Вечный Хор

Я проснулась от того, что по моему лицу ползли мои собственные губы. Они отделились от рта — мокрые, дрожащие — и теперь присасывались к щекам, как пиявки. Когда я попыталась закричать, новый рот раскрылся у меня на подбородке и зашептал моим же голосом: "Тссс... ты испортишь нам звук..." Тьма дышала горячим, гнилостным воздухом. И они пришли. Поглотители. Первый — бывший педиатр — качался на цепях из пуповин, его белый халат был пропитан чем-то жёлтым. Вместо лица — расплющенный детский череп, в глазницах которого шевелились крошечные язычки, повторяющие: "Это не больно... это не больно..." Второй — моя первая учительница — сидела, раздвинув ноги, а из её лона торчали карандаши, обмотанные волосами (моими?). Она вытащила один и проткнула мне ладонь, напевая под нос: "Кто не спрятался — я не виновата..." А потом... Он. Дирижёр. Его сюртук шевелился — потому что был сшит из живых век, сросшихся в ужасный кокон. В руке — не палочка. Мой собственный позвоночник, который он вытягивал из меня, как ленту из магнитофона. — Ты всегда была нашим инструментом, — проскрипел он, и я увидела, что его зубы — это молочные зубки, вставленные в дёсны задом наперёд. Боль. Дикая. Священная. Моя спина раскрылась, как гнилой гранат, обнажая рёбра — тонкие, как струны, лёгкие — сжавшиеся в меха аккордеона, гортань — чужая, с пришитыми детскими голосовыми связками — Спой нам, — зашептали мои губы, ползающие по лицу. Я открыла рот — и вырвалось: Не звук. Рвота. Чёрная, густая, с крошечными косточками (фаланги? зубки?). Хор подхватил. Поглотители раскрыли свои ложные рты — на запястьях, на животах, в глазницах — и запели. Это было... Прекрасно. Невыносимо. Нечеловечески. Я поняла — я не жертва. Я пробка в бутылке, которую наконец-то вытащили. И теперь настоящая боль может вылиться наружу.