14:

[фото]

вывел Джинни подышать воздухом

      Феликс, 15:27:       в такой холод? он окоченеет       Это длится пару недель, и в конце концов Хёнджин берёт игрушку в студию — туда, где было положено начало его блогу молодого родителя. Сфотографировав Джинни на колонке, он отправляет Феликсу:

      Хёнджин, 17:47:

      [фото]

Джинни сегодня тренируется с нами

      Сунув телефон в карман, Хёнджин подхватывает опустевшую за занятие бутылку и бредёт в сторону своей раздевалки: нужно набрать ещё воды, пока тренировка не началась. В конце коридора он замечает знакомые выбеленные волосы: Феликс идёт, уткнувшись взглядом в экран, что-то печатает и хитро-хитро улыбается. Так мило и искренне, как обычно улыбается Джисону, тискающему его в объятиях.       В кармане коротко пищит уведомление, а через секунду Феликс убирает телефон и поднимает взгляд: его глаза тут же расширяются, а хитрую улыбку с лица будто сдувает. На несколько секунд они растерянно замирают посреди коридора, а потом вдруг смущённый Феликс подрывается с места и, что-то пробормотав себе под нос, хлопает дверью раздевалки раньше, чем Хёнджин успевает опомниться.        И чего Феликс так смутился? А главное — почему так растерялся он сам?       — Бред какой-то, — бормочет Хёнджин и, чтобы отвлечься, лезет за телефоном.       Феликс, 17:48:       убери его       Джинни не любит привлекать внимание       Хёнджин готов возразить, но ответ Феликса кажется слишком интересным — Хван видит в этом возможность завязать чуть более долгий диалог.

      Хёнджин, 17:50:

      с чего ты взял?

      мне так не кажется

      Феликс, 17:53:       я его создал, если помнишь       кто знает творение лучше творца?       Хёнджин хмыкает, пока вода из кулера послушно наполняет бутылку. Он снова прокручивает в голове их странную нелепую встречу в коридоре, и вдруг его озаряет.       Феликс широко и искренне улыбался, пока печатал в телефоне какой-то текст; как только он отключил телефон — Хёнджину пришло сообщение; как только Феликс увидел Хёнджина — смутился и сбежал, будто чего-то стыдился. Все эти факты вдруг паззлами складываются в единую картину — настолько приятную, что в груди почему-то становится очень-очень тепло, губы растягиваются в улыбке, а в каждой мышце ощущается такая лёгкость, будто он летит.       Феликс улыбался его сообщению. Феликс улыбался ему.       Тренировка проносится так стремительно, что этих двух часов физической нагрузки Хёнджин почти не замечает. Они повторяют основные элементы и доводят некоторые движения до совершенства, пока Джинни смиренно лежит в рюкзаке: Хёнджин его всё-таки убрал. Феликс, едва появившись в зале, испуганным взглядом окидывает помещение и с облегчением выдыхает, не обнаружив своего творения. Хёнджин рассчитывает хотя бы на секундный взгляд, полный благодарности, однако все два часа Феликс упрямо смотрит мимо него — Хёнджин это замечает, потому что сам постоянно косит глазами в сторону блондина.       Феликс нервничает от первой до последней минуты: движения дёрганые, нижняя губа искусана, а взгляд бегающий и судорожный. Хёнджину даже кажется, что он догадывается о причине, поэтому после занятия просит:       — Феликс, задержись.       План родился в голове ещё тогда, когда он заполнял бутылку водой. Возможно, Хёнджин слишком много думает о чувствах других, а возможно — о Феликсе.       Феликс нервно мнёт края футболки в пальцах, когда последний участник покидает танцзал и оставляет их наедине, но идёт в нападение первым:       — Куда ты дел Джинни?       — Убрал в рюкзак.       — Отправил бедное животное задыхаться…       — Он привык в нём путешествовать, — Хёнджин улыбается, хотя Феликса ему почти жаль: тот так мучительно смущён, что с увлечением разглядывает своё отражение, снова и снова поправляя волосы. — Как насчёт горячего шоколада?       — Чего? — Феликс так шокирован, что даже обращает на него взгляд и, как всегда, смешно хлопает глазами.       — Предлагаю тебе сходить и выпить горячего шоколада, — повторяет Хёнджин другими словами.       Феликс перед ним озадаченно хмурится, явно не понимая, что происходит. Похоже, он ожидал совсем не этого.       — Ты же в прошлый раз кофе предлагал, — произносит он.       — Ты сказал, что не любишь кофе.       Феликс смотрит на Хёнджина ещё более растерянно, продолжая хлопать ресницами и приоткрывая от удивления рот. Несколько долгих секунд он молчит, и Хёнджину уже кажется, что ему сейчас откажут по какой-нибудь дурацкой причине, но вместо этого блондин едва заметно кивает и бормочет:       — Да, не люблю. В самом деле, — он пускает нервный смешок. — Горячий шоколад… Почему бы и нет.

***

      Сидеть в кафе Феликс отказывается наотрез: «Тут слишком душно!», как и от предложения оплатить ему шоколад: «Я в состоянии заплатить сам!». Они бредут по улице без какой-то особой траектории и маршрута, пока промозглый ветер пробирает до костей — Хёнджин прячет руки в карманы, нос — в шарф, и всё не может понять, чем Феликсу так не угодило сухое, тёплое и светлое кафе.       А потом замечает, как Феликс продолжает прятать от него лицо, и, кажется, понимает: Феликс стесняется смотреть ему в глаза. Неужели из-за случившегося?       — Так зачем ты позвал меня? — интересуется юноша, потягивая свой горячий шоколад. Кажется, напиток помогает ему не замёрзнуть: Феликс жмурится и крепко сжимает стаканчик в порозовевших пальцах.       — Поговорить, — расплывчато отвечает Хёнджин, но глупая улыбка рвётся наружу против его воли. Феликс ведёт себя очень забавно: он будто в самом деле стыдится того, что так глупо попался.       — О чём на этот раз? — голос Феликса звучит напряжённо, и он даже кидает на Хёнджина полный подозрений взгляд.       Хёнджину хочется сказать так много всего, что он несколько секунд держит паузу — Феликс от напряжения даже останавливается и пристально смотрит на него, наверное, ожидая очередной шквал критики. Хёнджину тоже приходится остановиться, и, глядя на хмурое лицо напротив, он даже не верит в случившееся. Феликс в две секунды нахохлился, надулся и выпустил колючки, готовый обороняться при первой же необходимости.       И это тоже забавно, потому что Хёнджин совершенно точно не собирается нападать.       — Ты улыбался, — произносит он наконец со смешком. — И не отпирайся, я видел.       Феликс пару мгновений смотрит на него, так знакомо хлопая глазами, а потом раздражённо фыркает и снова начинает шагать вперёд. Хёнджин легко его догоняет и успевает увидеть румянец на щеках — возможно, от холода. А, может, от смущения.       — Серьёзно, дело только в этом? — ворчит Феликс, упрямо глядя перед собой. — Что тебя так удивляет? Что я умею улыбаться?       — Удивляет, что мне, — признаётся Хёнджин. — Ты улыбался мне, Феликс. Моим сообщениям о Джинни. Я вообще не помню, когда последний раз видел твою улыбку в мой адрес.       — Не сильно-то привыкай.       Феликс не отпирается, понимая, что пойман с поличным, но продолжает показательно ворчать. Маленькие пальцы стискивают стаканчик с горячим шоколадом крепче, будто ищут в нём опору.       — Почему ты так стесняешься этого? — спрашивает Хёнджин. — Что плохого в улыбке и положительных эмоциях?       — Да я как-то, знаешь… Не привык испытывать к тебе что-то положительное, — язвит Феликс. — Это пугает.       — Феликс, ты можешь бесконечно притворяться злюкой, но я знаю, что ты не такой. Я же вижу, как ты общаешься с командой. И раз ты улыбаешься моим сообщениям, возможно… Мы всё-таки можем стать друзьями? — Хёнджин, к своему стыду, скатывается в страх: последняя фраза звучит робко и неуверенно. Да, Ли Феликс — местное экстравертное солнышко, но позитив в их с Хёнджином общении умер давным-давно. Что, если Феликс не хочет быть его другом? Наладить отношения в команде — одно, дружба — другое: что-то более близкое… Готов ли он подпустить Хёнджина к себе?       — И что ты предлагаешь? — Феликс хмыкает, кидая опустевший стаканчик в мусорку. — Выбираться вот так после тренировок за горячим шоколадом, а по выходным рубиться в League of Legends?       Хёнджин усмехается: Феликс, сам того не ведая, дал ему отличную зацепку.       — Почему бы и нет. Какой у тебя ранг?       Блондин косит в его сторону взглядом, и Хёнджин видит то, на что надеялся, — заинтересованность.       — Бронза. А у тебя?       — Платина.       — О, ну конечно, — Феликс раздражённо дёргает головой, и по веснушчатому лицу мелькает уже знакомая Хёнджину тень. — Кто бы сомневался. Есть хоть что-то, чего ты не умеешь?       Конечно же есть. Одно проклятое занятие, с которым Хёнджин никогда не справляется, как бы сильно ни старался. Мама, видя плоды его трудов, всегда сочувственно вздыхает, а сам Хёнджин чувствует стыд за свою бестолковость. И раз уж Феликс несколько раз поделился с ним своими проблемами…       — Готовка не даётся, — признаётся он.       — Да брось, — Феликс недоверчиво фыркает. — Рецепт — та же пошаговая инструкция. Любой дурак справится.       — Я не любой, — Хёнджин неловко отводит взгляд. — Не справляюсь. Последняя моя попытка приготовить печенье на Рождество закончилась ожогом руки.       — В самом деле? — Феликс снова смотрит на него заинтересованно, и они словно меняются местами: теперь Хёнджину хочется спрятать краснеющее лицо за волосами. — Идеальный Хван Хёнджин действительно чего-то не умеет?       — Никто не может уметь всё, Феликс, — замечает Хёнджин. — Иногда нужно просто расслабиться и получить удовольствие. Смысл игры не в том, чтобы добраться до самого высокого ранга, а в том, чтобы насладиться процессом. И с танцами, кстати, то же самое, — добавляет он.       При упоминании танцев Феликс снова хмурится и опускает взгляд куда-то себе под ноги. Разговор перестаёт клеиться, и дальше они несколько минут бредут молча, пока впереди не начинает маячить автобусная остановка. Хёнджин понимает, что испортил Феликсу настроение, напомнив о его танцевальных неудачах, и хочет как-то загладить вину. Сказать или сделать что-то хорошее, как-то зацепиться за этот, в общем-то, неплохой вечер, чтобы в перспективе продлить их общение.       — А если серьёзно: что делаешь на выходных? — решается он.       — А? — Феликс, вынырнув из своих мыслей, поднимает озадаченный взгляд.       — Занят на выходных? — послушно повторяет Хёнджин. — Я, вообще-то, не прочь порубиться в League of Legends.       Феликс молчит, будто экстренно пытается придумать отговорку, а в итоге открывает рот лишь для того, чтобы бросить:       — Мой автобус, — и поспешно вскочить в подъехавший транспорт.       За несколько секунд Хёнджин успевает прожить весь спектр эмоций: радость — ведь они нормально общались около часа, разочарование — ведь Феликс очевидно сбежал от ответа, злость — ведь он весь вечер вёл себя с юношей глупо, надежду — ведь Феликс не сказал ему прямое нет…       Телефон пищит уведомлением раньше, чем Хёнджин съедает себя окончательно.       Феликс, 21:17:       я подумаю       Что бы там ни надумал в итоге Феликс, заканчивается всё отказом: в пятницу днём он пишет, что они с мамой едут на выходные в Пусан к родственникам. И не то что бы Хёнджин сильно ожидал согласия, но… Всё равно немного разочарован.       Выходные приходится провести в гордом одиночестве, а на тренировке Хёнджин подмечает, что Феликс избегает его взгляда, как будто опять чего-то стыдится. Он слишком громко рассказывает Джисону в перерыв, что именно приключилось с ним в Пусане, а его инстаграм, оживающий один раз в сто лет, вдруг пополняется морскими кадрами. Феликс будто всеми силами пытается подчеркнуть: это не его вина, это просто глупые обстоятельства, он не врун и не трус. Хёнджин, конечно, этому верит.       И всё же решает оставить следующий шаг за Феликсом. Он дал понять, что хочет с ним подружиться, но точно не собирается навязываться. Если Феликс тоже хочет — его очередь.

***

      Свой шаг навстречу Феликс делает, когда до Рождества остаются считаные дни. В один прекрасный четверг он просто врывается в танцзал — у Хёнджина только-только закончилось очередное выматывающее занятие с подростками — с чем-то большим и мягким в руках, похожим на… возможно, полотенце?       — Почему ты так рано? — вместо приветствия спрашивает Хёнджин, озадаченно оглядывая юношу. — До тренировки ещё полчаса.       Феликс выглядит взбудораженным: растрёпанный, раскрасневшийся, с этим странным комком ткани в руках — он словно через весь Сеул бежал. Феликс несколько секунд мнётся, как будто пытается придумать оправдание, но в конечном итоге выдаёт лишь:       — Так получилось. Держи, — он разматывает полотенце и протягивает Хёнджину что-то похожее на брикет из фольги. Так выглядели бутерброды, которые мама заворачивала Хёнджину в школу — от милых детских воспоминаний губы дёргаются в улыбке. Может, и Феликс ему еду принёс?       — Что это? — под пристальным взором карих глаз Хёнджин принимает странный брикет и снимает один слой фольги за другим. Под ней действительно обнаруживается пищевой контейнер: ещё тёплый и запотевший от жара изнутри. Из-под крышки ему в лицо ударяет умопомрачительный запах корицы: в контейнере лежат несколько румяных булочек и одним своим видом вызывают слюноотделение.       — Ты говорил, что плохо готовишь, — напоминает Феликс. — Решил сделать тебе что-нибудь на Рождество. Рождество без домашней еды — сомнительное удовольствие. Так мне кажется.       — Ты… — Хёнджин запинается, как только мысль ударяет в голову. — Их ты испёк? Для меня?       — Праздник же, — бурчит Феликс, неловко отводя взгляд. — Тёплые они вкуснее всего, так что я упаковал их и привёз сразу же, как испеклись. Поэтому и приехал чуть раньше. Не рассчитал время.       Хёнджину не верится, что он действительно слышит от Феликса все эти слова. Феликс готовил для него булочки в честь Рождества. С ума сойти.       — Тогда, может, выпьешь со мной чаю? — предлагает он, улыбнувшись. — С твоими булочками.       — Я наелся, пока готовил, — Феликс качает головой, пробегаясь языком по губам, будто слизывая остатки корицы. — Ешь сам.       Тепло, идущее из контейнера, всё ещё оседает на лице, согревая щёки. Хёнджин переводит взгляд на внезапный подарок, потом снова на Феликса, и вдруг думает вслух:       — Они на тебя похожи.       — Чего? — Феликс хмурится и смотрит на него как на умалишённого. Должно быть, он так и выглядит: Хёнджин снова чувствует на своих губах глупейшую улыбку. Но раз уж ляпнул глупость, надо закончить начатое:       — Корица, — поясняет он. — Она будто осела у тебя на щеках, — он пробегается взглядом по коже, усыпанной маленькими коричневыми крошками, пока Феликс стремительно краснеет и смешно хлопает глазами.       Корица… Хёнджин любит корицу. Пряная, сладковатая, лёгкая и немножко жгучая на вкус — интересно, а веснушки Феликса…?       — Ерунду какую-то говоришь, — ворчание Феликса перебивает пугающую мысль, не успевшую оформиться. Хёнджин поднимает взгляд и смотрит на юношу, кажется, совсем другими глазами. — Попробуй, пока они не остыли. Мне пришлось ехать на такси, имей совесть! — бросает он напоследок, после чего подрывается с места и летит к выходу из зала.       — Феликс! — наваждение пропадает, Хёнджин словно просыпается и пытается снова за что-то зацепиться. — Может, хотя бы горячего шоколада после занятия?       Феликс мешкается в дверях всего секунду, кидая в него быстрый взгляд, а потом смущённо бормочет «Я подумаю» — и растворяется в коридоре.

***

      За три дня до Рождества у них наконец-то начинаются репетиции в концертном зале — ужасно поздно! Хёнджин на нервах: из его подопечных выступать будут семь групп — всех надо настроить, поддержать, сориентировать по сцене и проинструктировать по поводу хода мероприятия. Уже после первой репетиции хочется лечь на пол и никогда не вставать, настолько он вымотан.       Он вынужден целый день торчать у сцены. С 11:00 до 14:00 — репетиции младших подростковых групп, с 15:00 до 18:00 — старших, с 19:00 до 21:00 — взрослых команд. Хёнджину приходится прийти заранее, а скудные перерывы между группами он тратит на беготню за едой — не для себя, для участников. Все измотаны и взволнованы. А самое ужасное, что ему некогда даже присесть: он постоянно вынужден куда-то бежать, кого-то звать, таскать реквизит, кусочки костюмов, носить воду из кулера и выбрасывать стаканчики из-под неё, которые множатся повсюду в геометрической прогрессии.       На Феликса он натыкается ближе к семи, когда устало бредёт по коридору и подбирает очередной стаканчик, брошенный подростком. Блондин выглядит растерянно, озирается и усердно вчитывается в вывески на дверях — наверное, ищет свою раздевалку. Увидев Хёнджина, он выдыхает почти радостно и ускоряет шаг.       — Хёнджин, ты не подскажешь, где… — Феликс тормозит, ошарашенно уставившись на него, и Хёнджин понимает, что выглядит совсем худо. — Ты хорошо себя чувствуешь?       — Терпимо, — Хёнджин вяло откидывает волосы со лба и мнёт в пальцах пустой стаканчик. — Надо просто пережить предконцертный период. Это всегда так. Ваша с ребятами раздевалка там, — он машет рукой в нужную сторону. — Джисон налепил на дверь стикер со звездой, не ошибёшься.       — Спасибо, — бормочет Феликс, продолжая смотреть на него как на что-то жуткое.              Повисшую тишину разрушает скорбный плач желудка — живот Хёнджина требует обратить на него, наконец, внимание. Хёнджину становится неловко, и он непроизвольно прикрывает живот рукой — ну как же не вовремя! Часа через три он будет дома, можно и потерпеть.       — Ты хоть ел сегодня? — уточняет Феликс. Хёнджину кажется, что от голода он совсем плывёт, потому что в знакомом голосе слышится что-то совсем новое — беспокойство. Ответить он не успевает: Феликс вдруг поспешно скидывает с плеч рюкзак, роется в карманах и вытаскивает «Сникерс». — Держи, перекусишь. У меня больше ничего нет, но до конца репетиции протянешь.       Хёнджин растерянно смотрит на шоколадку, которую сунули ему в свободную руку, и очень медленно соображает.       — Феликс, тебе самому нужны силы, вас два часа будут гонять по сцене, — наконец, вспоминает он аргумент.       — Тебя тоже, — парирует Феликс. — Забыл, что танцуешь с нами? Не выделывайся, — категорично заявляет он. — Ешь, пока предлагают. Не хватало ещё, чтобы хореограф с ног свалился посреди выступления. Возражения не принимаются! — заявляет он напоследок, после чего подрывается и стремительно удаляется в сторону раздевалки. Звезда на дверях не даёт ему ошибиться: Феликс хлопает этой дверью быстрее, чем Хёнджин осознаёт произошедшее.       Что-то ему действительно помогает: то ли осознание, что это последний прогон на сегодня, то ли заброшенная в желудок шоколадка, то ли тот простой факт, что Феликс о нём позаботился. В организме ощутимо прибавляется сил, да и репетировать со взрослой командой гораздо легче, чем с подростками: они хотя бы не дерутся по пустякам, хотя нервничают не меньше. Особенно в глаза бросается тряска Феликса: Хёнджин замечает, как дрожат у него руки, как кровоточит от постоянных укусов нижняя губа и как тревожно бегает взгляд. Для всей остальной части команды и эта сцена, и сами выступления привычны, у Минхо и Чонина даже есть сольные номера. Феликс же…       Пожалуй, Хёнджину тоже нужно позаботиться о Феликсе.       После затянувшейся репетиции он решается на короткое сообщение.

      Хёнджин, 21:27:

      можно проводить тебя?

      В ответ — сплошная тишина, но Хёнджин всё равно упрямо пасётся недалеко от нужной раздевалки. Оттуда раздаются болтовня и смех — в них улавливается хорошо знакомый бас, который ни с чем не спутаешь.       Первым из раздевалки выходит Сынмин и с подозрением косит глазами на хореографа.       — Поджидаешь кого-то? — спрашивает он.       Хёнджин показательно закатывает глаза, но молчит — Сынмин, вообще-то, прав. Ким тоже это осознаёт, самодовольно ухмыляется и уходит, бросив небрежное «Удачи» напоследок.       Пожалуй, стоять на виду у всех — не лучшая идея. Мало ли какие слухи поползут по команде после этого? Но как никому не показаться на глаза, но и не упустить при этом Феликса? А что, если он вообще выйдет напару с Джисоном? Они же солнечные близнецы, вечно домой вместе таскаются…       Феликс, 21:37:       подожди меня на улице       если ещё не передумал       Сердце в груди делает странный переворот, и Хёнджин на радостях несётся к выходу: в помещении вдруг становится слишком тепло. Зимний воздух приятно охлаждает щёки. Феликс появляется минут через пять — один, без Джисона — в смешной шапке с ушами и вязаными варежками на руках.       — Ты сам их связал? — спрашивает Хёнджин, чтобы как-то начать диалог.       — Нет, мама.       До дома Феликса от концертного зала недалеко — они идут пешком, обсуждая что угодно, но не то, что действительно хочется и требуется обсудить. Хёнджин решается лишь тогда, когда до знакомого поворота остаётся совсем немного.       — Нервничаешь? — участливо спрашивает он. — Это ведь будет твоё первое выступление в Корее, так?       — Да, — Феликс опускает взгляд в землю, а нос и покрасневшие щёки прячет в шарф. — Но дело не в стране. Я всегда трясусь перед выходом на сцену. Каждый раз как первый.       — Ты же знаешь, что это нормально? — говорит Хёнджин, мягко улыбнувшись.       — Нормально дрожать, как пятилетка, никогда не стоявший на сцене? — Феликс поднимает на него недоверчивый взгляд.       — Нормально волноваться перед сценой, — поправляет Хёнджин. — Мой хореограф мне говорил, что если ты перестал волноваться перед выходом к зрителям, значит, сцена потеряла для тебя свою значимость и нужно её оставить.       — И что, ты тоже каждый раз волнуешься?       — Конечно, — он кивает. — Не забывай, что я не только выступаю. Там ещё будут мои ученики. Я волнуюсь за каждого.       — И за меня?       — Особенно за тебя, — признаётся Хёнджин. — Поэтому и захотел с тобой поговорить об этом. Не нервничай перед концертом, ладно? Постарайся.       — Я боюсь всё испортить, — Феликс краснеет ещё гуще и окончательно зарывается носом в шарф, отчего его голос звучит приглушённо. — Боюсь опозорить всех какой-нибудь дурацкой ошибкой. На тренировках я позорю сам себя, а на концерте… Это будет пятно на всю команду.       — Феликс, перестань так думать, — просит Хёнджин. — И выкинь из своей головы слово «позор».       — Легко тебе говорить! — Феликс вспыхивает — такой злостью, какой Хёнджин не видел давно. — Ты-то точно не споткнёшься посреди танца!       Хёнджин усмехается и решается рассказать Феликсу свою самую позорную историю. Может, она и не придаст юноше смелости, но точно немного развеселит.       — Однажды я упал во время выступления, которое транслировалось на всю Корею, — Хёнджин усмехается от воспоминания, хотя в моменте ему, конечно, было совсем не смешно. — Мой хореограф тогда не мог присутствовать в зале, но я знал, что он смотрит трансляцию. День был ужасный, я был на эмоциях, перенервничал, запутался в ногах и упал во время танца. Никакой грации хорька — плюхнулся, как неповоротливый медведь, — Хёнджин хмыкает. — Я расплакался от стыда, едва оказавшись за кулисами. Дошло до того, что меня утешал незнакомый мне подросток из другой студии. А ещё я боялся приходить на тренировку: думал, что меня во дворе и похоронят за такой провал.       Хёнджин поворачивает голову и сталкивается с колючим недоверчивым взглядом.       — Я не вру, Феликс. Показать тебе видеозапись?       — Ты её хранишь? — фыркает Феликс.       — Да. Как напоминание, что ошибиться может каждый и что это нормально.       Дом Феликса вырастает рядом с ними совершенно внезапно, и Хёнджин понимает, что ещё не готов отпустить юношу: их беседа только-только перетекла в нужное русло! Феликс останавливается и заинтересованно смотрит на него:       — И чем закончилась история? Как отреагировал твой хореограф?       — Как видишь, я всё ещё жив, — Хёнджин тихо усмехается. — Мне было очень стыдно, но конец света не случился. Команда против меня не ополчилась, и никто не выгнал меня из студии. Даже если ты упадёшь посреди танца, перепутаешь право и лево или от волнения забудешь связку — никто тебя за это не съест. Просто помни об этом, ладно?       Феликс снова мрачнеет и устало вздыхает.       — Я попытаюсь, — приглушённо бормочет он в шарф. — Может, тебе приготовить что-нибудь на завтра? — смущённо добавляет он. — На одном «Сникерсе» ты долго не протянешь.       — Не утруждайся, лучше хорошенько отдохни. А за «Сникерс» спасибо.       Когда Феликс скрывается за дверью, Хёнджин чувствует ещё более странный прилив сил. Организм измотан, он очень хочет в душ и в постель, очень хочет выпить чего-нибудь тёплого и потом проспать неделю, но… Странным образом беседа воодушевила его.

***

      В день концерта Хёнджин всё на свете благодарит за то, что у них были эти несчастные три дня репетиций в концертном зале: он успел запомнить, в какой раздевалке какая группа, воспроизвёл все кратчайшие пути от одного угла здания в другой, заранее приготовил всё необходимое и разложил костюмы в нужном порядке.       Младшие команды выступают раньше всех — Хёнджин подбадривающе следит за ними из-за кулис, поправляет причёски и детали костюмов перед выходом на сцену, а после танца — раздаёт всем конфеты в знак похвалы и в честь праздника. Когда его последняя подростковая группа уходит со сцены, Хёнджин наконец-то немного выдыхает: до номера, в котором участвует он, около получаса. Можно закинуть в себя немного еды и оценить в зеркале масштаб бедствия: макияж наверняка придётся наносить заново.       Он идёт в свою раздевалку, изо всех сил стараясь не бежать — привычка носиться по коридорчикам на всех скоростях за три дня въелась в мышцы. Из подростковых раздевалок доносятся крики — и детские, и родительские, и Хёнджин с радостью предвкушает выходные в долгожданной тишине.       И вдруг на рукаве повисает странная тяжесть, а позади раздаётся неуверенное:       — Хёнджин.       Знакомый бас вынуждает остановиться. Хёнджин разворачивается на месте и видит перед собой Феликса: он вцепился в его рукав так, как обычно это делают подростки, которым срочно что-то нужно, и смотрит огромными блестящими глазами. Вообще он весь как будто уменьшился в размерах.       — Всё в порядке? — тут же обеспокоенно спрашивает Хёнджин. Феликс как-то лихорадочно дрожит, и его щёки горят.       — Да, я просто… — он опускает взгляд и мнёт в пальцах ткань чужой кофты. — Я случайно увидел, как ты подбадриваешь младшую группу, и… Можно меня тоже? — Феликс краснеет по самую шею и наклоняет голову, пытаясь спрятаться окончательно. — Я жуть как нервничаю. Я давно не был на сцене, и я… очень боюсь сделать что-то не так.       Феликс не подозревает, как каждым своим словом и действием топит Хёнджина в каком-то непонятном ему чувстве. Ощущение ответственности за этого взъерошенного и взволнованного котёнка сдавливает что-то внутри, и Хёнджин не находит для ответа слов: он отцепляет руку Феликса от своего рукава, берёт его ладонь в свою и тянет за собой по коридору — опешивший Феликс, похоже, на мгновение забывает, как переставлять ноги. Но уже через пару секунд он с готовностью цепляется маленькими пальцами за чужую руку и послушно семенит за ним, не задавая вопросов.       Хёнджин забывает про свой макияж, про голод и про усталость — беспокойство за Феликса вытесняет всё это из головы. Он приводит юношу к себе в раздевалку и, едва закрыв дверь, внимательно его осматривает. Нездоровая краснота его лица немного пугает.       — Ты хорошо себя чувствуешь, Феликс? — спрашивает он. — У тебя нет температуры? Можно я… проверю? — Хёнджин делает вперёд осторожный шаг, пока взгляд скользит по чужому лицу. Хёнджин знает наверняка, что в его аптечке нет градусника, но если Феликс не будет против, он мог бы использовать мамин способ — губами ко лбу. А даже если и нет, отчего-то… отчего-то очень хочется прикоснуться. Как будто это могло бы помочь.       — Это от нервов, — Феликс качает головой. — Каждый раз так. Просто помоги мне успокоиться. Пожалуйста, — добавляет он жалобно.              Этот Феликс ужасно не похож на того дерзкого и взрывного юношу, каким был последние полгода. Его действительно почти трясёт — неужели он настолько не верит в себя?       — Иди сюда.       Феликс ныряет в распахнутые руки так, будто потерял другую опору. Он ещё без макияжа, поэтому не боится запачкать чужой костюм и прячет лицо у Хёнджина в плече, вцепляется в него руками и дышит так загнанно, будто бежал от кого-то.       — Я не справлюсь, — отчаянно шепчет он. — Я всё испорчу. Я точно что-нибудь забуду и опозорю всю команду.       — Перестань так говорить, Феликс, — просит Хёнджин, водя руками по дрожащей спине. Погладить бы Феликса по голове, но он уже с причёской. Хёнджин может лишь аккуратно положить ладонь на светлую макушку, будто пытается вытянуть оттуда все плохие мысли.       Феликс продолжает упрямо сыпать упрёки в собственный адрес, а Хёнджину кажется, что у блондина самая настоящая паническая атака.       — Хэй, — Хёнджин осторожно отстраняет Феликса от себя и кладёт ладони на его щёки — кожу тут же обжигает чужим жаром, но теперь блондин не может отвести взгляд. — Феликс, ты справишься. Слышишь меня?       — Я — худший танцор команды, — напоминает Феликс дрожащим голосом. — Я постоянно путаюсь, падаю, торможу и…       — А я — хореограф твоей команды, — перебивает Хёнджин. — Я видел тебя на репетициях. В последние дни ты не запутался ни разу. Мы прогоняли эту хореографию сто раз. Это просто ещё один прогон, ладно?       — Но я…       — Феликс, ты веришь своему хореографу? — спрашивает Хёнджин, пристально глядя в огромные карие глаза. — Не забывай, что твоя оценка субъективна. Ты очень требователен к себе.       — Но ведь я объективно плох! — отчаянно возражает Феликс.       — Это не так. Я верю, что ты справишься. А ты верь мне, договорились?       Феликс смотрит на него неуверенно, с дрожащими губами, и Хёнджин, вздохнув, притягивает его обратно к себе. Из чужого бормотания он понимает: Феликс не сцены боится — Феликсу страшно подвести остальных. Надо, чтобы он понял: никто его не осудит, даже если что-то пойдёт не так.       — Это ведь не первый твой выход на сцену, — напоминает Хёнджин осторожно. — Ты много раз справлялся, справишься и теперь. А если вдруг что-то пойдёт не так — с меня горячий шоколад.       Феликс фыркает куда-то ему в плечо, но больше не спорит.       Они стоят так несколько минут, пока юноша не прекращает дрожать. Понимая, что ему немного легче, Хёнджин говорит:       — Мне надо успеть поправить макияж, а тебе — нанести. Осталось около пятнадцати минут, нужно поспешить.       — Да, конечно, — Феликс тут же отстраняется и отходит на шаг назад. — Извини, — он всё ещё красный, но, вроде бы, в глазах больше нет этой отчаянной паники. — Я имел в виду только объятия, но… За слова тоже спасибо. Я побегу краситься.       Феликс — как и всегда — пулей летит к выходу из раздевалки, но Хёнджин успевает бросить ему вслед прежде, чем хлопнет дверь:       — Не за что, Ликси, — ласковое прозвище, которым Феликса одарила команда, срывается с губ само собой, хотя Хёнджин никогда — даже в мыслях — юношу так не называл. Но сейчас перед ним действительно был Ликси — напуганный, неуверенный и обеспокоенный репутацией команды.

***

      Маленькие рождественские выходные становятся для Хёнджина спасением — и пыткой.       Он рад наконец-то оказаться в тишине, отдохнуть от неугомонных вопящих детей, от бьющих по ушам колонок и даже от гомона людей в общественном транспорте. Из дома Хёнджин почти не выходит: его интроверсткой душе безумно необходимо побыть наедине с собой и восстановиться — этим он и занимается. Хёнджин тратит по несколько часов в день, чтобы почитать в тишине, немного рисует и один раз даже лепит мисочку из остатков глины. Душа действительно отдыхает и восстанавливается. Так приятно, что ей никто не мешает.       Ну… Или почти никто.       Хёнджин остаётся наедине с собой — именно поэтому в голове оживают они. Его собственные мысли. От них больше не скрыться в работе, их не перекрикивает гомон подростков, они не разбиваются о кучу реальных дел. Они громко-громко скандируют одно и то же, и сбежать от них Хёнджин не способен. Хотя и пытается.             Неладное он чувствует почти сразу. На второй день своего добровольного затворничества Хёнджин хочет немного порисовать и за несколько минут делает карандашом набросок в скетчбуке. Набросок быстрый и неаккуратный, даже грубоватый, но в нём всё равно узнаётся аккуратный нос, усыпанный крошками корицы. Хёнджин захлопывает скетчбук раньше, чем успевает отобразить в нём огромные глаза, наполненные страхом позора.       Утром третьего дня он с каким-то детским восторгом обнаруживает в холодильнике ещё две булочки — остаток того самого странного подарка. Хёнджин немного подогревает их в микроволновке и, пока запах корицы плывёт по кухне, снова видит себя в танцзале с брикетом фольги в руках и испытывает приятное недоумение от случившегося. Фотография Джинни, деловито изучающего булочки, отправляется его создателю.       На четвёртый день приходит ответ, и Хёнджин с надеждой дёргается от звука уведомления. Вообще-то обычно на выходные он отключает звук, чтобы никто не беспокоил, но вдруг родитель Джинни прислал какие-то советы по уходу за ним? Это ведь важно.       Важно и то, что на пятый день знакомые, очень знакомые черты всё-таки ложатся на лист целиком. Огромные глаза блестят как живые, выбеленные волосы так натурально топорщатся, что почти хочется их поправить. Или взъерошить ещё сильнее. Или не почти.       На шестой день Хёнджин ловит себя на том, что пересматривает видео с выступления третий или четвёртый раз. Пересматривать его так часто незачем: все огрехи он увидел с первой же попытки и с утра написал всем свои комментарии: где поработать над техникой, где — над эмоциями, где — вслушаться в ритм. Он не написал только одному человеку — боялся возможной реакции.       Хотя написать очень хочется. Джинни сидит дома затворником вместе с ним: новых поводов его фотографировать нет. Можно просто написать и спросить, как дела, но возможный ответ пугает: после концерта Хёнджин так долго складывал костюмы и проверял раздевалки, что все танцоры успели разбежаться по домам — он не знает, какие у них впечатления о своём выходе на сцену.       Хёнджин вообще очень боится задеть или ранить, снова надавить на больное.       На седьмой день в голове набатом бьёт только одна фраза: он скучает. А память услужливо подкидывает воспоминания: усыпанные корицей покрасневшие щёки, блестящие от волнения глаза, отчаянный испуганный шёпот, маленькая ладонь, вцепившаяся в рукав, и странное, нелепое, сильное желание прикоснуться.       В первый рабочий день он просыпается за полчаса до будильника. Хёнджин открывает глаза, смотрит на потолок, и в голову вдруг падает очевидное и пугающее: ему нравится Феликс.

***

      — Я не совсем это имел в виду, когда сказал, что тебе нужно наладить с Феликсом отношения, — фыркает Сынмин, потягивая чай у Хёнджина на кухне. Друга пришлось затащить в гости: Хвану очень нужен совет человека, который умеет оставаться хладнокровным и видит ситуацию со стороны. А ещё — никому никогда не разболтает об услышанном.       — Я и не планировал, — бурчит Хёнджин. Его чашка стоит нетронутой: в горло ничего не лезет. — Если ты не заметил, я тоже не в восторге.       — Не понимаю, почему, — Сынмин невозмутимо пожимает плечами. — Ну, вышло твоё стремление подружиться из-под контроля… Бывает.       — Проблема не в этом, — Хёнджин устало трёт переносицу. — Дальше-то мне что делать? Феликс — частей нашей команды, я — хореограф, который его раздражает. Как мне вообще с ним теперь взаимодействовать? — честное слово, Хёнджину очень хочется рухнуть головой на стол и завыть от безысходности.       — Я тебе уже говорил, скажу и сейчас: поговори с ним.       Слова Сынмина звучат так взбалмошно, что Хёнджин пару мгновений молчит, давая тому одуматься. Сынмин, конечно, не одумывается.       — Не надо на меня так смотреть, — фыркает он. — Лучший способ разрешить все недопонимания — поговорить. Я же говорил тебе, что Феликс сделает шаг навстречу, помнишь? — Сынмин хитро улыбается. — Так и вышло. Вы перестали цапаться, закатывать сцены и, кажется, ты что-то говорил про объятия? — напоминает он.       — Ну скажи ещё, что моя внезапно выпавшая симпатия может быть взаимной, — Хёнджин морщится.       — Не скажу, — Сынмин снова делает глоток. — Но если ты признаешься, то тебе станет легче: это больше не будет висеть мёртвым грузом. А Феликс… Если это не взаимно, он же тебя не убьёт, так? — Хёнджин не был бы в этом так уверен, но Сынмин продолжает: — Феликс — открытый и искренний. Может, ему будет неловко, но… Тёплое светлое чувство симпатии вызовет в нём как минимум благодарность. Особенно учитывая вашу предысторию. Я бы в жизни не подумал, что ты можешь влюбиться в него, — Сынмин усмехается. — Чего ты боишься, Хёнджин? — он снова делает серьёзное лицо и пристально смотрит на него.       — Боюсь, что чувство неловкости заставит Феликса бросить танцы, — признаётся Хёнджин. — Или сменить студию. Как мы сможем после чего-то такого делать вид, что всё в порядке?       — А если ты будешь молчать, то сможешь делать вид, что всё в порядке? — скептически уточняет Сынмин. — Если он действительно тебе симпатичен, то ты примешь любое его решение. Даже если тебя оно ранит. Хотя я не думаю, что Феликс бросит студию, — добавляет он с оптимистичной улыбкой. — Он твою ненависть вытерпел. Уж и с симпатией как-нибудь справится.       Хёнджин вздыхает и отводит взгляд куда-то Сынмину за спину. Ким отчасти прав, конечно: искренний и до невозможности открытый Феликс заслуживает знать правду. Но справедливо ли вешать это бремя на него, заставлять его делать какой-то выбор, жить с этим?       А главное — хватит ли у Хёнджина смелости? Хёнджин не уверен: страх, что Феликс уйдёт из команды, сковывает ему внутренности. Одна из его задач как хореографа — чтобы всем было в коллективе комфортно. Как же он мог так облажаться? Почему не заметил, как симпатия к Феликсу расцветала в нём всё больше и больше?

***

      Он пережёвывает разговор с Сынмином несколько дней и сам не замечает, как замыкается в себе. Все тренировки проходят на автопилоте: он проводит разминку, растяжку, они вспоминают свои танцы с разных выступлений — медленно входят в режим после рождественских выходных.       И всё же мыслями Хёнджин далеко. Точнее, не совсем далеко, на пару метров дальше — рядом с Феликсом, который, как всегда, стоит в последнем ряду и выкладывается со своей привычной детской непосредственностью. Феликс вернулся на занятия молчаливый и угрюмый: его баса почти не слышно, Джисон вечно тычет его в бок в попытках растормошить, а в перерывы душит в объятиях, но блондин будто не замечает приятеля. И Хёнджина тоже будто не замечает: только здоровается, когда входит в зал. Никогда не прощается, не задерживается.       Хёнджину хочется его задержать: напоить горячим шоколадом, спросить, что случилось, и помочь, но неловкость от осознания, что он на самом деле испытывает к юноше, сковывает язык. Он даже сообщение написать не может, хотя постоянно смотрит в открытый с Феликсом диалог.       Между ними словно натягивается какая-то невидимая струна, которая вот-вот грозится лопнуть и ударить каждого.       Феликс, 17:44:       приходи в субботу в гости       если не занят

Хёнджин, 17:48:

приду

      Хёнджин испытывает что-то смешанное от внезапного приглашения. Феликс почти не замечал его около двух недель, ходил мрачной и молчаливой тучей, а тут вдруг — в гости. Это не похоже на крик о помощи, скорее, на обычное дружеское желание встретиться. И всё же какой-то подвох Хёнджин чувствует нутром. До предела это ощущение доходит тогда, когда он перешагивает порог чужого дома.       Дверь была не заперта — Феликс предупредил его сообщением — поэтому Хёнджин спокойно заходит. Его никто не встречает, только с кухни льётся тёплый свет, доносится какой-то умопомрачительный запах и слышится приглушённое мычание голоса Феликса — похоже, он что-то готовит, напевая под нос.       Хёнджин, как завороженный, идёт на голос и запах. Догадка подтверждается: Феликс что-то колдует у столешницы, но на шаги оборачивается.       — О, ты как раз вовремя, — говорит он. — Садись.       Тон приветлив, но на веснушчатом лице всё ещё мрачное выражение. Феликс не улыбается, даже уголком губ не дёргает, чтобы хоть как-то показать, что рад его видеть. Может, и не рад вовсе? Что-то явно произошло.       Хёнджин послушно усаживается и мысленно репетирует вопросы, которые хочется задать. Сам не замечает, как засматривается: выбеленные волосы с помощью карандаша забраны в неряшливый пучок, пара прядок упрямо болтаются у Феликса перед лицом — он вынужден снова и снова их сдувать. Желание прикоснуться опасно назревает внутри — убрать непослушные пряди, освободить светлый лоб и карие глаза из-под занавеса. Между ними полметра — они давно не находились друг к другу так близко. Пожалуй, с того самого объятия перед концертом…       Конечно же, ничего такого Хёнджин себе не позволяет. А через пару минут, когда Феликс ставит перед ним кружку с дымящимся напитком, возвращается в реальность.       — Ты кофе сварил? — понимает он.       — Ну да, — говорит Феликс так, будто это в порядке вещей. — Ты же любишь кофе? Я иногда варю маме по утрам, так что умею, — сам он берёт кружку с чем-то другим: от неё веет какао, а на поверхности плавают маршмэллоу… посыпанные корицей. Хёнджину становится нехорошо от ассоциаций. Чтобы отвлечься, он поднимает взгляд на усевшегося поблизости Феликса.       — Итак, — Феликс, наоборот, отводит глаза, пока его пальцы нервно постукивают по чашке. — Я был совсем плох?       — О чём ты?       — О концерте, Хёнджин, — раздражённо отвечает Феликс. — О чём ещё?       — С чего ты взял? — Хёнджин вцепляется в кружку и делает глоток. Кофе потрясающий — и почему он не удивлён? — но лихорадочный блеск в глазах Феликса отвлекает. Хёнджин знает этот блеск и опасается — это всегда предшественник взрыва.       — Джисон сказал, что ты написал ему обо всех косяках, — говорит Феликс, нахмурившись. — Я поспрашивал ребят, и… Ты написал всем, кроме меня, — раздражение в голосе трансформируется: в нём проскальзывает обида, злость — та самая интонация, которую Хёнджин знает лучше других: он слышал её миллион раз. — Значит, я был совсем безнадёжен, не так ли? Опозорил всю команду и тебя как хореографа, — маленькие пальцы отчаянно сжимаются вокруг чашки, а выражение лица Феликса становится похоже на звериный оскал.       Хёнджин душит в себе порыв положить руки Феликсу на плечи и хорошенько его встряхнуть. Ну что он такое говорит? Откуда столько ненависти к себе? Как он может всерьёз думать что-то такое?       Встряхивать Феликса, конечно, нельзя. К счастью, у Хёнджина уже есть опыт: он примерно представляет, как действовать.       — Мы с тобой одно видео смотрели? — аккуратно спрашивает он. — Потому что я никакого позора не видел, — Хёнджин надеется поймать чужой взгляд, но Феликс его одержимо прячет. И краснеет кончиками ушей.       — Я его не смотрел, — мрачно признаётся он.       — Почему…?       — Никогда не смотрю видео с выступлений. Каждый раз, когда вижу себя со стороны, понимаю, какой я на самом деле никчёмный танцор.       — Я увидел лишь то, что ты выложился на полную, — говорит Хёнджин и, в общем-то, не лукавит. — Да, не без косяков, но ты справился. Как я тебе и говорил в раздевалке.       — Тогда почему ты мне не написал ни слова?! — Феликс вскидывает горящий взгляд. — Я чуть не сожрал себя за эти недели. Чувствовал себя подкидышем, которого все презирают, но боятся сказать в лицо.       В голове что-то щёлкает и будто бы включается свет: вот почему Феликс ходил такой угрюмый и молчаливый! Думал, что плохо выступил и разочаровал команду. Что все на него смотрят как на безнадёжно плохого танцора. Что на нём поставили крест.       Вот только… Феликс же прав: Хёнджин написал всем, кроме него. Как ему объяснить настоящую причину молчания?       — Я же говорил: не надо меня жалеть! — напоминает Феликс. — Я не стеклянный, не сломаюсь. Я заслуживаю критики, и твоя работа — меня критиковать, чтобы я стал лучше. Даже если ты думаешь, что я не смогу!       — Феликс… — Хёнджин поджимает губы, отчаянно соображая, как лучше быть. — Дело не в этом. Я хотел написать тебе и молчал не из-за этого.       — А из-за чего? — требовательно спрашивает Феликс, прожигая взглядом.       Что ж… Хёнджину остаётся надеяться, что Сынмин был прав.       — Выпей какао, пока не остыло. И вдохни поглубже. Не уверен, что мои откровения тебя обрадуют.       Хёнджин видит, что Феликс физически напрягается: в его осанке, взгляде, руках — во всём теле есть что-то, что кричит о напряжении.       — Как, по-твоему, я должен спокойно пить какао после таких заявлений?! — язвит он.       — Чтобы я успел собраться с мыслями.       Феликс явно боится, но Хёнджин готов поспорить, что боится куда больше. Он не хотел бы признаваться Феликсу вот так, да и вообще не уверен, что хочет в чём-то ему признаться, но… Иначе своё молчание ему не объяснить. Феликс действительно выложился на все сто на сцене, и его следовало бы похвалить за усилия, пусть и не принёсшие ожидаемого результата. Но Хёнджин, поджав хвост, смолчал, потому что боялся собственной загоревшейся симпатии, и теперь Феликс сидит перед ним взбудораженный, пока на горизонте маячит очередная отчаянная истерика. И это его вина — он не уделил Феликсу то же внимание, что остальным участникам.       — Ты как-то спросил, есть ли хоть что-то, чего не умею, — цепляется Хёнджин за брошенные однажды слова. — Я тебе сказал, что не умею готовить. Но, кажется, есть ещё одна вещь, которая мне не даётся, — Феликс смотрит на него выжидающим взглядом, и Хёнджин поясняет: — У меня никак не получается дружить с тобой, — глаза Феликса расширяются, он открывает рот, но Хёнджин не даёт ему шанса, торопливо объясняя: — Я действительно хотел быть твоим другом, Феликс, с самого начала, — признаётся он. — Ты вихрем ворвался в нашу команду и согрел коллектив, но… Ты быстро начал меня раздражать своей дерзостью, хотя сейчас я понимаю, что это была моя вина: я совсем не замечал твоих искренних стараний. Полагаю, ты имел полное право меня возненавидеть, — Хёнджин неловко усмехается. — А теперь… Я всё ещё очень хочу быть твоим другом. Но, кажется, не могу.              С каждым его словом глаза Феликса распахиваются всё шире, и он снова забавно приоткрывает рот, но Хёнджин боится, что его поймут не так, и начинает почти тараторить:       — На рождественских выходных я остался сам с собой, очень часто вспоминал тебя, думал о твоих веснушках и крутил в голове наши споры, разговоры и объятия.       — Я не очень понимаю, к чему ты…       — Я понял, что скучаю, — поспешно перебивает Хёнджин, боясь, что растеряет те жалкие крохи смелости, которые в нём ещё остались. — Слишком сильно для обычной дружбы, — смотреть в глаза Феликсу становится стыдно, и он роняет взгляд в полуостывший кофе. — И осознал наконец, что испытываю к тебе на самом деле. Боялся тебе написать и как-то задеть, хотя написать хотелось. В целом хотелось тебя увидеть, поговорить и просто узнать, как у тебя дела. Я пока сам не очень осознал, что с этим делать, и, честно говоря, я жутко боюсь твоей реакции. И даже сейчас у меня руки чешутся от одного желания просто к тебе прикоснуться.       Выпалив всё это на одном дыхании, Хёнджин делает глубокий вдох, подготавливая к себя к какому бы то ни было исходу — а исход может быть любым. Феликс точно не бросится ему на шею с восторженным визгом, так что… Неловкие бормотания были бы лучшим исходом. Ну а в худшем — Феликс немедленно выставит его за дверь, а потом напишет в чат, что больше не будет ходить на занятия. Бросит танцы и улетит обратно в Австралию, чтобы навсегда забыть Хёнджина, сломавшего ему психику, и займётся там каким-то нелюбимым делом, проклиная свою жизнь.       Хёнджин так накручивает себя, что не замечает, как Феликс тихо соскальзывает со стула и оказывается совсем близко.       — Ты можешь, — неуверенно звучит рядом.       — Что…? — Хёнджин поднимает глаза: Феликс немного возвышается над ним и смотрит странным, незнакомым взглядом. В нём нет ни страха, ни злости, только что-то будоражаще незнакомое.       — Ты можешь прикоснуться ко мне, — щёки Феликса краснеют, краснеет даже шея, но он не отрывает пристального взгляда. — Давай же.       — Феликс, ты уверен, что понял, что я имею в виду? — уточняет Хёнджин. Он не решается: неужели в самом деле… — Я же…       — Я понял, — нетерпеливо выдыхает Феликс. Всё происходит слишком быстро и смазанно: дрожащие ладони опускаются Хёнджину на плечи, и Феликс порывисто прижимается к его губам своими. На одно небольшое мгновение Хёнджина обжигает, но уже в следующую секунду Феликс отстраняется — ненамного — и бормочет смущённо: — А ты, кажется, ещё нет.       Феликс прав: Хёнджин определённо ничего не понимает.       — Мне казалось, ты ненавидишь меня, — наконец произносит он. — Мы столько ругались, и даже сегодня…       — Я тебе говорил: я не ненавижу тебя, — перебивает Феликс. Его ладони всё ещё греют Хёнджину шею, мелко подрагивая. — Ты забыл? Когда первый раз вытащил меня в кафе, помнишь? Я сказал, что не испытываю к тебе ненависти и что с самого начала… — Феликс тяжело сглатывает, — …восхищался тобой. И раз уж ты разоткровенничался… — чужие пальцы аккуратно поглаживают кожу. — Я так хотел быть в твоей команде, так боялся потерять место в ней, что изматывал себя сверх меры. Меня злило, что ты этого не замечаешь и постоянно отчитываешь за лень. Ты казался мне стервецом, которого жизнь так несправедливо наградила талантом. Я восхищался и бесился одновременно. А потом оказалось, что ты не стервец. Ты терпел мои истерики, много раз позаботился обо мне и… Лёд тронулся. Я не очень понимал, что со мной происходит и почему я так по-дурацки себя веду, но всё, что ты сказал… — Феликс выдыхает. — Я вдруг понял, что совсем не против твоих прикосновений. И всё встало на свои места.       Феликс прижимается к нему губами ещё раз — и снова обжигает. Феликс целует неожиданно нежно, его губы мягкие-мягкие, и Хёнджин чувствует привкус такой любимой им корицы. Противостоять нет ни сил, ни желания: он откликается с такой же нежностью, пока ладони уютно пристраиваются на чужую талию — Феликс вздрагивает, но доверчиво льнёт ближе.       — У меня всю жизнь была одна мечта, — смущённо бормочет он, немного отстранившись. — Танцевать. Но ты, кажется, стал второй. И я сам не понимаю, как это случилось, — он вдруг так искренне и так неловко улыбается, что сердце Хёнджина нетерпеливо подпрыгивает, а губы сами собой растягиваются в ответной улыбке. — Наверное, потому, что ни одни мои отношения не начинались вот так, — Феликс неопределённо машет рукой в воздухе, аккуратно выскальзывает из рук Хёнджина и возвращается к совсем остывшему какао.       Пока он ставит чашку в микроволновку, Хёнджин не может не уточнить:       — Так ты не против отношений со мной?       — Я не против попробовать. Не знаю, что из этого получится с таким-то бэкграундом… — микроволновка начинает гудеть, и Феликс оборачивается к нему со смущённой улыбкой. — Но я очень упрям, когда чего-то хочу. Даже если не складывается. Тебе ли не знать.       В происходящее не очень верится, но всё внутри ликует. О таком развитии событий Хёнджин даже не думал — и тем сильнее с каждой секундой его окутывает радость. Он не знает, сбудется ли мечта Феликса о танцах — но готов ему в этом помочь как хореограф. Он не знает, сложатся ли их отношения — но готов постараться как парень.       Раз уж обе мечты Феликса так или иначе связаны с ним, он приложит все усилия, чтобы хоть одна сбылась.       Нужно было просто поговорить. Вредный Ким Сынмин снова был прав.