Акт I: Занавес
9 сентября 2025 г., 23:18
Он сидел и смотрел на меня. Смотрел своими глазами. Но за ними, глубоко-глубоко, мерцало что-то иное. Что-то, что притаилось и выжидало.
— Что ты ночью кричала? — повторил он, и в интонации была притворная забота, идеально сымитированная, но лишённая малейшей искры тепла.
Я молчала. Слова застряли в горле колючим комом. Что я могла сказать? «Мне приснилось, что ты — марионетка в руках космического ужаса»? Он бы усмехнулся. Или нет.
Он вздохнул, отхлебнул чай из старой, потрескавшейся кружки. Звук глотка был громким, влажным, неестественным в натянутой тишине кухни.
— Надо бы дверь починить, — произнёс он вдруг, поставив кружку с тихим стуком. — Скрипит. Бесит.
Я вздрогнула. Он никогда не обращал внимания на скрип дверей. Ему было всё равно.
— Какую? — выдавила я, голос — хриплый шёпот.
— Твою. — Его взгляд упёрся в меня. Не моргая. — Скрипит. Мешает спать.
В его глазах пробежала искорка. Не его. Их. Холодная, насмешливая.
Он встал, его стул взвизгнул по полу. Звук резанул по нервам.
— Пойду, посмотрю, — бросил он через плечо и вышел из кухни.
Я сидела, вцепившись пальцами в край стола, слушая, как его шаги затихают в коридоре.
Тишина.
Напряжённая. Звенящая.
И сквозь неё — лёгкий, едва уловимый скрежет. Будто где-то точили лезвие.
Я не выдержала. Я подкралась к дверному проёму и выглянула.
Он стоял перед моей дверью. Спиной ко мне. В его руке был старый кухонный нож, который он водил взад-вперёд по древесине. Не чтобы починить. Чтобы углубить.
Царапины.
Он выводил ими не просто ноты.
Он выводил партитуру.
Сложную, многоуровневую. С тактами, паузами, динамическими оттенками.
И он напевал. Тихо, под нос. Ту самую мелодию. Но теперь в ней слышались новые голоса. Голос учителя. Голос матери. Голос Дирижёра.
Он чувствовал мой взгляд. Его спина напряглась. Он замер.
— Мешает, — повторил он, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но под кожей на его шее зашевелилось что-то, будто черви. — Скрипит. Надо починить.
Он резко обернулся.
Его лицо было спокойным. Усталым. Обычным.
Но нож в его руке дымился. Из древесины двери сочилась тёмная, густая жижа, медленно стекая на пол и образуя липкую, чёрную лужу.
— Иди завтракай, — сказал он. — Чай остынет.
Он прошёл мимо меня, не глядя. Его рука с ножом слегка задела мою руку.
Прикосновение было ледяным.
Я отшатнулась.
Он зашёл в свою комнату и прикрыл за собой дверь.
Я осталась одна в коридоре. Перед испорченной дверью. Перед партитурой моего уничтожения.
Из-под двери его комнаты потянулся лёгкий дымок. И понеслась едва слышная музыка. Сначала — одинокая скрипка. К ней присоединился виолончельный вой. Затем — глухой стук барабана.
Оркестр настраивался.
Скрип двери, капание крана, гудение холодильника — всё слагалось в единую, жуткую симфонию.
Концерт начался.
И я поняла, что я — не зритель.
Я — солистка.
И мой выход — очень скоро.
