Смелость быть счастливыми

Шарики льда в стакане мерно позвякивали, но всё же не могли переголосить колокола, звон которых уносился, казалось, далеко от побережья, в сторону обжигающих песков Магриба. До раскалённого лета было далеко: нежный утренний покой растекался прохладой в розовом, ещё не скинувшем пеньюар рассвета небе и спускался к патио и террасам.   Маня с деловым видом шуршала газетой с заголовками в новом, без еров и ятей, написании. На первой полосе красовалась фотография с иронично-ёрнической подписью «Семеро смелых» — вопреки не только старорежимной графике, но и сухой грамматике, требовавшей использовать собирательные числительные лишь по отношению к мужчинам и животным. В нижнем ряду — по-кошачьи довольный Красин, сонный морж-Николай Чайковский, Оскаро Токой — благодушный и слегка безразличный, словно бассет-хаунд, и Александр Фёдорович, пятый год балансирующий между лягушкой в обмороке и канарейкой в кулаке озорника. В верхнем ряду — Ксения Чиж-Деникина в шляпе-«торшере», тень от которой ползла на гравий аллеи, бледная Лизочка Севастьянова, вырванная из лабораторий и анатомических театров в политику, и «Чрезвычайный и полномочный посол Мария М. Школьник» — газетчики не вполне понимали концепцию отчеств. Простая, прямая, в клетчатой рубашке, как у Халтурина, сером жилете и брюках с острыми стрелками. Мужской костюм ей шёл — Маруся подозревала это по истории с побегом, но убедиться смогла только сейчас.   — «Культурный ли вы человек? Вопрос первый — назовите семь субъектов боррейской конфедерации». — Легко! — хмыкнула Маруся. — Соединённые южные республики, вольный город Петроград, Северная республика народов, Суоми, Киргизская республика, Дальневосточная республика и Центральнороссийская республика. Кстати, почему ЦРР? Ты ведь жила в Иркутске, была в Маньчжурии… — Терзать сердце местами изгнания? И потом, в Иркутске полно местных, к земле этой прикипевших. Они её знают — им её и обустраивать.   Гражданская сделала Маню серьёзней прежнего. Научила тому, что, казалось, бывшей работнице конфетной фабрики не суждено узнать никогда. А развитое и взращённое ранее — то, что помогало уживаться в утлой каменной клетушке, убедить запуганного товарища взять на себя хранение литературы, спланировать «приговор» — отшлифовала до совершенства. Марусе была уготована иная закалка и как будто иная стезя.   — Ты же поэтому выбрала баллотироваться в Центральнороссийской? Родина рядом, стены дома помогают… — Если не помогут, — ответ кислил на языке гранатовым лимонадом, — легко переменю место жительства. Поеду к товарищам в Предуралье. Там тоже найдётся работа.   Маня ответила не словами — пожала плечами, расстегнула жилет, закинула ноги на сиденье соседнего стула. Маруся вздохнула с облегчением — значит, признаёт своей. Несмотря на разлуки. Несмотря на «блукания». Несмотря на то, что теперь они воевали на разных фронтах. Или уже не воевали?   — К немцам мне всё ещё ни ногой? — К ним никому ни ногой, — потянулась Маня за ломтиком сыра. — Канцлеров выгоняют раз в полгода, как побитых собак, министры иностранных дел и вовсе… как думаешь, почему тебя вчера не приняли? — Из-за Мирбаха? Или потому, что я не президент, а кандидат в президенты? — Ни то, ни другое, — помотала головой Маня. — Я, конечно, теперь дипломатесса, государственная жена и не должна такое разглашать направо и налево… — Государство легко обращается тиранией, так что разглашай. — Их министр. Напился, — перешла Маня на смешливый, как у гимназистки, шёпот, несмотря на то что гимназии в её биографии не значилось ни в какой форме, — после переговоров с англичанами. Валялся в глубоком сне — канцлер трясся, что умрёт.   Маруся, не удержавшись, прыснула со смеху — канцлер Вирт на этой конференции из-за всего трясся, словно студень. На минуту подумалось — что было бы с ним, окажись он в политике Центральнорусской республики? В соперниках Томского и прочих «новых автономистов», перешедших по следам вторичных расколов и раскольчиков? Наверняка это показалось бы бывшему учителю математики обагрённой кровью мясорубкой. Или нет?   А впрочем, не всё ли было уже равно? Маруся закатила глаза, вспоминая, как они с избирательной командой — законной! Мирной! В жизни не поверила бы! — после регистрации блаженно растекались бледным горожанским паштетом по палубе агитпарохода. Вдали растворялось золото церквей Торжка, а «девочки» — всем четверым уже давно стукнуло тридцать, одна воспитывала двойню, другая родила в Швейцарии прелестную диссертацию по истории монархомахов, но другого имени для них не находилось — лежали на полосатых полотенцах и, подставив солнцу плечи, считали волны, разбиваемые винтом.   — Двадцать семь, двадцать восемь… глядите, чайка! Они здесь бывают? — Ой, они везде бывают! У нас в Питере все помойки перерыли. — Странно. Думала, это птица благородная. Чеховский персонаж. — У Чехова в персонажах и Ионыч, и человек в футляре. Так что…   Лигурийское море на близком телу и дальнем умом берегу лизало гальку, манило солью и каким-то непонятным желанием — не то жаждой свободы, не то опьянённым соскальзыванием в дурачество, не то стремлением отомстить за то, что было пережито. Отомстить не смертью и мукой, а собственным счастьем.   — Пойдём купаться? Маша, дожёвывая сыр, фыркнула с ухмылкой. — Боюсь, история моих болезней проголосует против. Разве что только прогуляться по пляжу. Но ведь твои чулки… Туфли полетели под стол. Ступни Маруси коснулись тёплого дерева. — Ты всегда была… — Бесшабашной и взбалмошной? — Теперь это называется «смелой».