Снег - предвестник вечной преданности

Дазай смотрел на нее влюбленными глазами, его рука держалась за спинку ее стула, крепко обхватив дерево в попытках удержать себя на месте и не коснуться ее. Любовь к этой девушке была самой простой и прекрасной вещью в его мире. В то же время она ощущалась как страшное проклятие и неизлечимая болезнь. Свободной рукой Дазай протер глаза, на его лице была смесь веселья, смирения и тоски: - Я имел в виду, Снежинка, что Чуя злой и мелкий, как чихуахуа. Я не называл его собакой буквально, глупая ты. Его пальцы забарабанили по спинке ее кресла, отчаянно пытаясь сдержать порыв дотянуться до ее волос, погладить, обнять, приласкать, приголубить, приластиться, прижаться, уткнуться, спрятаться в ней. Дазаю хотелось обернуть ее вокруг себя, как пушистый плед, и растаять в ее объятиях. Но он боялся коснуться ее, как если бы она была фарфоровой куклой. Или Снежинкой. Снежинкой, которая растает на ладони или на языке в считанные секунды после приземления.

Он так и называл ее – Снежинка. Она спрашивала: - Дазай-кун, почему? Потому что маленькая, красивая и хрупкая.– отвечал он с озорным смехом, чувствуя, как каждая клеточка сердца дрожит и болит от искренности его слов и мыслей. Ни с кем он не мог позволить себе роскоши быть таким уязвимым, таким простым, таким неприкрытым – а с ней все маски и доспехи спадали сами собой, без усилий. Любить ее было самым простым и самым мучительным занятием в его жизни. Она была аутистом. Вздрагивала от прикосновений – даже самых аккуратных и нежных, не понимала его остроумных шуточек и каламбуров, не сразу отвечала даже на самые простые вопросы. Дазай мог рассказать самую смешную, интересную и неординарную историю с работы, новый анекдот или просто процитировать момент из недавно прочитанной книги – и ей могло понадобиться три-четыре минуты на осмысление и реакцию. И все эти мертвые секунды, протекающие в блаженной тишине, он молчал и ждал – как самый последний дурак и самый счастливый мужчина.

Смотрел на нее безотрывно, запоминая каждую черточку и несовершенство ее лица, даже если она опускала в глаза в пол, боясь зрительного контакта в силу своего диагноза. Ждал, терпел, давал ей время на обработку информации. И расплывался в самой теплой улыбке, если получал от нее хоть малейшую отдачу – смешок, удивленное мычание, кивок, наводящий вопрос. Вести с ней диалог было невозможно. Дазай ненавидел и обожал это одновременно. Она не могла восхититься его харизмой, остроумием, кругозором, начитанностью, бойким языком. Как легко было пускать пыль в глаза и вешать лапшу на уши другим девушкам! Они заглядывали ему в рот, ловили каждое слово и наивно верили всем льстивым речам, сладким, как дешевая патока, но и столь же ненатуральным. Говоря со Снежинкой, Дазай не мог быть неискренним. Это ощущалось худшим из человеческих преступлений, даже для него, забрызганного кровью сотен людей негодяя. И он обнаружил со странным ужасом и благоговением, что сидя рядом с ней или ведя ее по парку, он болтает без умолку – все, что взбредет в голову. Слова не приходилось просеивать через три сита - «безопасно?», «конфиденциально?», «компрометирующе?» - он мог говорить, зная точно, что его слова не будут поняты неправильно – они не будут поняты вовсе!

Снежинка говорила мало. Но она была прекрасной слушательницей – Осаму не мог желать ничего лучше. Он готов был задыхаться от умиления, глядя на ее наклоненную по-щенячьи голову набок, на нахмуренные тонкие брови, на ее усердие услышать и понять его. Она была настоящей, искренней, непосредственной, и ужасно глупой. Такой безнадежно глупой и непонятливой, что сердце щемило от разочарования и нежности. Но она любила и умела слушать его. Они могли наворачивать по их любимому скверу возле бара бесконечные круги, по одним и тем же местам – вход, фонтан, вишневая аллея, пруд, выход… Они бродили и болтали. Он болтал – она шла рядом, тихая, серьезная, молчаливая. И казалось, в ее тишине было больше веса и смысла, чем во всех его острых и бойких речах. Дазай и сам рано или поздно замолкал рядом с ней, тихо идя рядом, подстраиваясь под ее шаги и следя за ней мягким, любящим взглядом. Он даже не пытался притворяться безразличным. Он даже не пытался скрывать, что любит ее. Зачем, если эта маленькая дурочка все равно не поймет и не осознает? Ее диагноз защитит ее от проклятия любви Дазая Осаму.

Они гуляли, в парке смеркалось. Тропинка под ногами шуршала от опавшей листвы. Дазай шел за любимой, держась рядом, но чуть позади, чтобы подстраховать, в случае чего – у нее были проблемы с координацией, она часто спотыкалась и падала. Дазай презирал себя за эгоизм, но он радовался ее моментам неуклюжести – это давало ему повод прикоснуться, обнять, защитить. Она с трудом переносила физический контакт, стесняясь, боясь и сжимаясь в комок при прикосновениях, но в моменты падений она не выбирала – и падала в его руки, смущенно бормоча: - Я опять упала. Спасибо, что поймал, Дазай-кун. - Ты как новорожденный олененок, снежинка. – говорил он полным веселья голосом, склоняясь над ней и помогая вернуться ей в прежнее положение. Лелея каждый момент, когда он мог держать ее спину, руку, талию, предплечье. Он знал, что близость ей неприятна и страшна, и старался не касаться ее, словно она была карточным домиком. Но если появлялась возможность – он пользовался ей. Зимой они часто ходили на каток – и он периодически нарочито толкал ее бедром, просто чтобы самому подхватить, обвив руку вокруг тонкой девичьей талии, как змей-искуситель, нагнуть ее спину через свое колено, словно она его тангера, и с тихим смехом подразнить: - И кто же вывалил на лед этот мешок с картошкой, мм? - Ты сам меня толкнул, Дазай-кун! – наивно возмущалась она, оттаптывая на месте чечетку коньками в попытке устоять на ногах. - Ни в коем случае, Снежинка. – парировал он, плавным движением помогая ей встать перпендикулярно земле и неохотно отпуская ее запястье.

Дазай с нетерпением ждал зимы. Ноябрь выдался холодным, промозглым. Ветер пронизывал тело насквозь, пока они шли через парк. Он шел по узкой тропочке вслед за девушкой, внимательно наблюдая, как шевелились ее губы в тишине – она считала свои шаги. Это было привычной рутиной, и Осаму никогда не прерывал ее – он знал, что это способ Снежинки разрядиться и привести в порядок свое аутистическое мышление. И он не нарушал ее маленькую традицию, просто наслаждаясь возможностью быть рядом, лелея и оберегая ее присутствие, как Ангел-хранитель. Хотя Ангелом он отнюдь не был. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, каким ублюдком и подонком он был, раз осмелился полюбить ее. Он боялся своих собственных эмоций. Он никогда не любил раньше. Желание хранить, почитать и любить ее искреннюю, простую и потому такую прекрасную душу боролось в нем со зверским инстинктом развратить, разрушить, сломать и убедиться в который раз, что побеждает не добро, а жестокость, ум и сила.

Разум и мышление Дазая были извращены суровыми реалиями Портовой Мафии. Как один из руководителей, он привык к философии дестроя, кровопролития и страданий. Поэтому он был так ошеломлен, когда встретил в одном из городских баров этот цветочек. Она сидела в уголке, как мышонок, склонив щеку к ладони, и мешала дымящийся глинтвейн деревянной палочкой. И каким только ветром занесло этот одуванчик в столь гнилое место, пропахшее алкоголем, потом, грубостью и вульгарностью? Дазай бывал здесь с периодической регулярностью, если было время и настроение. И сегодня, при взгляде на эту прелестную аномалию, явно витающую в облаках – настроение определенно появилось. Парень прислонился к стойке локтем, наблюдая за своей прекрасной незнакомкой с ухмылкой в уголке рта. Копуша даже не замечала, что какой-то грязный тип подкрадывается к ней сзади, а пошлый комплимент свисает с его распухших губ вместе со слюной. Небезызвестному в этих явно не самых чистеньких кругах руководителю Портовой Мафии даже не пришлось ничего говорить или делать, чтобы отпугнуть извращенца. Он просто бросил на мужчину мрачный, предупреждающий взгляд одинокого глаза, и объекта как ветром сдуло обратно к столу своих собутыльников.

«Не лезь.» – предупредил, хоть и про себя, молодой человек, искоса взглянув на субъекта последний раз, прежде чем небрежно двинуться к девушке в углу. – «Я сам на нее глаз положил.» И она была абсолютно невнимательна к происходящему вокруг нее. Словно заключенная в мыльный пузырь, ограничивающий ее от внешнего мира. Дазай взглянул на нее со смесью жалости и зависти и, наклонившись через ее плечо, начал первую в их жизни беседу: - Чего ты боишься, мышонок? - Вас. – ответила она немедленно, вздрогнув от неожиданности его появления. И это было так просто и искренне. Он был абсолютно очарован. Она говорила, что боялась его – но он ни разу не чувствовал в ней страха. Люди пугались его, он это знал и чувствовал - по их взглядам, языку тела, речи, по их отчаянным попыткам скрыть свой страх. А она не пыталась – потому что ей было нечего скрывать. Она не боялась, и, вероятно, это и стало первопричиной их знакомства и дальнейшей дружбы. Но она смущалась, настораживалась, напрягалась, замирала. Он сразу понял, что с ней что-то не так.

Знакомства в барах с женщинами, которые он закручивал небрежно и быстро, начинались импульсивно и заканчивались, как правило, в тот же день - после первой и последней совместной ночи. Но глядя на эту девушку и на то, как ей не понравилось, когда он положил свою руку на ее коленку, он понял, что сегодня встрял в вызов поинтереснее. Она сама призналась, что у нее аутизм – в ее голосе мелькнул намек на стыд. Дазай не был отвращен или разочарован. Более того, на его лице был написан интерес. Он никогда раньше не ухаживал за диагностированной девушкой. Поначалу он воспринимал их общение как новый, странный вид развлечения, предположительно способный развеять его скуку и приевшуюся рутину соблазнения с дальнейшим расставанием навсегда. Снежинку не получилось совратить в первую встречу – она даже не поняла двусмысленности его движений, пока он держал ее руку в своей и томно целовал каждую из костяшек по очереди, или пока он гладил ее бедро кончиками пальцев сквозь плотную ткань ее колготок. Она лишь отодвигалась от него и смущенно бормотала: - Не трогайте меня.

Дазай поднял руки в знак притворной капитуляции и больше в тот вечер к ней не прикасался. - Здесь много извращенцев и плохих парней, мышка. – ласково укорил он ее, наклонив голову набок и с интересом наблюдая, как избегает она его взгляда. – Зачем же ты сюда пришла, если не готова к взаимодействию с контингентом этого места? - Я замерзла и хотела глинтвейна, а поблизости, кроме этого бара, ничего не было. – ответила она одними лишь губами, шмыгнув в подтверждение красным носом, и в этот момент у очарованного Дазая щелкнуло. - Давай ты больше не будешь ходить по таким местам одна, мышонок. Если захочешь глинтвейна, зови меня. Я тебя угощу и прослежу, чтобы никто не нарушил твой покой. «Кроме меня.» - подытожил он мысленно, торжествуя и улыбаясь, когда она согласилась. Их свидания были регулярными. Впрочем, иногда работа Дазая отнимала несколько вечеров кряду – и в такие моменты он со странным подозрением на самого себя обнаруживал, что раздосадован. Почему его лишают возможности встретиться со Снежинкой? С прошлыми подругами такого не было. Если с кем-то интрижка и длилась дольше одного вечера, он относился к разлуке спокойно, а если шел на встречу, то без энтузиазма – больше с надеждой приглушить ноющую пустоту в груди громкой, яркой, обволакивающей компанией какой-нибудь девочки, пахнущей дешевыми духами и звенящей обильной бижутерией.

Со Снежинкой он как-то раз не виделся две недели подряд. Как раз в этот промежуток он начал медленно и с ужасом осознавать, что его чувства к ней уже выходят за рамки его сломанного, извращенного и мрачного понимания – это уже не было просто интересом, желанием подчинить себе, грубо обладать душой и телом и очернить невинность, это уже не было порывом утащить ее за собой в темную пещеру, в которой он и сам гнил и замерзал уже несколько лет. Она ждала его под фонарем, подняв голову. Холодный свет обволакивал ее вкупе с пролетающей мимо желтой листвой, делая похожей на прекрасное видение или сошедшего с ближайшего облака ангела. Дазай остановился за несколько десятков метров от нее, просто чтобы полюбоваться Снежинкой издалека. В тот момент он впервые за годы обнаружил, как странно и больно сжимается сердце – оказывается, он так скучал по ней. Он так хотел ее увидеть. Колени ослабли на секунду, а потом снова напряглись и дернулись в порыве побежать ей навстречу, простирая руки. Но он остался на месте, сжимая складки рубашки в районе груди и глядя на ее силуэт глазами, полными ненависти и тоски. Что ты сделала со мной, Снежинка?..

Он никогда не чувствовал себя таким открытым, растерянным и слабым – будто его пронзили насквозь и вырезали душу, чтобы сложить к ногам ее любимой. Это был худший из даров – черный, спутанный, липкий, скользкий и горький. Дазай знал, что она заслуживает лучшего сердца и лучшего человека. Но он был эгоистом и оставил ее себе. Приручая день за днем в надежде, что когда-нибудь она привяжется к нему и придет сама в его объятия. И пусть она не подаст ему руки и не решится взглянуть на него, пусть не увидит нежности в его глазах и мольбы в дрожащих протянутых пальцах – пусть просто будет рядом и согреет его своей теплой, неискушенной душой. Он стоял в тени фонаря, обхватив ноющее сердце рукой и закрыв глаза. И она тихо подошла к нему, ее голос был тихим звоном якоря, вытаскивающего его из пучины мрачных мыслей: - Тебе плохо, Дазай-кун? Он открыл глаза, посмотрев на нее вниз.

Она протягивала ему руку. И еще ни одна церковь не получала ни от одного богача-прихожанина более роскошного пожертвования, чем он получил от нее, принимая эту маленькую, тонкую ладонь в свои собственные. Она позволила ему коснуться ее, и Дазай, нежно сжимая ее пальцы, посмел понадеяться, что может быть, просто может быть – Снежинка когда-нибудь сможет полюбить его также, как и он ее. - Нет, милая. – тихо отвечал он, опустив темный взгляд к их переплетенным рукам. – Я просто старый, сердце слабое. Восемнадцать лет мальчику, как-никак. Она звонко рассмеялась, как ребенок, и слегка толкнула его свободной рукой в плечо: - Дазай-кун, восемнадцать лет – это не старость! Глупая, наивная, прекрасная Снежинка. И пока она смеялась над ним, он слушал ее с улыбкой, дрожащей в уголке рта, сдерживая порыв поднять ее руку к своему лицу, прижаться к ней щекой, осыпать каждую складку и мягкость серией поцелуев, вдохнуть ее запах и закрыть себе глаза этой ладонью, чтобы спрятаться от интенсивности собственных чувств. Пропал ты, Дазай. Она подала ему руку, и это стало первой загоревшейся лучинкой в полыхающем огне его веры в то, что она научиться любить его. Он и сам ее научит, он будет терпелив, он будет ждать! Ты только откройся, любимая.

Снежинка медленно, но верно оттаивала в его ладони. С истечением месяцев их дружбы и регулярных встреч она наконец смогла позволить им роскошь обниматься при встрече и на прощание. Сначала это были короткие, небрежные объятия, еле позволяющие телам соприкоснуться, но Осаму все равно еле сдерживал дрожь и прерывистый вздох каждый раз, когда его трепещущая грудь касалась ее груди – пусть и лишь на доли секунды. Дазай стремился с каждым разом увеличивать длительность блаженного момента. Если она начинала осторожно, но настойчиво освобождаться из его рук, нежно сжимающих ее фигуру, он озорно усиливал хватку и шептал ей в висок с тихим смехом: - Не пущу, не пущу, мышонок. Я тебя поймал. Она начинала возмущенно вопить и вырываться, и он, нежно сжав ее в последний раз и быстро целуя ее лоб напоследок, отпускал ее, запоминая ощущение ее тела напротив его и прокручивая воспоминание в голове все последующие дни до новой встречи. Снежинка была аутисткой среднего функционирования – она относительно сносно держалась в обществе, умела сдерживать умеренные приступы паники, витала в облаках, но умела включаться в разговор – пусть и с замедлением. Но она абсолютно не замечала его любви. Это было и облегчением, и болью – Дазай был рад, что может быть слабым и влюбленным рядом с ней, не боясь, что его уязвимостью ткнут ему же в лицо – и в то же время он страстно желал, чтобы она заметила нежность и привязанность в его глазах, да чтоб она хотя бы просто посмотрела на него чуть дольше двух секунд!

Но она шла рядом, бессознательная и чуткая одновременно – контраст и противоречие, которые его так пленили. Она внимательно слушала его рассказы про разных животных, древние мифы и факты про исторических деятельностей, задавала наводящие вопросы, просила рассказать что-нибудь еще, но напрочь отказывалась понимать и осознавать, когда он бросал украдкой на нее тоскливый взгляд, то шепчущий робко, то кричащий во все горло – «Я люблю тебя, Снежинка.» Дазай смирился с тем, что она не сможет полюбить его в ответ. Он знал не понаслышке, что аутисты имеют трудности с эмоциональным восприятием и в некоторых случаях даже неспособны испытывать ряд эмоций и чувств. И он был готов к тому, что его первые в жизни настоящие чувства, столь хрупкие и нежные, но в то же время жгучие и сильные, будут вынуждены полыхать и гореть для нее, как путеводный огонек для путешественника, который плутает по лесу в поиске света и тепла, все время проходит рядом с кострищем – но никогда не достигает его. Достигни меня, Снежинка. Увидь и почувствуй. - Дазай-кун, снег пошел. И вновь она выдернула его из омута безутешных мыслей своим мягким, густым голосом, ее пальцы застенчиво дернули ткань его жилета в попытке привлечь его внимание к окну бара. Фонарь, стоящий рядом, отбрасывал тусклый свет на землю, медленно, но верно накрывающуюся белым пуховым одеялом.

Он неопределенно улыбнулся ее замечанию. - Хочешь выйти на воздух, мышка? Они вышли на улицу, и Дазая мягко обнял ее за плечо, прижимая к своему боку, пока она задрала лицо к темному небу, спускающему на их головы мягкие, пушистые перья. Снег лежал на ее ресницах. Дазай бессознательно поднес к ним подушечку большого пальца, собирая хлопья плавными и осторожными движениями. - Не холодно, Снежинка? – тихо промурлыкал он, глядя на нее вниз полуприкрытыми глазами, задержав пальцы у ее виска и медленно перебирая выбившиеся из-под обвязанного вокруг головы шарфа волосы. - Чуть-чуть… - пробормотала она в ответ, инстинктивно прижимаясь к нему ближе. Чувство покровительства и заботы, столь чуждое ему, и столь приятное, окутало его, и он аккуратно, будто нерешительно привлек ее вплотную к груди. Одна рука обвилась вокруг ее плеч, другая добродушно похлопала ее по попе сквозь плотную ткань ее пуховой куртки. - Ты как шерстяной шарик, вся утепленная и закутанная, и все равно мерзнешь. – рассмеялся он, чмокая ее в красный нос. Она слегка поморщилась от его дразнящих слов и неожиданного поцелуя, но не вздрогнула и не отстранилась. Ее лоб прижался к его плечу, и осознание того, какое доверие она наконец оказывает ему спустя месяцы, заставило его почувствовать себя обладателем самого драгоценного сокровища на свете. Он усилил хватку, закрыв глаза и отдавшись снегопаду.

- Мышка, ты знаешь, что говорят в народе? Первый снег – предвестник вечной преданности тому, с кем его встретишь. Неосознанно упало с его губ тихим и тоскливым голосом прежде, чем он успел остановиться себя. Но поздно – она уже подняла голову и смотрит на него наверх этими своими округлившимися и блестящими от любопытства, как у ребенка, глазенками. - Правда, Дазай-кун? Он растерялся. Конфуз на него, в общем-то, находил редко – обычно он не лез за словом в карман даже в самых горячих дискуссиях. Но у его любимой был какой-то особо дурацкий талант выбивать его из колеи. - Я-я не думаю, мышонок. Вероятно, просто сказка для сентиментальных дурачков. «Я хочу жить в этой сказке.» - молнией пронеслось в его голове, и он сам вздрогнул от своих мыслей. - То есть, ты в это не веришь? – надавила она, глядя на него своими круглыми и неискушенными глазами. - Не верю, милая. Люди не умеют быть верными. Они слишком порочны и жестоки. Нет, не верю. «Я верю.»

Она вздохнула, снова доверительно положив голову ему на грудь и потеревшись румяной щечкой об мягкую, бархатистую ткань его пальто. В отличие от него, она не пыталась скрыть свои искренние мысли за маской скептицизма: - А я верю. И я… рада, что встречаю первый снег с тобой. Она говорила медленно, по привычке своей тщательно формируя мысли в слова, слова – во фразы. Дазай всегда слушал ее внимательно и терпеливо, но в этот раз интенсивность его выражения была отчаяннее, чем у грешника, пришедшего на раскаяние к проповеднику. Пальцы его слегка дрожали, удерживая ее фигуру напротив своей собственной, дыхание вырывалось теплыми облачками пара, мысли метались и катались по разуму спутанным и свалянным клубком радости, недоверия, трепета, тоски и решимости. Она не сказала ничего серьезного и весомого, пожалуй. Просто обрадовалась первому в этом году снегопаду и возможности увидеть снег вместе с ним. Но суть вещей очевидна – Снежинка верна ему. Она привязалась и заявляет о своей преданности.

Сердце сжалось от восторга и страха. Может, он надумывает себе или льстит, но если он понял правильно – Снежинка разрешила ему себя любить. И, да простятся же ему его дерзкие помыслы, но, может быть, когда-нибудь – полюбит его в ответ. Или уже любит, но по-своему, как умеет, бессознательно и сама того не понимая, но искренне и нежно? Дазай улыбнулся сам себе, мысленно похлопав себя по плечу. Не стоит торопить события и тешить себя надеждами. Значение имеет только то, что есть сейчас. А сейчас у него есть приятное остаточное жжение виски в горле, мягкий снег в темных волосах и любимая девушка в объятиях. Он наклонил голову, прижавшись щекой к ее макушке, его губы предварительно коснулись ее волос, пахнущих солнцем и душистым мылом. - И я рад тоже, Снежинка. И, независимо от преданий и сказок… Буду верен тебе.