Вечный Хор

Звук. Мой собственный,жалкий, человеческий звук. Он был таким ничтожным в лице вечности, таким смешным перед лицом всепоглощающей Бездны. Казалось, он должен был утонуть, раствориться, исчезнуть без следа в этом абсолютном анти-звуке. Но он не исчез. Он повис в безвоздушном пространстве небытия — хрупкий, дрожащий, единственная реальная вещь в мире, где не осталось ничего, кроме пустоты. И Бездна... замерла. Его безразличное, всепоглощающее внимание сфокусировалось на этом микроскопическом сбое, этой нелепой аномалии. Казалось, сама вечность приостановила свой бег, чтобы рассмотреть нечто, чего не должно было быть. Этот миг растянулся на века. Я видела, как трещины на моих обледеневших рёбрах-клавишах начинали светиться изнутри. Не холодным светом звёзд, а тёплым, слабым, амберным светом... лампочки под абажуром. Я чувствовала запах. Не тлена и не космической пыли. Запах старого паркета, воска и вареной картошки. Анти-звук отступил. Не с поражением, а с... любопытством? Непониманием? Он отхлынул, и на его месте возник... ...скрип. Скрип кровати. Резкий, пронзительный, знакомый до боли вдох. И... Тьма разорвалась. Не светом, а резким, неприятным электрическим светом люстры с пыльным плафоном. Я дернулась, задыхаясь. Воздух обжёг лёгкие — реальный, пыльный, спёртый. Потолок. Трещина в виде молнии. Знакомая трещина. Мой потолок. Моя комната. Я лежала на своей кровати, вся в липком, холодному поту. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Грудь ныла и горела, как будто меня и вправду разрывали на части. Я подняла руки — свои, обычные, с обкусанными ногтями и синяком на запястье. Потрогала лицо. Кожа. Тёплая. Целая. Никаких лишних ртов. Никаких червей. Сон. Это был... кошмар. Самый ужасный, самый подробный, самый реалистичный кошмар в моей жизни. Слезы хлынули сами собой — от облегчения, от слабости, от остаточного ужаса, что до сих пор сидел в костях. Я свернулась калачиком на скомканных простынях, вдыхая знакомый запах дома — запах бедности, затхлости и... сравнительной безопасности. За стеной послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные. Затем скрип открываемой двери. В проёме стоял отец. Его лицо было осунувшимся, глаза красными. Он смотрел на меня не с привычной злобой, а с каким-то новым, непонятным выражением — смесью страха, стыда и... облегчения? — Кричала, — хрипло произнёс он, не вопрос, а констатация. — Опять. Всю ночь. Как резанная. Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела на него, всё ещё трясясь. Он помолчал, тяжело дыша. Потом отвёл взгляд. — ...Чёрт с тобой, — пробормотал он почти шёпотом и, развернувшись, вышел, притворив дверь, но не закрыв её наглухо. Я осталась одна. Слушала, как его шаги затихают в коридоре. Облегчение сменилось новым витком ужаса, уже совершенно земного, привычного. Поглотители, Дирижёр, Бездна... Они были такими ясными. Такими реальными. Я посмотрела на свои руки. На синяк. Вдруг... это не просто синяк? Вдруг это отпечаток костяных пальцев Дирижёра? Я прислушалась к тишине квартиры. Она была обычной — с гулом холодильника, капанем краны... Но внутри неё, на самой границе слышимости, мне почудилось... ...Эхо. Эхо тихого, далёкого шепота. Словно кто-то напевает за стеной. Знакомую мелодию. Я замерла, сердце заколотилось с новой силой. Это был сон. Должен был быть сном. Но почему тогда память о свете мальчика-космонавта горела у меня в груди ярче, чем память о вчерашнем дне? И почему я знала, что если я закрою глаза слишком надолго, то снова услышу... ...тихий, металлический скрежет... ...будто где-то совсем рядом кто-то настраивает свой адский инструмент... Готовясь к следующему акту.