Моя грязнокровка

Ненавижу. Ненавижу эту проклятую жизнь. Грейнджер должна быть моей. Моей! Малфой вглядывается в свое отражение в зеркале, и его лицо искажается от ярости. Четыре года минуло с той роковой битвы, где Волан-де-Морт встретил свой конец от руки Поттера. Теперь этот выскочка —первый заместитель министра магии. Его рыжая сучка родила ему двух щенков, и они счастливы. Счастливы, твари! А я… Я не могу выбросить из головы чертову Грейнджер. Она вышла замуж за этого тупого Уизли. Работает в министерстве какой-то шишкой, возится со своими артефактами, пока ее рыжий муж играет в квиддич, трахая других, о чем моя девочка не догадывается, а стоило бы! Говорят, она счастлива. Но почему же я не счастлив? Ты ведь так хотела, чтобы я был счастлив, Гермиона, разве нет? Почему я страдаю? Общество ненавидит меня — бывшего Пожирателя смерти. Пусть горят в адском пламени, ебаные лицемеры! Мой отец сгнил в Азкабане — туда ему и дорога, сдох от поцелуя дементора. Мать сошла с ума, бродит по Малфой-мэнору как призрак. Она — моя последняя частичка счастья в этом прогнившем мире, хоть она уже и не та роковая женщина, которой я ее помню. Время сломило ее. Я живу здесь, гниющий в стенах родового поместья, где творились ужасные вещи. Пью без остановки, теряюсь в алкогольном тумане. Провожу время с Ноттом и Забини, врываясь в маггловские клубы, цепляя случайных девиц и трахая их в туалете. Их лица сливаются в одно размытое пятно. Теодор и Блейз не связали себя узами брака — и правильно, нахуй оно не надо. Они живут в свое удовольствие, а я… Я не могу. Не могу забыть ее — мою кудрявую Грейнджер, по которой я сходил с ума всю свою ебучую жизнь. Я презирал Грейнджер при всех, ведь она — грязнокровка. Мерзость. Но почему-то наслаждался, когда она плакала из-за меня. Ночью в своей постели я часто думал об этом и представлял, как запихиваю свой член в ее маленький грязный ротик, как у нее текут слезы от того, что мой член упирается прямо в ее глотку. О, эти безумные наваждения с длинноволосой кудрявой девушкой в главной роли просто захватили меня! После войны, во время суда, меня окутал леденящий ужас. Я был на грани безумия. Ее карамельный запах, сладкий и в то же время зловещий, до сих пор преследует меня в кошмарах. Грейнджер, словно ангел во тьме, пообещала помочь мне и Нарциссе избежать расплаты. Но отцу… отцу спасения не было. Визенгамот был безжалостен к Люциусу Малфою, учитывая все его прошлые деяния. Я ненавидел себя и мать за нашу беспомощность, ненавидел Грейнджер за ее бескорыстную помощь. Я стоял в зале суда, лицо искажено гримасой безмолвной ярости и отчаяния, не в силах вымолвить ни слова. Лишь сдержанный кивок, и я ушел, унося в себе бурю. Как же я хотел утащить Грейнджер, эту самодовольную всезнайку, в укромный уголок, нагнуть раком и просто трахать ее до потери пульса, до тех пор пока она не сможет свести ноги, не сможет ходить, а после забрать ее себе. Теодор и Блейз, знавшие о моей… одержимости, всегда были сдерживающей силой, уберегали меня от бездны. С ними я неоднократно топил свое безумие в огневиски, они выслушивали мои бредовые идеи, хотя и им я не говорил всего, что я планирую сделать с грязнокровкой. Сарказм друзей относительно моего влечения к Грейнджер уже не спасал меня. Теперь же… всё кончено. Я перешел эту грань. Я не могу, не позволю этому рыжему уебку еще хоть раз прикоснуться к Грейнджер, владеть ею. Она – моя. Только моя. И эта мысль – не спасение, а проклятие. Холодный пот выступил на лбу Малфоя, когда пальцы, дрожа, вцепились в фотографию Гермионы, словно это был последний шанс на спасение. Изображение в углу зеркала казалось насмешкой, издевкой над его бессилием. С утробным рыком, полным отчаяния и ненависти, он со всей силы швырнул фотографию на пол. Зеркало взорвалось дождем острых осколков от невербального всплеска магии, словно его собственная душа разлетелась на части. Кровь. Алая кровь пульсировала на его сжатых кулаках, но он не чувствовал боли. Только ледяной, всепоглощающий голод. Он рухнул на пол, в самое сердце этого хаоса, этого кошмара, и поднял один из самых больших, самых острых осколков. Стекло поблескивало в тусклом свете, словно обещание. — Теперь… ты будешь моей, Гермиона, - прошептал Драко, и в голосе не было ни капли раскаяния, только глухая, пугающая решимость. — Моей. Чего бы… чего бы мне это ни стоило… Слова сорвались с его губ, как клятва, пропитанная ядом одержимости, обещающая тьму и разрушение.