We'd Rather Be Six Feet Under

Воздух в веренице подвальных коридоров полицейского участка уже давно был отравлен смертью. Запах какой-то канализационной мерзости въедается в лёгкие так, что охота их выкашлять к чёртовой матери. Где-то в глубине хрипит очередной ходячий труп, шаркает ногами по грязному бетону и время от времени гулко стонет. Редкий, замедляющийся стук капель воды или — кто знает — крови насмешливо отсчитывает, сколько тебе осталось. Ада останавливается. Леон замечает — конечно, он всегда всё замечает — и замирает чуть впереди, оборачиваясь. Лампы мигают над головой, и каждая их вспышка освещает ошмётки плоти на полу, бесчисленные следы разрушений и разбросанные документы, которым только и суждено, что сгореть в огне. В моменты темноты лицо Леона озаряет острый свет её фонарика, который, скользя по его лицу, заставляет выглядеть ещё более усталыми и измученным, делая черты более взрослыми, чем они есть на самом деле. Кеннеди щурится от света — то, как морщится его лицо, выглядит даже мило. Она всматривается. И её чувства, которые она так старательно хоронила под слоями лжи и профессионализма, рвут останки её души на части. Она вдруг замечает в нём то, что раньше не видела. Или не хотела видеть. При ближайшем рассмотрении в нём не оказывается той простоты, которой она его наделяла поначалу. Нет того наивного восторга новичка, которому только-только выдали значок и сказали: «Теперь ты полицейский» — и он уже ощущает себя героем, хотя ничего даже и не сделал. И почти нет того щенячьего интереса к женщине вроде неё, который она привыкла видеть в глазах таких, как он. Да, он молод, неопытен, но… В его взгляде отражается что-то большее. Боль, которую он ещё не понял, но прожил за одну эту нескончаемую ночь. Растерянность, которую он не признаёт и никогда не признает — только затолкает в самые потаённые уголки сознания, где она будет гнить годами. И хрупкость — такая пронзительная, что ей до смерти хочется быть жестокой. Разбить её вдребезги, чтобы не мучиться от собственной слабости, которую она вызывает в ней. Он такой настоящий, такой живой. Она переводит взгляд ниже. Порез на шее, где коготь лизуна лишь мазнул, так и не добравшись, к счастью, до мышц. Повезло. Порванная кромка рубашки с потемневшей корочкой крови. И бело-алая повязка на плече — там, где прошла пуля, когда он закрыл её собой от выстрела. Тогда она удивилась: почему? Зачем прикрывать незнакомку? Что за глупость? Она до сих пор не нашла на это ответ. Единственное, что она понимает — это заставляет её мёртвое, натренированное на предательство сердце биться чаще. С такой силой, словно оно хочет ей что-то сказать, достучаться. Но она мастерски загоняет это вглубь, заглушает и игнорирует. В этом она профессионал. Уже давно. Её нога всё ещё ноет — рана даёт о себе знать жгучей, пульсирующей болью, которая разливается огнём с каждым шагом. Он так осторожно обрабатывал её своими сильными дрожащими от сосредоточенности руками, что на миг она даже замечталась. Она уже и не помнила, когда о ней заботились в последний раз, когда за неё переживали. Дурак. Ты ведь ничего не знаешь… Кеннеди ещё не знает, что сломается. Что однажды будет стоять на коленях с окровавленными руками, не понимая, как всё докатилось до этого. Но это случится. С такими, как он, всегда случается. Это случилось когда-то и с ней. И сломало её. Он наконец разрушает тишину между ними. — Что? — спрашивает тихо со своей, по всей видимости, фирменной, чуть смущенной улыбкой с точно выверенным градусом нахальства, который, как хорошая специя, лишь добавляет вкус. Даже после всего, что они видели этой ночью, он всё ещё может улыбаться ей. Чёрт. Это так… бесстыдно трогательно? Вонг моргает. Привычная циничная маска не успевает вернуться — она знает это, но ничего сделать не может. Только надеяться, что он не заметил. А он наверняка заметил, он явно не дурак, пусть и пытается казаться простаком. — Ничего. Просто… выглядишь хуже, чем час назад, — пытается она взять себя в руки. Он смеётся. Хрипло, устало, но так светло. — А ты мастер комплиментов. Она отводит взгляд, но поздно: маска уже пошла огромной уродливой трещиной по идеально отполированной поверхности. Она хочет пройти мимо. Просто пройти — к лестнице, к подземке, к поезду, который увезёт её к окончанию миссии, и от него. Но ноги не двигаются. А взгляд — взгляд Ады Вонг, одной из самых изворотливых и безжалостных шпионок своего поколения — цепляется за его лицо, за эти дурацкие ямочки на щеках и блеск в лазурных глазах как за спасательный круг. Будто он её последняя надежда на человечность в этом мире. И он смотрит на неё. Слишком долго. Слишком прямо. И слишком… по-настоящему. Так трепетно. С этой его незамутнённой верой в людей. И в её голове взрывается снаряд, разворачивается целая война, где маршем командует один особенно яростный гневливый на неё же саму голос, кричащий, что она должна его оттолкнуть. Приказывающий. Сделать что угодно, сказать любую колкость, какую она только сможет придумать, лишь бы надеть испорченную коррозией от этой его чёртовой чистоты броню обратно. Но он смотрит. А её язык просто немеет. — Ты всегда так… смотришь на женщин, которые спасли тебе жизнь? — выдавливает она. Он просто пожимает плечами, даже не обращает внимание на вялую попытку задеть. Движение наверняка отзывается болью в раненом плече, но он почти не морщится. За последние сутки он уже успел свыкнуться с болью. — Только если они чертовски красивы. Ада моргает. Тишина, возникшая после его ответа, давит на неё как тектоническая плита, вжимая в землю на шесть футов вниз. Тишина надрывная, стреляющая прямо в грудь болезненнее крупного калибра. Ада разворачивается, идёт было вперёд, но, сделав шаг, останавливается. И возвращается, будто ноги не слушают сигналы мозга. Или это мозг предательски посылает неверные запросы? Она не знает. Лишь идёт обратно к нему, движимая своими дурацкими эмоциями, которые так не вовремя берут над ней верх. И, прежде чем логика, страх или голос здравого смысла могут вмешаться — целует его. Он замирает. Она чувствует его растерянный взгляд на своём лице и тут же отшатывается, осознавая всю тяжесть своих действий. Сразу отворачивается к стене. Делает вид, что проверяет пистолет. Старается выглядеть невозмутимо, но сырая уязвимость уже обнажилась. Пытается дышать. Напряженно держит плечи в одном положении, незаметно для него пытаясь выровнять дыхание, но эхо коридора предательски разносит её тяжелые вдохи и выдохи. В груди всё ещё тяжёлый камень, тянущий её на самое дно. А на губах его вкус — немного крови, немного адреналина, немного жизни. Даже скорее слишком много жизни. — Ада? — в том как он произносит её имя столько чувств, столько искренности, что ей отчаянно хочется плакать. Его голос тише, чем обычно, и ниже. Без бравады. Без попыток разрядить обстановку шуткой. И это так страшно, что ей хочется съёжиться от ощущения разливающегося в мёртвом сердце тепла. Не смей. Не смей быть таким. Не смей смотреть на меня как на кого-то, кого можно спасти. Я не героиня твоей истории. — Забудь, — тихо и коротко произносит она тоном, не терпящим возражений. — Это была ошибка. Он делает шаг ближе и протягивает к ней руку, но замирает в паре сантиметров от её плеча. — Не выглядело как ошибка. — Потому что ты ещё не научился видеть ошибки. Ты только учишься выживать в аду. Она сжимает руки в кулаки. Пальцы едва заметно дрожат, вторя внутреннему трепету от подавляемых желаний и эмоций. Он не отвечает. Только смотрит, а его рука нерешительно опадает. И этот взгляд невыносим. Она чувствует его спиной — он буквально пригвоздил её им к земле. Она забывает как двигаться, как говорить. И никак не может вспомнить: а смотрел ли на неё вообще кто-нибудь так хоть раз в жизни? — Я не могу… — почти шепчет. Она обрывает фразу, чувствуя, как в груди поднимается злость. Не на него. На себя. На то, что она вообще всё ещё чувствует. — Почему? — наконец спрашивает Леон. Потому что всё, к чему я прикасаюсь, умирает. Потому что я лгу тебе каждую секунду. Потому что через час я исчезну, а ты будешь вспоминать обо мне, как о самой большой ошибке в своей жизни. Она вздыхает, устав от самой себя, и оборачивается жёстко чеканя: — Потому что это не кино. И я не та женщина, которую спасают. Он не спорит, не бросается переубеждать. Просто стоит рядом. И смотрит на неё этим своим несогласным, поддерживающим взглядом, который обволакивает как тёплое одеяло и так пугает её. Он шагает к ней, полностью сокращая расстояние между ними. И её накрывает. А ведь когда-то у неё было другое имя. Другая жизнь. Другие глаза, полные не расчёта, а желания помочь. Когда-то она верила, что правда важнее выживания. Что доверие — не слабость, не разменная монета, не что-то, что можно выгодно продать, чтобы получить желаемое. Что «миссия» и «совесть» могут идти бок о бок, не конфликтуя. Тогда она не знала, как пахнет предательство, и как ощущается на ладонях кровь невинных. Тогда её руки дрожали после первого убийства от осознания, что она переступила черту и пути назад больше нет. Теперь её руки дрожат только если начать чувствовать. Она ведь была когда-то, как он: глупая до идиотизма, упрямая и слепо верящая, что всё в мире должно быть по справедливости. Но потом случился Гонконг — горящий город, где дым заслонял солнце. Где был агент с добрыми глазами, которого она не успела предупредить об опасности. Была сделка, где жизни сотен разменивались на миллиграммы информации. И была цена, которую ей пришлось заплатить за выживание. И вот она сейчас: сложенная из лжи, цинизма и расчета. С трещинами, из которых предательски сочится вопящая слабость и смиренная боль. Живая — но не живущая. А перед ней он — чёртов Леон Скотт Кеннеди. Ещё не познавший всех граней этой жизни и потому ужасно опасный, напоминающий, какой она была, и какой больше никогда не сможет стать. Она видит, как он пытается не приближаться. Как уважает её границы. Как верит в каждое её слово. Дурак. Такие, как ты, не выживают в моём мире. Именно поэтому я никогда не должна была приближаться. Никогда не должна была позволять себе… И она чувствует, как внутри что-то ломается. Звонко разбивается на тысячи осколков. Вся её выживальческая непоколебимость, прагматичный расчет и ясное хладнокровие крошатся, как утренний лёд под подошвой ботинка. Пустота под рёбрами давит, и её так хочется заполнить. Всем этим светом, что она видит в его глазах, что слепит её, как фары автомобиля выскочившую на трассу лань. Боль сжирает её изнутри, впиваясь острыми клыками в наигранную силу, когда она понимает, что не может отказаться от своих желаний. От своих мыслей о нём. От этого безумного, саморазрушительного влечения к человеку, которого она обречена предать. Если бы она могла — она бы заплакала. Но слёзы — это привилегия тех, кто не продал душу за деньги. Она подходит к нему, так близко, что это обжигает, и шепчет, не глядя в глаза: — Когда ты так смотришь на меня… ты видишь женщину, которой я когда-то была, — её тихий голос царапает глотку ей самой. Она подавляет инстинктивный импульс сглотнуть — не имеет права показать ни мгновения слабости. Не перед ним. И стискивает зубы, до скрежета сжимая челюсть, прежде чем продолжает говорить спустя долгую, тягучую паузу: — Я тебя прошу… Не смотри на меня так. Я этого не заслуживаю. Он ничего не отвечает. Лишь качает головой, сжимая губы в недовольную и упрямую тонкую полоску. И просто наклоняется к ней. Целует. Глубоко. Говоря действием всё то, что не знает, как выразить словами. И они проваливаются под лёд и тонут. Её руки бережно ложатся ему на грудь, стараясь не тревожить рану на плече. Леон такой мягкий, такой тёплый под её пальцами. Его дыхание сбивается, а лихорадочно бьющееся сердце она, кажется, может потрогать сквозь его рёбра. Он осторожно касается её талии, боясь разрушить момент, понимая, что это может быть единственный раз. Встаёт вплотную к ней, но щадит её раненую ногу, не прижимаясь к ней излишне. Их губы встречаются снова и снова, и с каждым движением всё труднее остановиться. Поцелуи становятся жарче, пропитываются безысходностью и кратким запретным наслаждением. Забываясь, она скользит рукой по его плечу — там, где повязка. Он вздрагивает, но не отстраняется. Просто притягивает её ещё ближе, словно боится, что она исчезнет. А она и исчезнет. Обязательно исчезнет. Но не сейчас. Сейчас ей хочется забыться. Хотя бы на одно мгновение. Потеряться в чем-то настоящем, в мягком моменте такой редкой и простой человеческой близости. Стены вокруг них перестают давить. Даже запах гари и металла отступает, заглушённый чем-то большим. Где-то в глубине здания что-то с грохотом падает, напоминая им, где они находятся, но в моменте это кажется далёким и нереальным. А реальное — оно здесь, сейчас. Он и она. Эти украденные секунды тепла, которые она будет хранить под всеми слоями расчёта и обмана в своём, оказывается, всё ещё бьющемся живом сердце. Как напоминание о том, что она всё ещё способна чувствовать. Потом, в бесконечных самолётах и гостиничных номерах, она будет помнить не миссию, не приказы, не цели. Она будет помнить жар его рук на своей талии и вкус надежды на губах.