Piano

      Пианино. Очень старое, хотя, сейчас можно было бы сказать – винтажное. Потертые, некогда белоснежные клавиши хранят в себе целую историю прикосновений. Таких живых, таких настоящих, таких человеческих. Что за музыку они рождали на свет? Чьи души говорили с их помощью на неведомом языке нот, понятном лишь сердцу? Чьи боль и слезы разбивались об их глянцевый лоск? Как прекрасно было слышать нежную песню этого незамысловатого инструмента, когда искусные пальцы музыканта легко танцевали, балансируя на грани белого и черного. Как одиноко и тревожно становилось, когда музыка замолкала, и поместье погружалось в безмолвие и тишину, в забвение.       Сколько Борис себя помнил, это пианино всегда было настроено. Ни одна тусклая фальшивая нота не была произнесена инструментом, сумевшим пережить практически всех обитателей этого дома. Мужчине всегда казалось, что его оно тоже переживет. На нем ли сыграют реквием по этому миру, или оно предпочтет отмолчаться? Кто знает. Но, если чья-то рука однажды коснется тех же клавиш, что сейчас перебирает он, наигрывая простенький мотив, навеянный воспоминаниями о прошлом, то будет ли это значить, что этот кто-то коснется и его души, его сердца? Он бы хотел, чтобы это было так. Чтобы музыка продолжала звучать, чтобы она окрасила своим теплым светом даже самую страшную ночь. Чтобы так продолжалось вечность.       Борис взял еще несколько аккордов, и его пальцы замерли, позволяя звуку раствориться в пространстве. Темнота гостиной, отступившая и покорившаяся музыке, снова подобралась ближе и окутала его своим мрачным саваном. Он вдыхал знакомые запахи своего дома, который за всю его жизнь так и не стал для него родным. Не нужно было открывать глаза, чтобы безошибочно угадать, из какого окна повеяло снежной прохладой, какая книга стоит на верхней полке резного книжного шкафа, какой чай давно остыл в оставленной Любой на журнальном столике чашке. Все это было ему так хорошо знакомо, что уже осточертело. Привычка, как не странно, не равнозначна привязанности, она лишь задает алгоритм жизни, но не может породить саму жизнь. До своего последнего вздоха он так и остался жертвой привычки, подчинился ей, проиграл. Почти.       Кое-что изменилось и стало для него спасением, а, может быть, проклятьем еще хуже прежнего, но от чего-то склониться перед переменами оказалось легче, чем перед ненавистной обыденностью. Перед ней он был готов склониться и, не поднимая головы, провести ту самую вечность у ее ног, глядя снизу-вверх в ее печальные глаза, чтобы однажды посметь возжелать увидеть в них теплоту.       Снова и снова возвращаясь в мыслях к образу странной девушки, появившейся в утопающем в снегах Роткове будто из-под земли, Борис все больше убеждался, что на смену пустоте в его сердце закралось странное, неопознанное чувство, тревожащее разум. Лэйн. Он не сразу понял, что всего за несколько мимолетных встреч умудрился привязаться к ней. С ней хотелось говорить, забыть обо всем, что твориться вокруг, забыть о жертвах, о том пути, что он избрал, ведомый под руку призраками прошлого. С ней хотелось молчать. Казалось, в ее взгляде кроется что-то необыкновенное, то, что невозможно облечь в слова, да это и не было нужно. С ней было хорошо молчать.       Когда-то в детстве Люба рассказывала Борису про прекрасную богиню Морану, что безраздельно властвовала над миром живых зимой, что пряла судьбы смертных и хладнокровно разрывала нити их жизней, ведь так было заведено, так было нужно. Ее темные локоны развевал ветер ночи, а бледный лик освещал серебряный отблеск луны, когда она шла сквозь безмолвную ледяную пустошь по следам своего предназначения, лишенная дома, святилища и любви. К ней обращались люди разве что в мольбе закончить очередную бессмысленную войну, победить смерть и болезнь. Эта легенда всегда казалась Борису очень печальной. Была ли Морана когда-нибудь счастлива, или ее судьбой распоряжались более могущественные силы, заставляя исполнять свой долг, несмотря ни на что?       Порой, наблюдая издалека за удаляющимся силуэтом Лэйн, он невольно проводил параллель между девушкой и богиней. Она была не от мира сего, чужая, преследующая слишком неопределенные на первый взгляд цели. Уникальная. И в этом заключалось ее проклятье, отгораживающее девушку от окружающих ее людей. В ее руках было спасение и погибель человечества. Морана обернулась девой из плоти и крови, и теперь Борис мог коснуться ее, обнять и подарить незнакомое ей тепло, потому что знал, что она поймет его. А может, он просто хотел в это верить. Детская сказка стала для него чем-то сродни одержимости, смогла ненадолго заставить его забыть отвратительную причину, заточившую его в этом проклятом городе. Но если и у Мораны, и у него было свое предназначение в этом мире, то как они могли не понять друг друга?       Пальцы Бориса сложились в тритон «аккорда дьявола». Пронзительный звук прервал гармонию его мыслей. Он не должен был так с ней поступать. Как мог он быть столь тщеславен, что уверился, будто цели его, простого смертного, могут быть ровней целям божества? Как мог он, желавший подарить ее жизни любовь и покой, извратить свои собственные чувства настолько, что поддался слабости и посмел воспользоваться ее доверием?! Почему не смог остановить себя, почему заставил ее замарать руки? И как же так вышло, что богиня с ледяным сердцем не отвернулась от него, когда он сам был готов поставить крест на своей судьбе?       Сколько не думай, вопросов все больше. Пусть музыка ненадолго и способна заглушить голос совести, терзающий душу, но ее магии не хватит, чтобы стереть его роковую ошибку, а боги смерти, по иронии, не могут даровать еще одну жизнь. Второй шанс выпадает лишь тем, кто его действительно заслуживает, и Борис чувствовал, что он, похоже, не из их числа. Минорная соната его жизни оборвалась руками той, кого он успел полюбить и предать. Что же теперь? Участь безмолвного наблюдателя будет его небесной карой. Он никогда не сможет рассказать ей о своих чувствах, не сможет оставить на ее губах горячий поцелуй, не сможет стереть с ее щек соленые дорожки слез. Он видел, Лэйн плакала, твердой рукой погружая клинок в его сердце. Как бы он хотел спросить, что значили ее слезы. Но он не узнает и этого. Такого его наказание.       Борис закрыл клап пианино. Проводив взглядом гостиную, навечно замершую в его памяти слишком большой для него одного и слишком пустой без нее, он зажмурился, словно морщась от боли. Иллюзия его сознания развеялась. Борис вновь стоял посреди марева кроваво-красного тумана. Его ноги омывала алая река, не имеющая начала и конца. Она текла и в то же время оставалась на месте, будто являла собой олицетворение его жизни. Как долго он уже находится в этом странном месте – годы или часы? Что это – Ад или Чистилище, а может быть сама Огненная река, застывшая под гнетом сошедшего с Небес Апокалипсиса? Сколько не бреди вперед, картина оставалась неизменной, только иногда каким-то чудом удавалось погрузиться в какое-то подобие обрывков его собственной памяти. Борис сначала пытался ухватиться за хоть какое-нибудь светлое воспоминание, чтобы ненадолго вырваться из удушающей пустоты алой бесконечности, но все краски его жизни, будто растворились, оставив после себя кровавый след. Его жизнь теперь казалась неимоверно искусственной и приторной, не имеющей ни истинной цели, ни смысла. Теперь казалось, что настоящей в его жизни была только Лэйн. Незнакомка без прошлого, слишком мудрая и несчастная для своих лет. Недостижимая тогда, а сейчас и подавно. Если бы его душа хоть что-то стоила, то он бы без сомнения продал бы ее, чтобы хоть пару минут провести с ней рядом. Чтобы по-настоящему попросить прощения. Чтобы еще хотя бы раз увидеть ее улыбку.       Борис уже не раз задумывался о том, сколько времени пройдет, прежде, чем он сойдет с ума, окруженный алым «нигде». В кого он превратится – в демона или призрака, существует ли здесь вообще концепция смерти. Ему всегда казалось, что он привык жить отшельником, что страх одиночества – это совершенно не про него, но сейчас он уже не был так уверен. Его сердце так отчаянно кричало: «К ней, я хочу ее увидеть! Это невыносимо!», что он порой сам удивлялся, как случайная встреча на городской площади могла настолько кардинально его изменить. Вероятно, это называют судьбой, а она, как известно, жестока и, уж точно, не терпит предательства.       Мужчина шел по прохладной водной глади уже не одну сотню вдохов и, наконец, остановился. Мир вокруг оставался неизменным. Он наклонил голову и взглянул под ноги. Странная водная гладь не отражала ничего, поэтому Борис не смог увидеть своего лица. Он поднял руки на уровень своих глаз – вполне себе обычные руки, без темных вен и когтей. Если облик зараженного – это лик демона, заключенного в человеческой душе, то сейчас демона на горизонте не наблюдалось. Может поэтому на сердце было так тоскливо.       «Я хочу тебя увидеть, Лэйн. Я не смогу тебя забыть. Не смогу отпустить,» - отчаянная мысль обожгла разум и отозвалась тупой болью в висках. На мгновение перед глазами Бориса потемнело.       Мужчина несколько раз моргнул прежде, чем окончательно прийти в себя. Оглядевшись, он понял, что пейзаж разительно переменился. Он стоял у разбитого окна под незнакомым сводчатым куполом. Обломки каменных плит на полу были припорошены свежим снегом. Борис вгляделся в затянутое свинцовыми тучами зимнее небо. Где-то вдалеке слышались выстрелы и истошные вопли отродий, несколько крылатых тварей пролетели в устрашающей близости. Кажется, он находился на верхнем этаже какого-то храма – из окна виднелся еще один полуразрушенный купол, увенчанный крестом.       За его спиной раздался шорох, а затем послышался глухой удар по расстроенным клавишам. Борис резко обернулся, сделал несколько шагов и застыл, не в силах пошевелиться. На корточках перед покореженным роялем с оторванной крышкой сидела Лэйн. Уткнувшись подбородком в колени, она задумчиво перебирала клавиши, еще способные подавать признаки жизни, на умирающем инструменте. Монотонные звуки утопали в гуле выстрелов и стенании ветра. Девушка не пыталась сыграть мелодию, возможно, просто не умела, но Борису показалось, что пронзительнее, чем этот концерт Смерти, он ничего в жизни не слышал.       Мужчина подошел ближе и встал рядом с девушкой.       - Лэйн, - он позвал тихо, словно, на самом деле, вовсе не хотел, чтобы она его услышала.       Девушка коснулась покрасневшими от холода пальцами следующей клавиши. Звука не последовало. Клавиша не отозвалась Лэйн, как она не отозвалась на зов Бориса. Здесь для нее он был призраком. Быть может, она бы смогла почувствовать его присутствие, но холод и усталость сделали свое дело.       - Черт…сломано… - прошептала девушка. Борис не мог не заметить, как осунулось ее лицо. Она выглядела потерянной и встревоженной, но решимость в ее глазах все еще пылала яркими языками пламени.       «Ты ни за что не свернешь со своего пути, так ведь?» - Борис горько улыбнулся и почувствовал, как что-то в его груди надломилось. Он понял, что дрожит. Вот, она перед ним, а он все равно не может дотянуться до нее. Что это за место? Почему она здесь одна? Сможет ли кто-нибудь защитить ее, раз он бессилен?!       Лэйн оторвала руки от рояля и, тяжело вздохнув, выпрямилась. Она обняла себя за плечи и поежилась от холода. Где-то внизу раздался грохот.       - Каин, все в порядке? – позвала девушка, так и не сдвинувшись с места.       «Тот ангел… Значит, по крайней мере, у тебя есть тот, кто сможет тебя защитить,» - Борис ощутил неприятный укол ревности, но тут же осадил себя, понимая, что не ему сейчас об этом размышлять.       Его Морана все так же стояла посреди развалин купола какого-то безымянного собора. Возможно, его, как сказывали в преданиях, возвели как раз в ее честь. Борис подошел к Лэйн и опустил голову на ее плечо. Она не увидит его, не почувствует и не услышит, но он будет знать, что ее сердце бьется. Если бы это было возможно, он бы обрек себя на вечные скитания призраком по ее следам. Даже если это будет ранить в разы больнее его кровавой бездны одиночества.       - Не умирай, прошу тебя, только не умирай. Выживи, несмотря ни на что. Проживи эту жизнь, узнай, что значит быть по-настоящему счастливой. Пусть я останусь твоим воспоминанием. Этого будет вполне достаточно. Только не ненавидь меня. Я сам себя ненавижу за все, что сделал. Я люблю тебя, я отравлен тобой, и, если я сойду с ума, думая о тебе, то так мне и надо. Я заслужил.       Борис почувствовал, как нарастает ком в горле. Он так и не решился ее обнять, даже понимая, что она никогда об этом не узнает. Это было бы неправильно. Она должна была сама выбрать его. И он никогда не отнимет у нее этот выбор.       Слезы застилали его глаза, а голову снова сдавили тиски боли. Мужчина понял, что его время здесь на исходе. Так и случилось.       Когда Борис открыл глаза, перед ним вновь простирался алый туман. Но кое-что все же поменялось. В паре метров от него прямо на поверхности водной глади стоял массивный дубовый стол с двумя стульями у его противоположенных концов. На столе возвышались два серебряных кубка, наполненных, как ему показалось, красным вином. Борис подошел к столу и сел на один из стульев. К бокалу он не притронулся.       - Если существует хоть единственный шанс, что мы сможем еще раз встретиться, - голос Бориса слегка дрожал, а по щекам все еще бежали дорожки из слез. – То я найду способ, любой ценой. Или буду страдать здесь до скончания веков, а это, должно быть, невыносимо долго, ведь у тебя обязательно получится спасти этот мир от погибели.       Борис спрятал на мгновение лицо в раскрытых ладонях, а затем откинулся на стуле и уставился в багровую бесконечность тумана. Если жадность – это порок, то он готов миллионы раз становиться грешником, лишь бы заполучить свой крохотный шанс на незаслуженное чудо, а затем вечность искупать свои грехи, только бы эта вечность была рядом с ней.