Когда лето кончилось

Я когда-то верил в старую, почти утешительную ложь — что время лечит. Что достаточно прожить ещё одну зиму, ещё одно лето, и раны перестанут ныть, станут тонким, почти незаметным шрамом. Но это не так. Время не лечит. Оно приводит к равнодушию. Оно убивает всё, что мы так любим. Сначала я даже не заметил, как это случилось. Мы писали друг другу письма — редкие, неровные, иногда с пропусками на месяцы. Я перечитывал их, будто выискивая в строчках старые интонации, твой почерк пах тем самым августом, но каждое письмо всё меньше походило на тебя. Слова были вежливые, как у старых друзей, которые когда-то делили всё, а теперь встречаются на конференциях и рассказывают друг другу про погоду. Я откладывал ответы, не потому что не хотел, а потому что не знал, что сказать, чтобы это не звучало фальшиво. Я помню ту первую встречу. Не в смысле знакомства — то утро в Бра, когда мы увиделись после многих лет. Я шёл по улице, не думая ни о чём, и вдруг — ты. На другой стороне, в сером пальто, которое тебе, честно говоря, шло хуже, чем рубашки того лета. Вокруг было много людей, но ты почему-то заметил меня сразу. И улыбнулся. Не так, как тогда, когда мы были молоды и каждое утро казалось началом чего-то важного. Нет. Это была улыбка вежливости, лёгкая, почти скользящая, чтобы я не подумал, будто ты рад. Я кивнул. Мы подошли друг к другу, обменялись парой фраз — я до сих пор помню, как мы оба говорили о делах, о работе, как будто боялись произнести хоть одно слово о прошлом. Было неловко. Было пусто. И, что хуже всего, мне это было… нормально. Я не испытывал ни боли, ни восторга. Лишь странное, тяжёлое понимание: мы оба давно перестали принадлежать даже своим воспоминаниям. Когда я вернулся домой в тот вечер, я вдруг вспомнил тебя на ступеньках в Италии. Ты сидел с книгой, босиком, и что-то ел — кажется, абрикос. Я тогда подумал, что ты впитал в себя весь свет того дня, и что если подойду ближе, то почувствую на коже запах солнца. И подошёл. И сел рядом. И мы молчали, потому что ни одно слово не могло быть важнее этого молчания. Воспоминания приходят теперь не целыми картинами, а обрывками. Как в плохом сновидении: звук мопеда за окном в жаркий полдень. Вкус персика, который я держал слишком долго, и он стал тёплым в руке. Как ты вытирал волосы полотенцем после купания, не замечая, что я смотрю. Наши прогулки по вечернему городу, когда мостовая ещё хранила дневное тепло, и я нарочно шёл чуть ближе, чтобы случайно коснуться твоей руки. Когда я думаю об этом, я понимаю, что тогда мы не знали, как мало времени у нас есть. И, наверное, хорошо, что не знали. Лето закончилось, и мы пообещали писать друг другу. Мы и писали. Но время сделало своё: каждое письмо становилось холоднее предыдущего. Каждый раз, когда я садился за стол с чистым листом, я ловил себя на том, что хочу рассказать тебе о чём-то важном, но это важное уже не имело смысла без тебя рядом. И всё же, иногда я возвращаюсь мыслями в тот дом у моря, в наш сад, в бесконечные дни, когда казалось, что мы вечно будем ходить по этим дорожкам, слушать цикад, спорить о музыке, засыпать под открытым окном. Я могу вспомнить твои руки, твоё дыхание, то, как ты засыпал на моём плече, даже если это было всего пару раз. Но эти воспоминания уже не болят. И, может быть, это самое страшное. Потому что боль — это тоже форма любви. Она доказывает, что ты всё ещё держишь в себе кого-то. А равнодушие — это пустота. Оно стирает даже саму память о том, каким был твой голос. И однажды ты ловишь себя на том, что не можешь вспомнить цвет глаз того, кого когда-то любил больше всего на свете. Время не лечит. Оно приводит к равнодушию. Оно убивает всё, что мы так любим. И, наверное, именно поэтому я больше не жду твоих писем.