Останься

Вечер в порту Элпис был тихим, лишь ветер с моря доносил соленый привкус и легкий шум волн, разбивающихся о камни у старого маяка. Это место, укромное и почти забытое, всегда было для Харумасы особенным — его убежищем, где он мог ненадолго сбросить маску вечного балагура. Вайз знал это, и потому, когда Харумаса предложил встретиться именно здесь, он не стал задавать вопросов. Просто пришел. Вайз смотрел на Харумасу, стоящего у поручней, и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Харумаса опирался на перила, подставляя лицо ветру, который трепал его темные волосы и желтую повязку на лбу. Белая рубашка, чуть мятая, не могла скрыть бинтов, проступающих на плече и груди — последствия недавней миссии в глубинах Нулевой каверны. Он был непривычно тихим, без своих обычных подколок, без той искры, что обычно зажигала в нем жизнь. Но все равно улыбался — тонко, почти вымученно, словно стараясь не дать ветру унести эту хрупкую маску. — Эй, Вайз, — Харумаса повернул голову, бросив взгляд через плечо. — Помнишь, как ты уговорил меня торчать у твоего проката, раздавать автографы? Я, героический разведчик Секции 6, стоял там, как какой-то айдол, а фанаты чуть не разорвали меня на сувениры. Вайз невольно улыбнулся, хотя в горле уже зарождался ком. Он подошел ближе, встав рядом, но не слишком близко — всегда осторожный, всегда внимательный к границам Харумасы. — Ты тогда сказал, что это "хуже, чем драться с эфириалами", — ответил он, стараясь поддержать легкий тон. — Но все равно остался. Даже когда девчонка из толпы пыталась стащить твою повязку. Харумаса хмыкнул, но смех быстро угас. Он отвернулся к морю, и ветер снова подхватил его волосы. Вайз смотрел на его профиль — резкие черты, чуть опущенные плечи, словно он нес на них что-то неподъемное. И все же, даже сейчас, в этом усталом молчании, Харумаса был… собой. Таким, каким Вайз его знал. Таким, каким он его— Вайз оборвал мысль, сглотнув. Не время. Не место. Но взгляд его, невольно, скользил по фигуре Харумасы, улавливая каждую деталь: напряженную линию плеч, пальцы, сжимавшие поручни чуть сильнее, чем нужно. Он хотел сказать что-то, но слова застревали, рассеивались в шуме ветра. — Знаешь, — Харумаса заговорил первым, и голос его был тише, чем обычно, почти растворяясь в воздухе. — Я… я рад, что ты тогда меня уговорил. Что ты вообще… появился. — Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то щемящее. — Этот маяк, ветер, море… все это круто, но… с тобой как-то лучше. Как будто… не знаю. Как будто можно просто быть. Вайз почувствовал, как сердце пропустило удар. Он знал о диагнозе Харумасы — о болезни, что медленно, но неумолимо отбирала у него время. Знал, как Харумаса ненавидел говорить об этом, как избегал жалости, как прятал страх за шутками. И сейчас, в этих словах, не было ни намека на его обычную браваду. Только правда. Хрупкая, как стекло. — Хару, — начал Вайз, но голос не слушался. Он прочистил горло, пытаясь собраться. — Ты… ты всегда так говоришь, будто прощаешься. Харумаса повернулся к нему, и в его глазах мелькнула тень — смесь боли и тепла. А потом он будто постарался улыбнуться чуть шире, ярче, и, наперекор всему, у него во взгляде на мгновение зажглась привычная искорка. — Эй, не начинай, — сказал он, легонько толкнув Вайза кулаком в плечо. — Я просто… хочу, чтобы ты знал. Хочу, чтобы ты был счастлив, Вайз. Даже если я… ну, не увижу этого. Просто знай, что я за тебя рад. Всегда буду. Голос Харумасы дрогнул на последнем слове, и Вайз почувствовал, как горло сдавило, а по щеке скользнула предательская слеза. Он не успел ее стереть — не успел даже осознать, как его рука сама собой вцепилась в здоровое плечо Харумасы. — Перестань, — выдавил он, воздуха словно перестало хватать. — Не говори так. Не без тебя. Харумаса замер, глядя на него широко распахнутыми глазами. В них бушевала буря — страх, надежда, отчаяние, любовь. Все, что он так долго прятал. Все, что Вайз видел, но боялся назвать. Вайз не думал. Не мог думать. Он подался вперед, на долю секунды замер, ловя взгляд Харумасы с какой-то отчаянной решимостью, которая в миг вскипела в груди — а потом прильнул к его губам. Поцелуй был осторожным, почти робким, но полным всего того, что Вайз так долго держал в себе. Страха потерять. Желания удержать. Любви, которую он боялся назвать даже про себя. Когда Харумаса ответил, Вайз почувствовал тепло его дыхания, и, на мгновение, все остальное в мире стало неважным. Все еще здесь, все еще и ним— А потом, будто опомнившись, Харумаса отстранился — лишь чуть, с усилием, с долгим болезненным вздохом, словно боролся с самим собой. Его глаза блестели — от соленого ветра, от эмоций, от всего сразу. Такой как никогда уязвимый, с румянцем — почти лихорадочным — проступившим теперь на щеках. — Вайз… — выдохнул он, и его голос надломился. — Я не хочу… не хочу, чтобы тебе потом было больно из-за меня. Вайз закачал головой, чувствуя, как слезы жгут глаза. Он шагнул ближе, обнимая Харумасу, притягивая его к себе. Его руки легли Харумасе на поясницу, теплые, надежные, словно могли удержать его от всего, что угрожало утащить в темноту. — Мы с Белль работаем над этим, — прошептал Вайз, прислоняясь лбом к его виску. — Над эфирным заражением и не только. У нас есть прогресс, Хару. Я найду способ. Я тебя не отпущу. Останься. Пожалуйста. Харумаса судорожно выдохнул, почти всхлипнул. Его руки, сначала нерешительно, а потом отчаянно крепко легли на спину Вайза, прижимая его ближе. Он опустил голову, утыкаясь Вайзу в шею, и тот почувствовал, как дрожит его дыхание. — Вот так всегда, — прошептал Харумаса с такой же дрожащей улыбкой в голосе. — Ты врываешься в мою жизнь, и все идет кувырком. — Он помолчал, а потом, едва слышно, добавил: — Люблю тебя. Вайз закрыл глаза, чувствуя, как эти слова оседают в груди таким живым, болезненным теплом. Ощущая, как чужое сердце бешено колотится напротив его собственного. Он крепче прижал Харумасу к себе, словно мог защитить его от времени, от болезни, от всего мира. Ветер трепал их волосы, а маяк молчал, стоя свидетелем их тихой, отчаянной клятвы — не сдаваться. Не так просто. Не сейчас. Никогда.