Ты бы смогла меня судить?

Нежно-розовые волосы обрамляли голову девушки. Хотя вернее было бы сказать — их останки. Пламя захлёстывало пространство. Алые язычки сверкали, вздымались вверх, растворялись, превращаясь в густой, удушающий дым. Припадали к земле, но всё же не могли упасть ниже состояния Мизи. Повстанцы кричали, вопили во всё горло. Она? Нет. Год, два… день, три… Иногда она, словно язычки огня, поднималась вверх, жадно глотала воздух и прижимала побитые костяшки ладоней к груди. А временами падала на пол, который когда-то был прохладным, а теперь плавился, рассыпаясь в пепел. Она выла. Долго и протяжно, не умолкая, позволяя земле принять в себя всю боль, отчаяние, все разбитые вдребезги мечты, все бездарные попытки спасти давно утраченное. Горе многочисленных утрат беспощадно прибивало пламя к стенам своим гулом. Этот гул рвал и само сердце Мизи, как и раньше, по кусочку отгрызал кровоточащие сосуды, ежедневно напоминал о тех роковых ошибках, которые она неоднократно совершала. Этот гул был единственным, что осталось в жизни девушки. И хоть он причинял невыносимую боль, она всё равно хранила его — бережно, в уголках потрескавшейся души, сквозь чьи трещины он вытекал. Вытекал в судорожное трясение всего тела, вытекал в бессонные ночи, в долбящие голову мысли. Он заполнял каждый сантиметр тела и, скорее всего, стал частью её ДНК. Ведь она знала: во всём виновата сама. Пыталась смотреть на мир глазами, которые показывали «правду». Видеть мир, в котором она — монстр. Жестокий и беспощадный, утопающий в собственной ненависти, любви и саморефлексии. Мизи стала ведьмой ещё до того, как её прозвали таковой. Ещё тогда, когда вышла на сцену и поняла, что пути назад нет. Ведь тропинка, по которой она могла бы уйти, слишком узкая для двоих. А значит, слишком узкая и для неё одной. Но для тебя она ещё уже, не так ли? Прошу, скажи: ведь для тебя она была такой же удушающе маленькой, пропитанной кислотно-алыми розами горевания? Лишь из-за них Мизи не возражала, когда ты ступила на иную тропу. Всё такую же узкую, но до боли короткую. Тогда ты в очередной раз вцепила свой взор в квадратную проекцию. Мизи не разделяла твоего увлечения телепередачами. В детские годы она и сама неоднократно просматривала на телевизоре Alien Stage. И хоть тогда шоу стало спасением, крючком к глотку искусственного, но всё же кислорода, стало надеждой, ярким созвездием счастья, что тускнеет в конце, — после поселения в Анакт Гарден девушка стала отдавать предпочтение коротать время другими способами. Ты же не смотрела ради развлечения. Наблюдать за очередной подстреленной человеческой тушей было для тебя словно напоминанием. Грубым, твёрдым звоном, что гласил: «С этим скоро столкнёшься ты». Да, ты. Ты всегда была готова принять предательскую пулю проигрыша в свою шею. Всегда готовилась закрыть Мизи, спрятать от смерти, обмануть хоть саму судьбу. Ты всегда молчала об этом, но Мизи знала. И точно так же молчала. Поначалу это было неважно: незначительный мах рукой, тяжёлый, нудный вздох — это было знаком того, что она сильна, что легко смириться со смертью других форм жизни. Точно так же, как её хозяева могли смириться со смертельными повреждениями на хрупком теле Мизи. Она была готова всхлипнуть, глядя на твой труп, и пойти дальше — по широкой, просторной тропе, но всё так же одной. Поначалу это было нужно, чтобы не показаться крошечной, ничего не стоящей слабачкой. Но с каждым днём уходить, видя, как ты готовишься к смерти, становилось тяжелее. Колени дрожали, а губы сжимались, но всё же Мизи шатко отдалялась. Отдалялась. Уходила далеко, бежала, подхватывала ручьи слёз, бежала, не останавливаясь. Не зная куда — главное, чтобы подальше. Беги, просто беги… беги, чтобы выжить, беги, чтобы справиться. Беги. А теперь — она побежала вперёд. Босые ноги отстукивали глухие, тяжёлые шаги. На щеках всё так же были слёзы, что не успели засохнуть. Вокруг твоей шеи сомкнулись тонкие руки, крепко сжимая, чуть ли не до удушья. Но губы Мизи всё так же нежно коснулись твоей щеки, издав длительный «чмок». Её лицо перекосила гримаса: щёки раскраснелись от рыданий, губы дрожали, а глаза жмурились настолько сильно, будто она пыталась спасти их от выпадения. Такое же выражение лица когда-то было у тебя — в такой же искусственный вечер, среди таких же искусственных людей. Единственное живое и неподдельное тогда — страх, душераздирающий ужас. Он читался в каждой морщинке, куда затекали солёные капли. Вспотевшие ладони вцепились в запястье Мизи до синяков, даже пальцы на ногах всё сильнее хватались за землю, спасаясь от падения. Пропасть тянула вниз, всё шептала на ухо приглашения. Но выражение на твоём лице не шептало, а неистово вопило, тянуло всё дальше и дальше вверх, пока Мизи не выползла из лап обрыва. Она никак не планировала погибать на этом проекте. Не планировала отдавать победу или мешать другим отдать эту победу самой себе. Поначалу дать тебе погибнуть было хладнокровным, устоявшимся планом. Фактом, которому никак нельзя перечить. Фактом, что с каждым днём всё сильнее сжимал сердце, беспощадно вырезая на лбу надпись «бездушный монстр». Но со временем потеря тебя стала невозможной для принятия. Она не хотела тебя отпускать, не хотела оставаться одной, не хотела, чтобы ты страдала. И всё же понимала: если выбирать между «её смертью» или «твоей смертью», немыслимые мучения испытывать ты будешь лишь в первом случае, как и жалеть о случившемся до самого конца, пока твой прах не развеют в открытом космосе. Мизи дала всему быть. Дала тебе умереть спокойно, позволила сохранить тепло на твоей душе. Позволила этой гибели случиться. Случиться, чтобы не страдать. Чтобы на твоём прелестном, зачаровывающем лице вновь не отобразилась ужасающая гримаса горя. Чтобы в твоём ангельском голосе вновь не послышался неистовый страх. Мизи считала, что сможет дальше жить в этом жестоком мире, сможет пережить потерю. Кто стал бы её за это судить? Кто назвал бы её любовь наигранной? Ты? Или сама Мизи? «Мизи — это ведьма, утонувшая в своей любви, ненависти и желании мести этому ужасному инопланетному миру. Бездушная манипуляторша, что с самого начала лишь гналась за желанием жить. Искусная актриса, что смогла осуществить свой зловещий план. Человек, что пошёл по головам, своим каблуком проколол череп самых родных людей». Человек, что наиграл панические атаки, нервные срывы и сотни бессонных ночей, проведённых в одиночестве со своим — удушающим, ломающим хрящи — горем. Наиграл истерики, рыдания, многократные попытки спасти оставшихся близких людей, ежедневно карая себя, наблюдая за стекающей кровью по тонким пальцам. Смерть — не всегда худшее. Хуже — страдания твоего любимого человека, на глазах которого ты мирно приняла пулю. Хуже — осознание, что она не сможет справиться с этим гулом эмоций. Хуже — смотреть, как она несёт этот груз годами, в конце концов став отшельником, что разбирает мясистые осколки своего сердца, тонет в крови, грязи и безграничном чувстве вины. И всё же… «Суа, смогла бы ты судить меня? Смогли бы люди, что были одарены чистой, вечно дышащей любовью, назвать моё решение эгоистичным? Смог бы кто-то, кто видел это искривившееся от ужаса лицо, преследующее меня в каждом сне — судить мой поступок?» Поступок человека, что любил, несмотря на то, что не знал, как любить.