На грани

Они всегда начинают одинаково. Резко. Неожиданно. Страстно. Желанно. Вваливаются в комнату, чуть-ли не падая на пол, снося всё на своём пути. Удивительно, как от непокладистого Гедеона и следа не остается. Люмьер хищно улыбается, толкая любовника спиной на кровать. Их вещи давно валяются где-то на полу. Гедеон точно будет недоволен, что его новая шёлковая рубашка теперь валяется вся скомканная на полу без пары пуговиц. Но сейчас это так не важно. Важнее этого Гедеон, раскинутый на тёмных простынях, жаждущий внимания. Волосы цвета металла сильно контрастируют с чёрными шёлковыми простынями и переливаются серебром в лунном свете, проникающем через неплотно закрытые шторы. Божество. Чёртово божество. Такому только поклоняться. Чуть порозовевшие щёки, прикрытые глаза, припухшие и блестящие от слюны губы, тяжело вздымающаяся грудь. Люмьер готов кончить только от одного вида такого Гедеона. Люмьеру не верится, что ему позволено лицезреть это божество. Не после того, что было. Он до сих пор временами ощущает удары, которые наносил разъярённый Гедеон. Но в этот раз он практически и не защищался, знал, что заслужил всё это. Из мыслей его вырывает недовольное бурчание Гедеона и укус в шею. Хах. Кому-то не терпится выпустить пар.  За это он опять получает укус и угрозу, что его оставят одного с рукой развлекаться. Враньё. В таком состоянии Хитклиф никуда не уйдёт, хотя кто его знает. Если очень захочет, то ещё и материей придушит прежде, чем уйти. Люмьер ловит ещё одно предупреждение, позволяет Гедеону ненадолго взять инициативу в свои руки, а потом вжимает его в кровать, втягивая в самый что ни на есть пошлый поцелуй, фиксируя чужие руки над головой. Уж что-что, а ходить с разодранной спиной неделю или две он не хочет. Быстрый чмок в губы, и Люмьер спускается ниже, прочерчивает влажную дорожку вдоль линии челюсти, спускается к шее, оставляя пару лёгких засосов, которые сойдут за два дня. Уолдин не упускает момента подразнить Гедеона за чрезмерную чувствительность, за что заслуженно получает ногой в бедро. Больновато. Вроде бы растекается, как мороженое на июльском солнце, а бьёт так, будто он в своём наилучшем состоянии. Люмьер улавливает посыл поторопиться и перестать лимонничать, отпускает чужие руки, чтобы достать из тумбочки смазку и разогреть её. Господи, какой же Гедеон вредный. Не нравится ему медлительность. А потом будет мучиться от лишней боли. Ах да, Люмьера же это не должно волновать. Они же просто временные секс-партнёры, как он мог об этом забыть. Люмьер вздыхает, но партнёра слушает. Руки Гедеона опять фиксируются над головой, а в Гедеона резко входят наполовину, давая пару минут на привыкание. Дождавшись кивка, Люмьер входит до конца и вновь замирает, ожидая, когда Гедеон привыкнет ко всей длине. Катушки летят по полной. Комната заполнена тяжёлыми дыханиями, стонами, шлепками кожи об кожу. Гедеон выгибается в пояснице, уже без лишнего недовольства подставляется под поцелуи. Люмьер пытается запомнить каждую детальку в образе Гедеона. Когда ещё он удостоится его внимания. Капелька пота стекает по виску вниз на шею, разбиваясь о ключицу. Гедеон прекрасен. Воплощение греха. Раскрасневшийся, распластанный на простынях, с прикрытыми глазами, откинутой головой, получающий удовольствие. Один вид приносит удовольствие и заставляет горячий узел в низу затянуться ещё туже. Люмьер когда-нибудь научится рисовать и по памяти напишет этого человека. Он посвятит ему все картины, а перед смертью сожжёт их. Никому, кроме него, нельзя видеть этого божественного человека. Толчки становятся сильнее. Люмьер не сдерживает себя, прилагает все силы, чтобы довести любимого до пика. Все мысли и проблемы покинули их. Прошлое, настоящее, будущее. Всё отошло на задний план, сузилось до этого момента. Рука Люмьера соскальзывает с чужих запястий к ладони. Несмело, на пробу накрывает её. А потом, не встретив сопротивления, сжимает её, переплетая их пальцы. Одна из немногих вещей, от которой они не смогли отказаться. Сколько бы Гедеон не ругался, не говорил, что это признак близости, не для их это отношений, Люмьер не мог перестать так делать. Ему запрещено заботиться, беспокоиться, оставаться рядом, пусть хотя бы это будет. Поэтому каждый раз, когда Хитклиф на грани, Люмьер позволяет себе эту вольность. Всё равно тот не вспомнит. Ладонь Люмьера сжимают в ответ, а через несколько секунд Гедеон приходит. Прогибается в спине и протяжно стонет, с губ срывается его имя. Люмьеру этого достаточно, он выходит из Гедеона, заканчивая на его живот. У него есть пять минут, чтобы прийти в себя и убраться из комнаты. Плевать, что это его комната.