Расскажи мне о любви.

Он спрашивает: «Ты любишь меня?» — и в моих глазах нет ничего, кроме молодого Алтана, у которого из амбиций только одно — нахамить деду и уехать подальше из Китая. Он дерзок, но в его глазах читается вселенская робость, которая затмевает его в этот момент. Он ломает пальцы, хрустя ими, и я насчитываю около семи хрустов, прежде чем он уберет их за спину, качнувшись на месте. Он вечно огрызается, ругается на бурятском и боится показать слабину. Вместо теперешнего Алтана я вижу разбитого своим же вопросом парня, который ни за что бы так не сказал. Я думаю, что бы я ответил, если бы это произнес еще разгоряченный, пылкий, верующий в свободу подросток. У меня бы не нашлось в голове ни одного положительного ответа. Это было бы стойкое «нет», это был бы глупый, глумливый смех, подробное разъяснение отказа. Взрослый и решительный Алтан спрашивает: «Ты любишь меня?» — а я, как ни крути, вижу нескладное тело, горящие подростковым бунтарством глаза и каплю доверия, что пытается строить из себя целый океан. Я теряюсь. В попытках выдавить из себя ответ я думаю, что статный, деловитый Алтан в этот момент выглядит совсем не как человек с задачей отомстить Разумовскому. Его раскосые глаза, всегда пылающие то гневом, то снисходительностью, теряются в наплыве эмоций. Щеки горели некогда юношеским азартом. Взрослый Алтан смотрит на меня, ожидая ответа. Ему не важно услышать «да» или «нет», ему важно понять, что я что-то могу чувствовать. А я чувствую много. Насколько бы мое сердце ни было избито и прожарено палящим солнцем, с Алтаном я чувствую много и ярко. И я чувствую вину, поглощающую, съедающую изнутри вину за то, что не могу ответить на этот вопрос. Я пытаюсь выбросить из головы подростка, что въедается в мою память, как только я приезжаю из Бурятии, вручая Баатару, как нашкодившего котенка, Алтана. Он въедается навсегда, прижигается как постыдное клеймо, заставляя подчиняться и убивать по одному приказу. Отпечатывается в пальцах рук, на спусковом крючке пистолета, в кривом витиеватом шраме от брови до виска. Я пытаюсь вглядеться в лужи крови в глазах взрослого, думающего головой, а не сердцем, Алтана. На меня смотрит омут, в котором пропало всё самообладание, в котором плещутся тонны вина, и в котором вмещаются все невысказанные им чувства, которые через рот не объяснить. Таких слов еще попросту не придумали. Я хочу ударить себя, Алтана, Баатара, если бы он был жив. Бить до сбитых костяшек себя в лицо за то, что выбрал такой образ жизни, бить себя за то, что работал на Баатара, бить себя за то, что работаю на Алтана. Что подчиняюсь ему, что раскрываюсь. Пусть и не полностью, пусть и не показываю всего себя. Но с ним хочется изливать всё своё нутро, выплескивать на него все свои бредни раскаленным маслом, не опасаясь казаться слабым. Этого хочется до безумия, но я не могу себе такого позволить. Я хочу вцепиться в плечи взрослого, не знающего понятия слова «любовь», Алтана и кричать ему до посинения, чтобы он одумался, опомнился! Кричать так, чтобы голос осип, а горло драло, как от выкуренных пачки сигарет за раз. Хочу сжать пальцы до боли, до синяков, до прижатых к переносице темных бровей и прищуренных в ненависти глаз. Надеяться, что это чистая ненависть. Взрослый, убитый временем и судьбой, Алтан спрашивает: «Ты любишь меня?» — и я молчу. Я не знаю ответа на этот вопрос, и мне становится стыдно. Стыдно за то, что я могу ранить не самого Алтана, что выжидающе смотрит, а его сердце, что, как ни крути, хочет любить и быть любимым. Я вижу в его глазах, пьяных омутах, молодого, убитого ещё в той искореженной машине парня, который за раз потерял всё. И он спрашивает, будто надеясь, что между нами произошедшее было не просто так. Что, деля одну кровать на двоих и задыхаясь от возбуждения, я тоже что-то чувствовал в этот момент. Мне плохо оттого, что за напускным высокомерием прячется то самое хрупкое и до неприличия нежное что-то, что спрашивает у меня про любовь. Оно пряталось в складках ткани, тихих сдержанных стонах, нелепой субординации, в громогласном «Вадим!», чтобы потом выйти наружу под действием алкоголя. Уставшим, не приказным тоном. Потеряться где-то в немыслимых мечтах, чтобы потом забыться и спросить непристойный для этой жизни вопрос. И ведь выпил он немного. И от пары затяжек электронной дряни до такого не докатишься, нет. Это был вопрос измученного, с темными кругами под глазами человека, который наверняка прокручивал этот диалог сто раз у себя в голове, перед этим отказываясь даже думать о подобном. А может, это был порыв? Мимолетная мысль, что вылетела, как пробка от шампанского, влетая прямо в мою голову, — хоть скорую вызывай. Вцепилась, будто клыки вампира или змеи, что пускает какую-то хрень по всему моему телу. Это намного хуже яда, смертельней, и от этого так просто не избавишься. С этим не помогут врачи, оно останется в тебе навечно, копошась писклявым голоском, затмевая мозг и нарушая биение сердца. Это что-то до ужаса отвратительное, мерзкое. Оно заполняет тебя изнутри, разрывает, заставляя из твоего рта литься до неприличия нежные слова. И самое страшное в том, что тебе это в какой-то мере даже нравится. Ты будто мазохист, упиваешься этим, полощешь в себе, как алкоголь на дне бокала, который держат наманикюренные изящные пальцы перед тем, как выпить всё содержимое. Это «что-то» страстно зовут любовью, приторно-влюбчивым голосом поя серенады о ней. Мне до дрожи в руках хочется затянуться горечью, чтобы не видеть эти глаза. Чтобы не чувствовать. И я молчу. Молчу долго и сожалеюще, пытаясь вместить в это молчание то, про что вслух говорить нельзя. Но этого мало. И я отвечаю: «Да». И тут из его глаз покатились слезы.