Легенды о Древних

— …те времена, когда люди ещё жили в городах, еду доставали из холодильников и даже могли летать по небу на больших железных птицах… — Летать? — восхищённо вздыхает Джинни и мечтательно смотрит вверх, будто над ними не бревенчатый потолок, а самое что ни на есть всамделишное небо. — Ты дурак? — ворчит недовольно Сынмин. — Железо тяжёлое, как оно может летать? — А что такое «город»? — спрашивает шёпотом Хани. Укутанный с ног до головы в одеяло, уставший и простуженный, он всё равно всем собой излучает любопытство, даже если в полумраке кухни видны только его нос и блестящие глаза. — Да ну, скучно! — бурчит Минхо. — Я хочу дальше про монстров слушать! — Города — это такие места, где в высоких каменных домах жило много-много людей, — с улыбкой отвечает бабушка и заботливо поправляет на Хани одеяло. — А сколько людей там жило? Больше тысячи? — Намного больше. Очень намного… — А насколько высокими были те дома? — Старые книги говорят, что до самого неба. — А… — А про холодильники ты завтра спросишь! — не даёт задать очередной вопрос Минхо. — Да ты просто домов до неба испугался! — хихикает из своего угла Чанбин. — Представил себя на крыше такого и испугался! — И ничего я не испугался! — Испугался! — Не испугался! Я ничего не боюсь! — Ты даже на чердак забраться не можешь и на старый дуб! Крольчишка-трусишка! Маленький, испу… — Но новая дразнилка обрывается на полуслове прилетевшей ему в голову подушкой. — Ай! Кто это сделал? — Я, — спокойно отвечает Чанни-хён. — Перестань дразниться! — Да я же шутил! — Это была плохая шутка! — А подушкой кидаться зачем? — Я хотел подзатыльник дать, но ты далеко сидишь. И верни мне подушку обратно. — Сейчас я тебе её верну, ух как верну! — почти рычит Чанбин, но так и не поднимается со своего места, потому что к нему с одной стороны прижался Ёнбок, а с другой — Сынмин. Чонин думает, что это они хорошо придумали. Заранее обезвредили самого вспыльчивого из их компании. Драку бы он, конечно, не развязал, слишком добрый для этого, но шуметь мог долго, а так успокаивается почти сразу. — Так вот, — продолжает свой рассказ бабушка, когда все затихают. — В те времена, как вы знаете, мир был совсем другим — большим, шумным и опасным. И люди тоже были совсем другими. Они плодились, как комары в дождливое лето, и заполняли Землю, в попытках изменить под себя зарывались огнём и железом в самые её корни, разрушая и искажая всё на своём пути. Реки превращались в потоки чёрной зловонной жижи, на смену бескрайним зелёным лесам пришли каменные, а ночи от вечного света тысяч огней не стало вовсе. Но Земля всё ещё любила своих детей. Столетиями она пыталась до них достучаться. Только люди не слышали её голоса, даже если она кричала им об этом грохотом камнепадов и шумом ураганного ветра. И однажды рано утром Земля печально вздохнула, встряхнулась, как будто от озноба, и старый мир рухнул. Дома, что упирались своими крышами в небо, осыпались, как башенки, что лепят из песка на пляже дети, железные птицы попадали с небес, а волны в океане поднялись такие, каких моряки ещё не видывали. Многое было разрушено в тот день до основания, оборвались миллионы людских жизней… — Миллионы? — неверяще шепчет Хани. — Людей раньше было ТАК много? — Да, дорогой. Их было очень много. Намного больше, чем мы можем себе представить. — И они были сильные-сильные и умные-умные? — Сильные, умные, гордые. И глухие не ушами своими, а сердцем. Они так и не поняли, что это сама Земля от них устала. Ослеплённые горечью потерь и ненавистью, они стали обвинять в случившемся друг друга. Не оплакивали ушедших, не пытались восстановить разрушенное или построить новое — нет, люди из глубоких подвалов достали оружие, что было острее, чем меч самого сильного воина, и било дальше, чем самый лучший арбалет. И развязали Последнюю войну. Но длилась война та всего один день, ибо на закате пришли те, кого мы сейчас зовём Древними. Колоссальные создания, порождение самой Земли, сама её сущность, что обрела форму: они шли вперёд и меняли, исправляли мир вокруг себя. Объятые страхом, люди попытались их уничтожить, но огонь и металл не причиняли Древним никакого вреда… — И вовсе эти люди не были умными, — ворчит Сынмин и теснее прижимается к Чанбину. — Ага, — соглашается с ним Минхо. — Люди вообще чаще всего умом не отличаются. — Все люди разные, — продолжает рассказ бабушка. — И сейчас, и тогда. Древние это знали и забрали только тех, кто был мёртв сердцем. И таких было очень и очень много. Но не только люди исчезли в лучах заходящего солнца, но и большая часть того, что они сотворили. Опустевшие руины городов за считанные минуты таяли, как снег весной, а на их месте вырастали густые леса и зелёные луга. Бесчетное количество страшных машин, что человечество изобретало и строило столетиями, рассыпались в пыль, оседавшую на землю серым покрывалом. Почти всё, созданное руками человека, исчезало, и мир впервые за сотню лет погрузился в темноту, и те, кто остался, с удивлением взирали на ночное небо, усыпанное звёздами. Древние же растворились в лучах восходящего солнца, но не исчезли. Многие утверждают, что видели их, бродящих по Земле и охраняющих её покой от людской гордыни и жестокости. Бывает, живёт человек, что-то делает, а наутро кровать его пуста, а все вещи на месте. И тогда говорят: Древние забрали его. Рассказывают, что за морем лет тридцать назад целая деревня так пропала, но никто не знает почему. Бабушка заканчивает свой рассказ без обычного для других старейшин наставления, а Чонин вдруг понимает, что не дышит вообще, настолько ему становится страшно. О Древних обычно не говорят, как и о Старом Мире. «Не поминайте забытое, не кликайте беду!» — так отвечают взрослые на все вопросы. Сердито и обязательно шёпотом. И теперь он понимает почему. Наверно, это понимают и остальные, и потому теперь тихонечко сидят и думают о чём-то своём. — Получается, что Древние злые и страшные? И всегда-всегда наказывают людей за их плохие поступки и мысли? — вдруг спрашивает Ёнбок в полный голос, будто не боится совсем. — Ох, Ёнбоки, — отвечает бабушка. — В них нет зла. Они другие, мало похожие на нас. Мудрецы столетиями спорят о них. Разумны ли Древние? Есть ли у них чувства? Какова их природа? Как они видят людские сердца? Почему столь огромные создания не оставляют после себя никаких следов, даже самая маленькая травинка не пригнётся под их лапами? — Бабушка, — неожиданно даже для себя самого говорит Чонин. — А ты когда-нибудь видела Древних? — Никогда. А вот твой дедушка видел однажды, когда маленький был. Они с друзьями на Утёсе ночевали, и в свете полной луны он видел, как вдали, у самой линии горизонта, летел Ббокари. — Ух ты! — восхищённо шепчет Минхо. — И они выжили? — Конечно выжили, дурак! — опять ворчит Сынмин. — Он же женился потом на бабушке Чонина. Ой, простите, госпожа Ян! — Мне папа всегда говорил, что если ты увидишь Древнего, то, считай, ты труп. Они всегда предсказывают смерть. Или беду какую. — Мамочки! — пищит из одеяла Хани. — А если тебе птица на голову нагадит, ты вдруг разбогатеешь? — подключается к спору Чанбин. — Минхо, не болтай глупости! Ты ещё про то, что яблоки на ночь глядя есть нельзя, вспомни! — Это не я болтаю, это мой отец! Хочешь сказать, что он глупый? — Я не про то! — Но ты сказал, что мой отец глупый! — А у меня тут целых пять подушек, — прерывает ссору Чанни-хён. — Могу с вами поделиться. — Спасибо, нам не надо, — тут же остывает Чанбин и демонстративно прижимает к себе хихикающих Ёнбока с Сынмином. — Да, нам и так хорошо, — шепчет Минхо. — Правда, Хани? — Угу. — То-то же! — расплывается в довольной улыбке Чанни-хён. — Днём ссориться будете, договорились? Естественно, все кивают головами, как игрушки-болванчики — дураков в их компании нет, — и замолкают. Комната погружается в тишину, только огонь шуршит в печи да цикады где-то вдалеке поют о чём-то своём. Бабушка поднимается с места и достаёт из шкафа коробку с печеньками. — Вот что я вам скажу, мои дорогие. Древних не надо бояться, — говорит она через некоторое время. — Они не боги и не демоны, но духи Земли, её суть и воля, что обрели форму и сознание. В них нет зла и стремления причинить вред людям. И байкам, что рассказывают приезжие торговцы, тоже верить не стоит. Большая их часть — это выдумки. Люди сочиняют всякое, чтоб дети в лес не убегали или чтоб продать доверчивым селянам какой-нибудь бесполезный амулет. Как я уже сказала, они хранители, им нет нужды вредить людям просто так или выпрашивать себе подношения и молитвы. — А сколько их всего? — спрашивает Хёнджин. — Какие они? Расскажите! А то вдруг я встречу одного из них, но это будет не он, а кит. — Хорошо, — соглашается бабушка и достаёт откуда-то из-за шкафа что-то, завёрнутое в мешковину. — И расскажу, и покажу, только вы своим родителям ни слова! Все собираются вокруг стола и замирают в ожидании. Внутри пыльного куска ткани обнаруживается книга, очень старая и на вид, и на запах, с пожелтевшими страницами и местами выцветшими буквами; кое-где зловеще темнеют подозрительные пятна, но картинки хорошо сохранились. Удивительно, но Древние, нарисованные тут чьей-то иногда дрожавшей рукой, не вызывают ни капли страха. — Вот это Фоксини, — раскрывает бабушка книгу на первой странице. — Он самый маленький из всех, младшенький. Тут написано, что на кончиках его ушей и на хвосте всегда горит бледно-голубое пламя. Люди болтают, что он вызывает пожары. — Да, я знаю! — буквально подскакивает на месте Хани. — Я даже песню однажды подслушал в таверне: «По пеплу бродит белый Лис, его ты бойся и молись…» — Ты был в таверне без меня? — возмущается Джинни. — Да нам с Минхо надо было на спор бутылку соджу стащить для старших, а ты болел тогда… Джинни хочет обидеться, но вовремя замечает потянувшегося за подушкой Чанни-хёна. — Фокси — само пламя, огненный дух, и он действительно способен вызвать пожары, но не делает этого, — тем временем продолжает бабушка. — Он, наоборот, их тушит. Вот откуда эта песня. Лис бродит по пеплу не потому, что что-то сжёг, а потому, что остановил огонь. В самый старых книгах написано, что Фокси способен зажечь в людских сердцах надежду. Правда, он немного неуклюж, иногда в лапах путается и что-то ломает, а ещё, по слухам, всем, кто ругался на лисёнка, потом не очень везло. Старшие братья его защищают. — Прямо как мы защищаем Чонина! — расплывается в довольной улыбке Чанни-хён и прижимает его к себе. — А почему лисиц на картинке две? Кто вторая, которая маленькая? — опять задаёт вопрос Сынмин. — Это тоже Фокси. Люди часто забывают, что Древние могут менять своё обличье. Сложно надеяться на что-то хорошее, когда на тебя идёт гигантская огненная лиса, а вот если под руку ластится пушистый комочек, дышать становится чуточку легче, согласитесь? — А это кто? — спрашивает Чанбин, когда бабушка переворачивает страницу. — Это Ббокари. Глядите, у него тоже две формы. — Красивый какой. На солнышко похож! Ну, когда маленький. — Да, он будто само воплощение солнечного тепла и света. И потому люди в своём невежестве винят его в засухе, жаре и неурожае, забывая, что без солнца не будет и самой жизни. Он — это свет во мраке, помогает найти дорогу домой и исцеляет раненые сердца. И очень любит детей. Бывает, ребёнок грустит или ему страшно, но вдруг появляется солнечный зайчик, начинает скакать туда-сюда — и вот уже малыш радуется. А вот тех, кто причиняет детям боль, Ббокари может и сжечь. — То есть, если папа меня наказывает, и мне обидно, Ббокари… — шепчет взволнованно Чонин. — Нет, милый. Ббокари не глупый. Он справедливый, и твоему папе ничего не грозит. Но в мире иногда есть злые люди, которым нравится видеть детские слёзы. Вот они чаще всего и превращаются в горстки пепла. Нельзя безнаказанно причинять боль. Она обязательно вернётся к тебе, так или иначе. На следующем развороте книги изображён волк. Большой и будто бы сотканный из тумана, с огромными глазами, что даже будучи нарисованными смотрят тебе в душу. — Это Вульфчан. Самый старший из Древних. Именно он заглянул во время Последней войны в сердца людей и вынес им приговор. «Волк, окутанный святящейся тьмой», так здесь написано. Он — дух порядка и справедливости, судья, честный и неподкупный. Многие втайне верят, что именно его стоит просить о помощи, если тебя оклеветали. — Чанни-хён, тебя что, в честь него назвали? — пищит Хани. — Не знаю. Папа никогда не говорил мне об этом. Чонин видит, как озадачены и растеряны его друзья этим странным совпадением, а его бабушка… хитро улыбается, не вмешиваясь в их обсуждение, будто ей что-то известно, но она не собирается никому ничего рассказывать. Она всегда так делает, когда хочет, чтоб они сами нашли ответ. Осталось только задать правильный вопрос. Четвёртый Древний не кажется опасным даже в своей гигантской форме. — Это Хан Квокка, — называет его имя бабушка. — Ой, прям как я! Меня тоже Хан зовут! — почти вскрикивает Хани и буквально утыкается носом в книгу. — Тебя зовут Джисон. Хан — твоя фамилия, балда! — хихикает Минхо и тыкает пальцем в рисунок. — Это хомяк? Или белка? Или кто? Он вообще есть на самом деле? — Никто не знает, что это за зверь такой и откуда он родом. Может, и не существует его вовсе. Или живёт он где-то далеко за морем. — Он хоть и Древний, но кажется совсем безобидным, — говорит Ёнбок. — «От поступи его сотрясалась земля, и горы дрожали, как деревья на ветру. Один прыжок равнялся десятку километров, и не было на его пути преград, но колоссальная форма будто бы чужда этому Древнему, ибо крайне редко видели её. Ему больше по нраву малая форма, ибо озорство — это сама суть этого Древнего, но редко открывается он с этой стороны людям…», — почти нараспев рассказывает бабушка, и эти слова настолько не сочетаются с теми обрывками информации о подлой и мстительной сущности Квокки, что любопытные дети успевали услышать из разговоров взрослых, что в голове не укладывается. — Он мне нравится! — выносит вердикт Хани. — Наверно, с ним не соскучишься! — Такой же проныра, как и ты, — опять ворчит Сынмин. — Не дай Древние, вы с ним сойдётесь! Мы тогда всех ценных вещей лишимся! — Сказал главный жулик деревни… — Да, Джисон, ты совершенно прав. Квокка тот ещё проказник. Под стать тебе! — со смехом говорит бабушка, и в уголках глаз её собираются лукавые морщинки. — Дальше смотрим? Или вы устали? Конечно, никто не устал. И не хочет спать. Любопытство намного сильнее. — Это… кролик? — немного разочарованно говорит Чанбин при взгляде на новый рисунок. — Обычный кролик? — Сам ты обычный! — почему-то дуется Минхо. — Где ты видел прозрачных кроликов такого размера? Мне кажется, что он самый грозный из них. И самый трудолюбивый! Я же прав? — Ох, Минхо-я, тут ты ошибаешься. Либит, так зовут этого Древнего, самый ленивый из всех своих братьев. В самой старой книге о Последней войне, что мне довелось прочитать однажды, говорилось, что в день тот Либит так и не сдвинулся с того места, на котором появился. Он улёгся на горы Собэк, как на самую удобную в мире постель, и будто бы уснул, и дыхание его белым густым туманом заполнило землю, очищая её от всего чуждого. После подул сильный ветер, туман тот развеялся, а воздух наполнился запахом морского ветра. С тех самых пор Либита никто больше не видел. Чонин хочет спросить, откуда и зачем тогда в этой книге нарисован белый кролик, и почему у этого зверька такое странное выражение на мордочке, но не успевает, потому что бабушка переворачивает страницу, и по кухне разносится удивлённый вздох. Этот Древний очень необычен. Он вроде бы тоже кролик, но какой-то странный, и с пятачком, как у поросёнка. А ещё он будто бы намного больше своих собратьев. Очень грозно выглядит. — Это Двэкки. Защитник. Самый сильный и самый шумный из Древних. Те, кто видел его, рассказывают, что уши его цепляются за облака, а всю страну нашу он может пересечь за десять шагов. Если вдруг вы слышите внезапный гром — это значит, что Двэкки очень и очень голоден. — А что он ест? — дрожащим голосом спрашивает Хани. — Маленьких непослушных мальчишек! — отвечает Минхо и заливисто смеётся над испуганным взглядом лучшего друга. — Ты нормальный? — говорит Сынмин и бьёт Минхо по голове отобранной у Чанни-хёна подушкой. — Хани и так нервничает, зачем ты его ещё больше пугаешь? Вот услышит Двэкки его жалобы да как придёт, как даст тебе по ушам за такое поведение! — Сынмин, не будь занудой! — А ты, хён, не будь придурком! — Вот именно, я тебе хён, прояви уважение! — Да из тебя хён, как из меня… — Есть хочу, — неожиданно для всех рычит на всю кухню Чанбин. Все тут же на него набрасываются с возмущениями, и за столом воцаряется хаос, даже Хани выпутывается из своего одеяльного кокона и почему-то вступает в спор с Хёнджином. Двэкки — это кролик или всё-таки свинка? Или свинолик? Или, может, хрюнозай? И на какую часть он кролик, а на какую хрюшка? Чонину кажется, что хрюнозай звучит интереснее, и Двэкки по большей части кролик, от свинки у него только очаровательный пятачок. А бабушка всё-таки странная. Почему она опять не прекращает весь этот шум? Балаган, к счастью, затихает сам собой через некоторое время. Минхо даже просит у Сынмина и Хани прощения за слишком резкие слова, и все снова рассаживаются по своим местам. — Это Паппим. Кто-то называет его Псом войны, потому что впервые он появился как раз именно там, где шло самое страшное сражение, другие — Духом Вражды. «Если виден на горизонте в лучах закатных силуэт пса, что выше гор любых, то, значит, быть в местах тех раздору и войне». Так вещают наши старейшины на своих собраниях. Врут, конечно. Паппим не начинает войны и ссоры, но появляются там, где они вот-вот могут начаться. Иной раз это помогает: люди пугаются, останавливаются и через пару минут уже вместе идут в таверну, где за кружкой пива пытаются понять, а чего это они вообще друг на друга с вилами пошли. Но, к сожалению, не всегда… — А почему? — спрашивает Чанни-хён. — Древние ведь не сказка и не миф, они реально появляются то тут, то там. Почему люди продолжают совершать одни и те же ошибки, даже зная, что за это можно, ну, умереть? — Хороший вопрос, но прежде, чем я на него отвечу, позволь спросить: а почему в прошлом месяце ты и твоя банда юных искателей приключений отправились посреди ночи в Старый лес? — Мы хотели найти Синий цветок… — Который светится в темноте, а чай из его лепестков делает тебя сильным и ловким? — Да… — А вы знали, что ещё никому этого не удалось? Ни таким же мальчишкам, как вы, ни опытным охотникам и следопытам? — Из-за Полночных танцев Серебряных Волков… — Почему же вы тогда решили, что справитесь? — Мы подготовились! Ёнбокки с Сынмином даже зелье сварили, чтоб наш запах спрятать, и мы тренировались бесшумно ходить по лесу, и у нас был план! — И чем закончился ваш план? Прошмыгнуть незаметно туда-обратно? Да? И чем всё закончилось? — Волки загнали нас на дерево… — …на котором вы просидели всю ночь, замёрзли, все руки себе о кору ободрали, а под утро вас атаковали комары. Ах, да, совсем забыла! Чанбину же ещё едва ногу не отгрызли, когда он последним на дерево залезал, а Хёнджинни умудрился найти в темноте осиное гнездо и получить не менее десяти укусов, чуть не упасть в пасти радостно повизгивавших внизу волков и почти не отдать Духам душу от осиного яда… Я до сих пор не понимаю, как вы умудрились выжить в ту ночь. И на следующий день, когда ваши отцы всыпали вам хорошенько за ваши геройства. А Синий цветок вы даже и не увидели… — Я, мы… — пытается оправдаться Чанни-хён и не находит слов. — Вы знали истории тех, кто пытался это сделать до вас. В одиночку и вот такими отрядами, старые и молодые, мужчины, женщины, местные и приезжие. Те, кому повезло, как вам, выживали на деревьях и скалах, и хорошо, что таких большинство! Но были и те, кто не возвращался, а потом охотники находили их истерзанные останки. И никто, я повторюсь, никто и никогда, кроме Пак Ынхана, что однажды вытащил это чудо из Леса, даже не видел Синего цветка. Сто с лишним лет каждый год повторяется одно и то же, а всё почему? Потому что люди не учатся на чужих ошибках. Только на своих, да и то не всегда. Уж сколько раз я ваши наказанные после очередной провальной авантюры попки своей мазью мазала, а? Чанни-хён ничего не говорит в этот раз, только краснеет уже даже не ушами, а всем собой. Чонину вообще кажется, что будь у него волчьи ушки, он прижал бы их к голове от стыда и, возможно, виновато скулил. Остальные выглядят ничуть не лучше, им явно очень совестно сейчас. И попа вдруг начинает побаливать: родители тогда здорово их всех, кроме полуживого Хёнджина, наказали, даже Чанбину с погрызенной ногой досталось. — Ну, чего приуныли, а? — вдруг улыбается бабушка и треплет насупившегося Сынмина по голове. — Мы больше никогда… — бурчит себе под нос тот. — Вот честно! — Вы ещё не раз куда-нибудь вляпаетесь, и старейшина Пак скорбным голосом опять начнёт вещать о «бродячих детях Бан Чана» и о том, что они совсем от рук отбились, а мне придётся опять варить целый котёл целебной мази. Ингредиенты для которой, кстати, почти закончились, и потому завтра утром мы с вами идём в лес, а пока не хотите посмотреть на последнего Древнего? Все согласно кивают головами и выглядят сейчас так, будто они самые послушные дети на свете. Бабушка усмехается и переворачивает последнюю страницу. — Это Джинирет. Творец и художник. Все волшебные существа и растения — его лап дело. Когда его братья очищали мир от всего неправильного и исцеляли Землю, он творил новое. Те же Серебряные Волки, Синие цветы и Небесные киты созданы им. И людей магией наделил именно он. И камни, и разные источники по всей стране. — А зачем он дал магию людям? Они же могут её для зла использовать! — задаёт логичный вопрос Ёнбок. — Конечно могут. И используют, а потом страдают от последствий и проклинают Джинирета по углам, а он просто творец с богатой фантазией и обострённым чувством прекрасного. Бабушка дальше рассказывает об этом Древнем, а Чонин сидит и думает о том, что магические злодейства явно оскорбляют это его чувство прекрасного, раз то тут, то там слышатся истории о всяких магических злодеях, что угробили сами себя при попытке магически позлодействовать. А ещё он осторожно зажигает в ладонях маленький голубой огонёк, вспоминает такое же пламя на кончике хвоста Фокси и невольно думает, что Древний наделил его именно магией Лиса. Древний. Не Боги и Духи, как рассказывают взрослые, а именно Древний. Этой мыслью хочется поделиться с остальными, спросить, не чувствуют ли они то же самое, но бабушка вдруг захлопывает книгу и отправляет их спать. Чонину кажется, что он не сможет уснуть, слишком много у него вопросов, мыслей и чувств непонятных, целый клубок внутри, от которого в груди как будто чешется, но Чанни-хён притискивает его к себе, как подушку-обнимашку, буквально оплетает руками и ногами. От его тепла за спиной становится спокойно, и Чонин, чуть повозившись пару минут, всё же засыпает. Чтобы проснуться затемно оттого, что ему очень жарко, потому что Чанни-хён — он, вообще-то, горячий, как печка, и обнимает слишком крепко. Чонин пытается смириться с этим какое-то время, но безуспешно, ещё и то чувство, что сидело внутри вчера, возвращается. Лежать в тишине, наполненной сонным дыханием друзей и забавным похрапыванием бабушки, совсем невмоготу, и он тихонечко поднимается, находит в прихожей свой красный плащ, а затем выходит в предрассветную тьму. На улице холодно и страшно. В голову сразу лезут мысли о том, что всей деревне уже известно о их ночных посиделках, старейшины собрали народ и ведут их сюда с вилами и факелами карать за ересь. Ну или не вся, а только родители с пучком розг. Потому что говорить о Древних нельзя. Древние — это беда и лихо, неотвратимое и страшное. Только вот бабушка вчера говорила совсем другое, тоже иногда страшное, но другое. Да и родители — они тоже никогда Древних не ругали. Не разговаривали о них никогда, с шаманами в споры никогда не вступали, но Чонин своими ушами слышал, как папа ворчал на «старых мракобесов» вместе с дядюшкой Со, отцом Чанбина. А Чонину всего десять, это Чанни-хён у них почти взрослый, он, наверно, всё понял ещё вчера, а Ян Чонин тоже многое понял, но не понял ещё больше, и если в деревне правда узнают, чем они сегодня занимались… От страха трудно дышать, к глазам подступают слёзы, хочется бежать неведомо куда и что-то делать, но ноги к земле будто приросли, и ещё рассвет дурацкий пробивается из-за гор, высветляет горизонт и плывущие по небу облака, открывает всему миру, такому враждебному сейчас, и холм этот, и маленький домик бабушки на этом холме, и саму бабушку, и спящих в обнимку друзей… А потом он внезапно видит тень. Огромная, она как-то сразу накрывает и его самого, и дом, и холм, и даже часть леса, прячет, укутывает собой. Чонин поднимает взгляд, скользит им выше и дальше: по пустынному берегу, по озёрной глади, что чуть блестит в первых лучах, по синеющим вдали горам… …и видит ЕГО… ОН действительно огромный, выше самых высоких гор, ушами своими розовыми облака цепляет, и из той дали, где стоит сейчас, смотрит на такого маленького Чонина. Прям в глаза смотрит. Или в душу. И то горячее и чесучее, что с вечера сидело внутри, исчезает вместе со всеми страхами и сомнениями. Через пару минут Древний смешно так дёргает пятачком, будто учуял что-то вкусное, и растворяется в лучах восходящего солнца.