На кончиках пальцев

*** От Морти веет летом. Не выжженным и пыльным, а тем, что прячется в тени цитрусовых деревьев — сладковатым, чуть резким. А ещё тем, чего у Рика никогда, казалось, не было — уязвимостью. Он рисовал на полях тетрадок по физике, любил спать и прятал жвачки в пенале. У него слишком хрупкие запястья, слишком громкое сердце и слишком большая вера в справедливость. Морти — катастрофа с дрожащими пальцами и неприятно трескающимся голосом, когда он боится. А боится он всего — пауков, темноты, косых взглядов. Надолго оставаться в тишине. Одиночества, которое наступает, когда Рик пропадает на три дня и возвращается с запахом чужой планеты в волосах. Но сейчас он прижимается ближе, и его кудри щекочут щёки, пахнут цитрусовым шампунем и просранным детством, которое всё ещё теплится в той части груди, которую часто пытались выжечь кислотой. Морти — россыпь цветных пластиковых звёзд на потолке, шуршание конфетных обёрток и солнечные зайчики. А Рик — солнце. Не тёплое и ласковое, конечно. Опаляющее, резкое, режущее глаза. Жгучее и далёкое. Он почти не спит, пахнет пластиком, мокрым асфальтом и чем-то металлическим — кровью, инструментами, распадом. И отдалённо пряно-лесным. А под этим — почти человеческая горечь. С примесью табака, возможно. Он тоже катастрофа, просто другого масштаба. Взрыв, давно потухший, но слепящий остаточным светом. Он никак не может отстирать пятно масла с халата, а ещё вполне уместно выглядел бы на упаковках сигарет. Иногда, в самые тихие моменты, Морти засыпает в гараже, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и Рик не может на него не поглядывать. Техническая проверка, ничего личного: ровность дыхания, сбивчивость пульса, дрожь ресниц. Сможет заранее подготовиться к жалобам на усталость. А потом ловит себя на мысли: «Мне не стоило тебя втягивать». И тут же её заглушает. Сейчас он не пьян, — ну, не сильно, — но мир всё равно плывет, как сквозь грязное стекло. Он не должен быть здесь. Касаться, дышать так близко, чувствовать прогибающуюся под его ладонью кожу — тёплую, тонкую, почти прозрачную. Будто сделанную из солнечного света и звёздной пыли. Но, конечно, всё пошло по пизде, так что он не останавливается. Рик знает, что он — чёрная дыра. В самом лучшем случае — чёрная дыра с растолчёнными искрами. Он уничтожает всё, что его окружает; всё, к чему он привыкает, исчезает. И Морти — не исключение. Их жизни теперь навсегда переплетены, и Рик ненавидит это, потому что помнит, каким Морти был до всего этого — порталов, кучи шрамов, мозолей на руках. До того, как научился нормально стрелять. И самое ужасное — он не пытается вырваться. Цепляется за Рика — якорь в абсолютном хаосе и единственного человека, который выбирает его. Морти думает, что мешает. Он всегда так думает. Рик мог бы найти кого угодно — у него есть целая вселенная. Огромное количество людей (и не только) интереснее, смелее. Полезнее. Ярче. Просто лучше. А он не ищет. Боится, что однажды Рик оглянётся и поймёт, насколько он — Морти — ничтожен. Но он уже знает. И всё равно остаётся. Потому что Морти — это сложно, дребезжаще, раздражающе. Потому что, когда он рядом, пустота внутри не кажется такой уж бездонной. Потому что он — не только ком в горле и липкая тревога, навязчивая и щекочущая под рёбрами, но и невероятное тепло. И Рик, вечно мёрзнущий в пиздеце собственного разума, не может не тянуться к нему. Они не разговаривают, но Морти, перебирая ворсинки синего пледа, бесконечно бормочет что-то в попытках отвлечься — сдавленное, прерывистое. Рик глушит это звуком собственного дыхания и холодом рук на рёбрах. У Рика тонкие пальцы. Они умеют собирать бомбы, чинить корабли и царапать глотки, но не умеют беречь. Он знает минимум две третьих инопланетных языков, то, как распадаются атомы, как переписать ДНК целой цивилизации за пять часов и три рюмки, но не знает, что делать со своими чувствами и чрезмерно громкими мыслями. Это нелепо. Рик может перечислить все законы, которые он сам же когда-то написал на обрывке салфетки между глотками виски, делающие их связь разрушительной. Но все аргументы рассыпаются в прах, когда Морти смотрит на него с вниманием и интересом в глазах. Когда смахивает непослушные волосы, бесконечно цепляющиеся за подушку, за пальцы, за дыхание. Когда их колени случайно сталкиваются под столом. Когда чувствует от него запах яблок и жжёного сахара. Рик касается чужого лица — небрежно, будто случайно. И за этим стоит что-то неуловимое. Кончики пальцев проходят по щеке, по каждой веснушке на плечах и каждой родинке на спине, и Морти слегка вздрагивает с непривычки, но никогда не отстраняется. Только отводит взгляд и сжимает рукав чужой водолазки. «Ты ведь не бросишь меня, да?» — он пробормотал однажды, когда казалось, что весь мир сжался до размеров гаража, запаха хозяйственного мыла и дешёвого алкоголя, нервного покусывания щёк и царапающего в затылке чувства. С того момента вопрос висел в воздухе постоянно. В подрагивающих ресницах, когда он пытался не заплакать. В стуке железок и электрическом треске. И сейчас — в шуршании простыни и слишком трясущихся пальцах. Ответа никогда не было. Но когда Рик сжимает сильнее, оставляя бледные следы на талии, Морти решает, хотя бы на время, расслабиться и воспринимает этот жест за «да». Когда руки скользят по телу настойчивее — грубовато, но без настоящей жёсткости, — Морти чувствует себя нужным. Это странно. Но приятно. Ему следовало бояться, как обычно. Вместо этого он тянется к его прикосновениям, к его вниманию. К тому, как он смотрит на него, будто Морти — единственная интересная вещь во вселенной. Это не правда, но ему нравится так думать. Морти сам целует его, сначала куда-то в скулу, после — в губы. Смазано, криво, неловко и с непривычной для них обоих нежностью, от которой Рик слегка зависает и думает, что, по-хорошему, она должна была достаться не ему. Всё это — не для него. Мягкость, трепетность, восхищённые взгляды и, тем более, любовь — для людей. Не для тех, кто оставляет после себя, в лучшем случае, только пыль и разочарование. Просто Морти этого ещё не понимает. Его доверие — невыносимое. У него обжигающе тёплые руки, которые бесконечно хватаются, гладят, задерживаются, и он отмечает, что у Рика жёсткие ладони, но неожиданно мягкие запястья. Скользит вверх, к локтям, к плечам, к впадине у ключицы, стараясь выверить, убедиться, что Рик перед ним настоящий, а не очередной робот, проекция или галлюцинация. А Рик — настоящий, и это хуже всего. Он чувствует, как его тело, обычно работающее по холодным расчётам, предательски отзывается на каждое прикосновение. Он не помнит, когда в последний раз кто-то трогал его так — просто потому, что хотел быть ближе. Его дыхание сбивается — не от возбуждения, а чего-то более глубокого. От осознания, что Морти действительно всё ещё пытается — и у него получается — выскрести из-под слоёв цинизма и желчи что-то живое, настоящее. Человеческое. Наверное, они всё-таки оба одинаково отбитые. Морти целует его снова, увереннее, но всё ещё криво — и Рик понимает, что проебал. В первую очередь — себе. Потому что если он сейчас не оттолкнет его, то уже вряд ли сможет. На эти мысли Рик лишь сжимает челюсть и сминает шершавую ткань мортиной футболки. Пальцы Морти вцепляются в его волосы, коротко дёргают — не больно, просто требовательно, — и этого достаточно, чтобы Рик позволил себе ответить. Его поцелуй — капитуляция, слишком горький кофе и всё, что подавлялось десятилетиями. Он понимает, что запрятанное и неподконтрольное перехватывает управление. Вздох выходит рваным, когда он ощущает под собой стук сердца. По всем моральным рамкам и всем законам он не имел права прикасаться своими руками к чему-то такому хрупкому и не настолько же запятнанному, как он сам. Плюс в том, что и на то, и на другое ему всегда было плевать. А Морти думает, что его собственная чистота — миф, навязанный неуверенностью и неопытностью. На самом деле он — лишь набор тревог, страхов и гормонов, и предлагать это Рику, у которого в одних волосах половина космоса, — как минимум очень глупо. Его доверие кажется ему не платой, а наглостью. Он прав отчасти — человек, который полжизни провёл с Санчезом и прекращать не планировал, таким уж «невинным» быть не может. Но он действительно держится лучше всех. Рик прячет лицо в сгибе чужой шеи, улавливая что-то приятно-сладкое и медовое, въевшееся в кожу ещё лет пять назад, и хочет удержать это на как можно дольше. По-хорошему — присвоить. Морти чувствует это и пугается, что Рик поймёт, что это «медовое» — просто дешёвый гель для душа, а под ним ничего настоящего и ценного нет. У него дрожат руки, и это кажется признаком слабости. Он хочет быть уверенным. Опорой, а не ещё одной проблемой. Думает, что покажется слишком нелепым и наивным. Он издаёт тихий, прерывистый стон, когда губы прижимаются к его ключице, и для Рика это — доказательство, что он всё ещё может вызывать нечто более искреннее, чем мимолётное влечение. Для Морти — стыдная чувствительность, и он прикусывает щеку, чтобы не повторить. Рик скользит руками ниже, к бёдрам, ощущает, как Морти замирает на секунду, и его собственное тело напрягается в ожидании отторжения. Вместо этого пальцы впиваются в его спину, плечи, притягивают ближе, и это отзывается в Рике чем-то глухим под диафрагмой. Он делает всё на удивление медленно, почти церемонно, давая время отпрянуть, отказаться, одуматься. Выискивает малейшую тень сожаления на чужом лице. Не находит. Находит только всепоглощающую вовлечённость в глазах. Такую, с которой он смотрел на звёзды из окна комнаты, когда Рик ещё не ворвался в его жизнь. И ни наивности, ни глупости. Только немного жалкая, содрогающаяся, но настоящая смелость остаться с ним, со всеми осколками и заебонами. И это обезоруживает окончательно. Когда Рик касается его, чтобы подготовить, его пальцы неузнаваемо мягки. И немного холодны, но это успешно игнорируется и не вызывает дискомфорта — наоборот, кажется до ненормального правильным. Рик чувствует все его подавленные движения и подстраивается под них, и в этой хрупкой податливости для него катастрофа. Он был рождён для анализа и изобретения немыслимого. А теперь его мозг отказывается нормально работать, разлагаясь под давлением немыслимой нежности — заебись. Он пытается заставить себя возненавидеть, но вместо этого разум фиксирует абсурдные детали: жар от кожи на внутренней стороне бедра, искусанные губы, точную температуру, с которой тело Морти отзывается на его прикосновения, — на пару градусов выше нормы. Собственная дрожь кажется предательством вселенского масштаба. Рик глубже, Морти перебирает его жёсткие волосы и не может найти в голове ни одной чёткой мысли, кроме того, что у Рика ахуенные пальцы. Издает звук между болью и облегчением, от которого внутри что-то с тихим хрустом трескается. Их дыхание смешивается — неровное, одинаково разбитое. Рик шепчет его имя — как констатацию факта, единственного неоспоримого. Морти в ответ обнимает за шею и зарывается лицом куда-то за ухо, прильнув губами. Их потребность друг в друге встречается где-то в пространстве между телами. В том, как Рик бессознательно ищет чужое запястье, как Морти автоматически прижимается сильнее и закидывает голову, обнажая горло, уязвимое и прекрасное. В каждом поцелуе и прикусывании. Они не говорят о любви, но она перманентно висит в воздухе, липкая и неудобная. Навязчивая, мешающая, и Морти обычно хочет забыть о ней, как о приёме таблеток от кашля, а Рик — просто никогда не чувствовать. Когда Рик на несколько секунд отстраняется, Морти от ощущения прохладного воздуха на разгорячённой коже и дурацкой пустоты чуть не хнычет. Все возмущения быстро вытесняет чувство окончательной заполненности, твёрдой и по-своему властной, от которой он сжимается и слишком резко выдыхает. Рик слегка прикусывает его плечо, вылизывает шею — делает что угодно для того, чтобы скрыть реакцию на то, насколько Морти горячий и, блять, принимающий. Что-то в Рике перестраивается на молекулярном уровне, подстраиваясь под чужой ритм. Он внутри самого большого своего противоречия, единственного существа, который одновременно является и его ошибкой, и искуплением. И всё это — впервые не просто физиология, а акт безумного доверия и абсолютного принятия. Плечи Морти дёргаются в такт каждому толчку, он почти лихорадочно водит руками везде, где может, сжимает пальцы и думает, что скоро сдетонирует от переизбытка эмоций. А у Рика в голове теперь только влажное тепло, сдавленные стоны у уха и то, как Морти прекрасен в своей неловкости и отзывчивости; когда настолько часто дышит и настолько открывается. Они оба считают, что это жалко — то, что им не плевать, — но на мысли об этом не остаётся сил, когда Рик ускоряется, а Морти, кажется, слегка задыхается, тихо всхлипывая. Рик чувствует достигшее пика напряжение под ним, замеревшие на звенящей ноте, и они кончают почти одновременно, где-то между смазанными поцелуями, взаимным судорожным объятием и ощущением, как сводит вплетённые в волосы пальцы. Пиздец. Морти не отлипает, всё ещё цепляется за руку рядом и отрубается до того, как успевает хоть как-то переварить произошедшее. Думает только, что было бы славно, если бы Рик не сбежал завтра непонятно куда, лишь бы не разбираться со всем этим дерьмом. И что ему впервые не дискомфортно в своей уязвимости. Рику переваривать особо не нужно было, но на какое-то время он все же ушёл в свои мысли, пытаясь всё разгрести. Из интереса. Бросил это дело, когда почувствовал, что Морти во сне уткнулся носом ему куда-то под рёбра. Немного щекотно. Опустил ладонь на его плечо, позволив тишине и цитрусовому шампуню заткнуть трескотню мыслей. Романтика, блять, — но он не уходит.