Северный Ледовитый

Капля. Ещё одна. Начался ливень. Он идёт в ночи, освещаемый фонарями, хромая на одну ногу, футболка разорвана и лоскутья свисают с его плеч, открывая ужасный вид на прекрасное прежде тело, кровавые раны, смешанные с пылью, виднеются сквозь дырки джинс на коленках, будто он пытался убежать, уползти, но у него не получилось. С потрёпанных чёрных волос стекала вода, губа разбита, лицо покрыто ссадинами и кровавыми разводами, а из ярко-голубых глаз, не выражающих ничего и весь ужас одновременно, текут горячие слёзы. Он бредёт, превозмогая тяжесть в теле, шагая босыми ногами по холодному и мокрому асфальту. Глаза смотрят перед собой, в голове прокручиваются кошмарные картинки ушедшего вечера. Камушек, больно впившийся в пятку, заставляет его отвлечься от мыслей и посмотреть на мир вокруг него. А там ничего нового, всё так же мельтешащие по своим делам люди. Кто-то, выкуривая сигарету, разговаривает по телефону под козырьком кофейни, кто-то с огромными пакетами идёт из магазина в сторону парковки, кто-то ловит такси, стоя у края дороги с зонтиком, и никому нет дела до проблем других, все заняты лишь своими. Чимин усаживается на мокрую лавку и плавно опускается на спинку, поднимая взгляд к звёздному небу, дождь бьёт крупными каплями по лицу, смывая солёные дорожки с щёк. Он глубоко вдыхает ночной сеульский воздух, задерживает его внутри легких, пытаясь успокоится, и выдыхает тонкой струйкой через губы. Не помогло. В голове, как назло, вновь всплывают грязные, липкие воспоминания, заставляя подбородок дрожать. Он уже не плачет, всё осталось там. Весь мрак произошедшего остался у него глубокой раной на сердце и душе. Горло саднит из-за того, что пару часов назад он орал нечеловеческим криком. А его затыкали и заламывали руки, когда он пытался оттолкнуть, защититься. Пару раз прилетело кулаком по лицу и бесчисленное количество раз по его телу. В глазах собираются горькие слёзы, он вытирает их, размазывая грязь по лицу, шмыгает носом и вновь пытается перевести дыхание. Дрожь охватывает всё тело, сердце бешено колотится в груди, будто пытается покинуть этот бренный и жестокий мир. – Извините, – обращается Пак к мимо проходящему мужчине. – У вас не будет сигареты? Вообще, раньше он не курил, только в последнее время начал позволять себе, потому что уже не было смысла заботиться о своём здоровье. Запах сигарет ему никогда не нравился, а особенно, как пахнет от курящего человека – задохнуться можно. Но раз уж день с самого утра не задался, то почему бы его не добить сигареткой? – Такой красивый и маленький, а уже куришь, – мужчина с почтенным пузиком слегка пожурил его, но протянул раковую палочку. – Проблемы? – спросил он, явно намекая на плачевный вид парня. Пак безмолвно мотнул головой в сторону, натянул улыбку на лице и, приняв сигарету, поклонился корпусом тела в знак благодарности. Покручивая трубочку между большим и указательным пальцами, он вмиг осознал, что у него нет зажигалки, да даже спичек ему не откуда взять, так как кошелёк он где-то выронил, а в кармане лежат только ключи от дома. Он вновь окликнул уходящего мужчину с просьбой. Мужчина как-то грустно улыбнулся, когда увидел, как неумело прикуривает парень. «Совсем ещё ребёнок», – пронеслось у него в голове. Пак вновь поблагодарил мужчину и растянулся на скамейке, втягивая тяжёлый сизый пар в свои лёгкие, и тут же начинает кашлять: не в то горло попало. Никотин почти сразу ударил в голову, сознание на пару секунд помутилось, а в животе завязалось неприятное ощущение. Хмыкнув от своего глупого образа, он опять затянулся. Его вид был действительно совсем неуместный для людного места, поэтому, зажав сигарету между зубов, Чимин схватил края разорванной футболки и связал их между собой, почти закрывая обзор на избитое тело. Спрашивается, почему Пак ничего не рассказал этому мужчине? Почему не попросил помощи? Он морально растоптан, но, даже учитывая это, он не хотел беспокоить человека и погружать его в свои проблемы. Он всегда был таким: все эмоции и чувства держал глубоко в себе и ни с кем не делился. Потому что каждый раз в детстве, когда он плакал, на него кричали и говорили: «Заткни рот, никто не хочет слушать твои истерики», иногда даже прилетало прямо на улице, но людям вокруг было всё равно: пьяная мамаша со своим отпрыском, мало что ли их на белом свете? Да и выбора, с кем-то разделить его переживания, по большому счёту, и не было. Он с самого детства был предоставлен самому себе, родители были, но и не было. Как только он появился на свет, то стало ясно, что ребёнок был не от чистокровного корейца, потому что родился мальчик ангельской внешности со светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. А когда об этом узнал несостоявшийся отец Чимина, то избил неверную супругу прямо в больнице и отправился прямиком в отделение полиции. Либо по своей глупости, либо от страха остаться с ребёнком на руках без дома, она не стала писать заявление и сказала, что упала с лестницы. Конечно же, ей никто не поверил, но что делать, если у вас в камере сидит человек, обвиняемый в побоях, а жертва слёзно говорит, что он ничего не делал, и умоляет его отпустить? Так и встретил его новый мир – нелюбовью и презрением. Детство было голодным и холодным, не потому что погода была плохой, а из-за отсутствия любви, защиты и опоры маленькому человечку. Отец и мать, не просыхая, пили, к ним приходили такие же друзья, маленький Чимин ютился на голом матрасе в комнате без отопления, а когда все были в отключке, он на цыпочках выходил из своего угла к пустому столу и собирал в рот оставшиеся крошки роскоши. Как-то раз Пак, изнемогая от жажды, выпил из оставленного на подоконнике стакана, а там, как мы все понимаем, была не вода, он мучился от алкогольного отравления, стонал, метался по матрасу и звал маму. Мама не пришла. А вот обеспокоенные соседи вызвали опеку, и Чимина забрали. Он пробыл мучительные две недели в реанимации. В пять лет ребёнок весил как двухлетний, организм истощён, виднелись многонедельные незаживающие побои на хрупком детском тельце. Его выхаживали как могли, ставили капельницы, витамины; был шанс, что ребёнок не сможет дожить до своих шести лет. «Ангелок» — так его прозвали нянечки, которые хлопотали вокруг него днями и ночами, в попытках не дать такому юному созданию отойти в мир иной. Вскоре Пак начал поправляться, в глазах вновь зарождалась жизнь, он начал улыбаться и разговаривать. Позже, когда он начал поправляться, его перевели в обычную палату к другим детям, там он учился взаимодействовать со сверстниками и миром в целом. Однажды один из родителей подарил ему плюшевого белого котёнка, которого он всем сердцем полюбил и больше не отпускал от себя. Жизнь Чимина вновь перевернулась, и он, едва успев привыкнуть к одному месту, оказался в детском доме. Здесь царило пёстрое разнообразие: дети всех возрастов, с разными характерами и непростыми судьбами. Среди этой толпы Чимин нашёл родственную душу. Шуга, чуть старше и выше его, с милыми глазами-треугольничками и странной, но очаровательной улыбкой, сразу привлёк внимание Чимина. Своё настоящее имя он скрывал, отмахиваясь, что оно некрасивое. Они вместе ходили в столовую, играли, а иногда, тайком от воспитателей, даже умудрялись спать в одной кровати. Шуга стал для Чимина настоящей опорой. Он никогда не расспрашивал о причинах, по которым тот попал в детский дом, и всегда защищал от нападок других детей. Маленькие забияки, подлые и жестокие, издевались над Чимином из-за его необычной внешности для Кореи, смеялись и говорили гадости. В такие моменты Шуга, не раздумывая, бросался на обидчиков с кулаками. Разнимать их приходилось всем штатом воспитателей, а после зачинщики получали от Шуги грозные обещания расплаты. Успокаивая Чимина, Шуга нежно гладил его по светлой макушке и шептал на ухо, что всё будет хорошо, что он всегда будет рядом. Рядом оказалось недолго: когда Паку было десять, его жизнь круто изменилась. Состоятельная супружеская пара, очарованная необыкновенным мальчиком, стала его опекунами. Их внимание привлек трогательный эпизод: Пак, лучезарно улыбаясь, выбежал с детской площадки, держа за руку угрюмого темноволосого подростка. Что-то прошептав ему на ухо, он вызвал у светловолосого взрыв безудержного смеха, заставившего парня кататься по траве. Не теряя времени, супруги оформили необходимые документы и забрали Чимина к себе. Поначалу всё было как в сказке: большая и просторная комната, множество разнообразных игрушек и любовь, которой так не хватало маленькому ребёнку. Но когда Чимин понял, что вместе с ним не будет жить первый настоящий в его жизни друг, он долго не мог оправиться: бойкотировал новоиспечённых родителей истериками, отказывался есть, разбрасывая еду по всей кухне, и горько плакал по ночам. Чимину и Шуге позволили попрощаться. Пак, не в силах сдержать рыдания, уткнулся в плечо Шуге, и так простоял всю короткую встречу. На прощание он отдал Шуге своего любимого плюшевого котенка. «Я буду хранить его до нашей следующей встречи, - пообещал Шуга, - и тогда я обязательно верну его тебе.» Постепенно рана в его сердце начала затягиваться, отношения с приёмными родителями теплели, и впереди забрезжила новая, полная надежд глава. Средняя школа встретила его новыми лицами и возможностями. Пак с энтузиазмом записывался в кружки, знакомился с одноклассниками, искренне надеясь найти друзей. Но, словно злой рок, старые проблемы вернулись. Что было не так с его внешностью? Почему его всю жизнь преследовали насмешки и прозвище "белая ворона"? Пак искренне не понимал. Он тянулся к людям, искал точки соприкосновения, но раз за разом натыкался на жестокость. Жизнь Чимина вновь разделилась на "до" и "после" в тот трагический момент, когда в автокатастрофе погибла его приёмная мать. Боль, слезы, а затем и запивший отчим обрушились на него. Постоянные запои отчима привели к финансовым трудностям, из-за которых он был вынужден продать большой дом и переехать в скромную квартиру. Запах спиртного и побои, казалось, преследовали Чимина по пятам. После очередного избиения он сбежал из дома, устроился на работу с ночлегом в пыльной подсобке и прожил так около года. Тогда в его жизни появился загадочный парень, называвший себя "Монстром". На фоне схожих жизненных трудностей они быстро сблизились. И в один из их тихих вечеров "Монстр" предложил Чимину непыльную работу, уверяя, что за несколько встреч можно заработать целое состояние и выбиться в люди. Чимин не понимал, в чем заключается эта работа, и долго сомневался в её простоте. Но "Монстр" сумел переубедить его и уговорил хотя бы на одну встречу. Когда на Пака наносили макияж, прокалывали уши и одевали как куклу, то уже на этом моменте можно было понять, что пахнет тут чем-то странным, но в силу своего возраста и неопытности он этого не понимал, а его новоиспечённый друг говорил, что так нужно, потому что люди серьёзные и с большими кошельками. «Как они скажут, так и делай, не перечь и улыбайся», – сказал он ему тогда. И вот Чимин стоит перед зеркалом и смотрит на своё отражение – там был совершенно другой человек: красивый, утончённый – уложенные блестящие волосы, стразы под подкрашенными глазами, броский макияж, раскрывающий взгляд по-новому, ярче и острее. Длинные серьги в форме капли украшали уши, а на шее плотно облегал чёрный чокер с кольцом, акцентирующим внимание на кадыке. Белая полупрозрачная блузка с рюшами на рукавах и чёрные джинсы, подчёркивающие каждый изгиб его ног. «Я же на куклу в дорогих брюликах похож!» – воскликнул тогда Пак. Он уже стал догадываться, что это за работа такая, и хотел было отказаться, но судьба вновь сыграла с ним злую шутку – что-то едко пахнущее под нос, и темнота. «Ты выглядишь как то, что заходят купить», – услышал он, оседая в чьи-то заботливо подставленные руки. Голова болела, и жутко тошнило, когда Пак очнулся на мягкой кровати в пустой комнате. Чимин нервно дёрнул руками, и недалеко от уха что-то звонко брякнуло, а на своих запястьях он почувствовал тяжёлые наручники. Прикован к кровати. Окон не было, а тусклое освещение не позволяло детально осмотреть место его заточения. Дыхание участилось, к горлу подкатывала паника, а тело бросило в дрожь. «Где он? Что с ним?» – внутри мысли разбегались. Дверь тут же распахивается, впуская в комнату брюнета восточной внешности в классическом костюме на вид ему было около тридцати. Он с жадностью оглядел Чимина, задержал взгляд на его губах и сел в кресле напротив кровати, вальяжно расставив ноги в стороны. Пак напрягся всем телом и попытался прикрыться, отгородиться от липкого взгляда, но ему не давали это сделать оковы на руках. «Красивая кукла, на вкус, думаю, ты оправдаешь мои ожидания.» – улыбнулся в оскале парень и стал медленно выгуливать глаза по телу Чимина. В голове билась только одна мысль: «Беги», а в бездонно-голубых глазах собирались слёзы отчаяния. Понимание, что просто так не сможет сбежать, без боя его не отпустят. «Что вам нужно от меня?» – тихим, дрожащим голосом выдохнул Пак. В глазах напротив играли черти, полыхала похоть. Он откинулся на спинку и рассмеялся, опустив голову, а потом резко замолчал и медленно подошёл к Чимину. Усевшись на край кровати рядом с ним, он поднёс руку к его лицу и нежно, почти невесомо провёл пальцем по его щеке. Чимин зажмурился и резко отпрянул, ожидая удара. Напротив рассмеялись и, схватившись за подбородок, резко притянули Пака к своему лицу, а потом грубо и грязно впились в его губы, с силой сжимая их и просовывая язык в рот. Он искривил губы и попытался отстраниться, но брюнет схватился второй рукой за чокер на шее, не давая отодвинуться. Пак предпринял ещё попытку, ударив коленом в спину, но за это ему уже прилетела звонкая пощёчина. «Ты принадлежишь мне. Ты моя дорогая игрушка. Я буду играть тобой, как я хочу. Каждая неверная выходка будет дорого тебе стоить.» – низкий, вкрадчивый голос звучал над ухом Пака. Каждый последующий день сопровождался слезами и криками Чимина: его лапали, облизывали, связывали и жёстко трахали. Первый раз был мучительно болезненным, на второй всё повторилось, а к десятому разу стало более терпимо, и он перестал вырываться, кричать и огрызаться. Но стоило друзьям брюнета появиться у Пака, как всё менялось в худшую сторону, становилось жёстче и агрессивнее. Им пользовались во всех возможных, а иногда и невозможных позах словно проверяли на прочность – выдержит или сломается. Один раз Чимин укусил одного из мучителей, на что был сильно избит и провёл какое-то время в полной темноте и без еды. И как бы это парадоксально не казалось, но дни, проведённые там были самыми тихими и спокойными. Да, голодными, но по крайней мере его никто не трогал. Его просто оставили и забыли. Почти всё время нахождения там Чимин спал, свернувшись в клубок на холодном полу. Крики и сопротивление сменились смирением – безмолвным, тихим, только обжигающие слёзы отчаяния. А в глазах застыл немой крик о помощи, но ей не откуда было взяться. Внутри теплилась надежда и жизнь, но воли к сопротивлению больше нет, бесполезно. Никто не поможет. Чимин стал покорно подпускать к себе, не сопротивлялся и не кричал, когда было больно. С каждым днём он падал всё глубже в бездну своего сознания, не видя выхода и света. Первое время он считал дни своего заточения, но где-то после десятой недели сбился. Он не знал, сколько пробыл в плену четырёх стен, прежде чем его соизволили первый раз выпустить на белый свет. Проходя мимо зеркала, он ужаснулся: бледная кожа, круги под глазами, впалые щёки как кратеры… Это вообще он? Он ткнул пальцем в щёку. Он. А где тут человек? В отражении ходячий скелет, обтянутый кожей. И это они так долго трахали? Ха-ха-ха. Ничтожества. Яркие лучи солнца больно ударили по непривыкшим к свету глазам, заставляя зажмуриться. Его резко дёрнули за плечо, давая понять, что не намерены его ждать, и потащили в особняк. Там Пака затащили в душ и вымыли, его и до этого не держали грязным, потому что дяди же уважают себя, они же не будут трахать вонючее тело. А вот то, что они вытрахивали желание жить из пленника, их уже не заботило, запретный плод слаще, не так ли? С того дня он стал жить в отдельной комнате на втором этаже. Он проводил дни напролёт во сне, просыпался только для того, чтобы попить, покушать и, конечно же, для грязных утех Ильдара, это его мучитель, Пак слышал это обращение к нему от слуг. В один из дней к нему вновь зашёл брюнет, и каково было удивление Чимина, когда ему разрешили раз в день гулять в саду, на территории особняка. Однако к нему приставили охранника, который следил за всеми его передвижениями и сообщал своему боссу. Как-то так получилось, что Чимин приглянулся местному садовнику, и они начали общаться. Куда смотрел Ильдар? Или же он просто позволил общаться с прислугой, поставив прослушку на каждый бутон прекрасных роз? Было непонятно. Садовником оказался широкоплечий молодой человек по имени Сокджин, вероятно, чуть старше Чимина. Он рассказал, что работает здесь не по своей воле: его родители задолжали Ильдару крупную сумму и отдали сыночка в качестве отработки долга. Ещё он много рассказывал о своей прошлой жизни в родительском доме, про своего любимого корги, про мечту стать бариста, а Пак лишь внимательно слушал, иногда упоминал про детский дом, про друга оттуда и увлекательные уроки танцев в школе. Но когда Джин узнал, что на самом деле происходит с Чимином в этом доме, он был потрясен до глубины души. "В шоке" – это слишком мягко сказано. Сокджин, работавший в особняке не первый год, знал расписание пересмен охраны и обнаружил несколько слепых зон на территории. Именно благодаря этим знаниям Киму удалось организовать побег для Чимина. Он дал ему адрес своего давнего друга и сказал идти к нему, он поможет, приютит. Сам Джин сбежать отказался, опасаясь за своих родителей. Он понимал, что Ильдар, обнаружив его пропажу, первым делом обрушит свой гнев на его семью. Бег давался с трудом, первые шаги за ограждениями особняка отзывались надеждой на удачный побег и неверием. Он не мог уложить в голове, что незнакомый человек, знавший его чуть больше месяца, ему помог. Вдруг это была проверка на покорность? Вдруг он сейчас выйдет из-за угла, кинет приказ охране и Пак вновь окажется том подвале? Если он вообще выживет... Чимин бежал долго, в кромешной тьме, петляя по запутанным тропам. Не оглядываясь, благодарил Вселенную за спасение, явившееся в образе обаятельного садовника. Оказывается, что он провел в заточении год и полтора месяца. Они забрали у него год и посвятили его издевательствам над телом и душой Чимина. С того момента прошло три месяца. Пак подрабатывал мойщиком посуды в ресторане, стал красить волосы в чёрный и носил ореховые линзы. Он жил в постоянном страхе, вздрагивая от каждой тени. Дни тянулись однообразно и серо, лишенные всякого смысла. Каждый день был как вызов самому себе. Сможет ли пережить его? Его покинули краски жизни в глазах, палитра чувств слилась в серое вещество, а движения больше походили на робота. Ничего от его прежнего характера не осталось, а когда он стал менять внешность, то исчез и он сам. Это не он был в зеркале. Это был брюнет с дырой в груди и линзами, закрывающие разбитые осколки вместо глаз. Его мучала бессонница, он часами не могу уснуть, а когда это удавалось то приходили кошмары. Иногда во сне он просыпался в той же комнате, будто он остался там же, в том кошмаре. Он не подскакивал с кровати от этих сновидений, нет. Он просто резко открывал глаза, чтобы убедиться, что он в мнимой безопасности, а потом лились слёзы. Внутри он горевал. Он стал тенью, заключённой в оболочку человека. Заложником своих мыслей. Сигарета уже наполовину истлела и намокла от дождя, так как Пак совсем забыл о ней, погрузившись в свои мысли. Он кинул её в мусорный контейнер и побрёл в сторону своего дома. Когда он вошёл в дом, его встретил Хосок и, испугавшись за его внешний вид, подбежал к нему с расспросами. – О, Господи, Чимин, что случилось? – он лихорадочно водил руками по его лицу и рукам. – Я вызываю скорую. – Всё хорошо, Хосик-и, случилась жизнь. Не нужно никого вызывать, – он усмехнулся и собирался пойти в свою комнату, когда его остановил Чон. Он немного подружился с другом, контакт которого дал Джин – Хосоком, у него же и стал снимать комнату. Этот высокий шатен с заразительным смехом был отражением солнца. Иногда Пак даже завидовал ему. Его свету и доверию к миру. Он принял его в тот вечер как своего давнего знакомого. «Ты друг Джина, значит и мой друг» - сказал он ему тогда. Хосок отправил его в ванну, где уже лежали полотенца и одежда, в которую можно было одеться после. Он не стал его расспрашивать, что случилось, откуда Чимин появился в таком виде на его пороге. Просто всучил кружку горячего чая с ромашкой в руки, укутал в плед и включил какое-то дурацкое шоу по телевизору, а сам устроился рядом. Чимин, словно плывя по течению, хранил молчание о своем прошлом, скрывая невыносимую боль. Довериться соседу, открыть ему свое сердце было невероятно сложно – он боялся очередного предательства. Но это не мешало им проводить редкие тихие вечера за просмотром фильмов и редкими обсуждениями рабочих дел. Он мягко приобнял Пака и повёл в ванную комнату, посадил на край ванны и стал набирать воду. Потом судорожно копошился в шкафчике над раковиной и, найдя все необходимые вещи, присел на корточки у лица Пака и стал бережно протирать его влажными салфетками и обрабатывать ранки. В его глазах читалась обеспокоенность и готовность поддержать, выслушать. – Скажи мне, что с тобой случилось, – приподнял в своих руках лицо Чимина и заглянул в его глаза, в которых почему-то не было линз, хотя уходил он в них. – Я волновался, звонил тебе, но ты не отвечал, где твой телефон? – Потерял, – просто ответил он, будто терял это каждый день. Хосок посмотрел на него растеряно, он не знал, что случилось, но понимал, что это явно что-то плохое. Но почему Чимин не мог попросить помощи? Почему не расскажет ему? Хотя-бы поддержать попросил, но он молчит. Чон помотал головой и сказал мягко, осторожно, пытаясь вложить в тональность голоса всю свою заботу и поддержку: – Иди ложись в ванну, – голос был мягким и тихим. Он погладил его по тёмной макушке, помог снять разорванные вещи, а потом присел на крышку унитаза и просто сидел рядом, в безмолвной поддержке. Но вскоре Пак попросил оставить его в одиночестве. Лежа в воде, Чимину приходили отравляющие мысли, тупая ноющая боль холодом расползалась по груди, дыхание стало чаще и прерывистее. Пак с силой начал тереть тело, пытаясь смыть липкие, омерзительные прикосновения, но ничего не помогало. Принюхиваясь к телу, он вновь и вновь ощущал запах насильника, места соприкосновения жгли и пульсировали, и он пытался стереть эти ощущения. Опять эти ощущения, опять он переживал это. Грязь, от которой нельзя отмыться. Тело билось в молчаливой истерике, дыхание перехватывало горло и там же и застревало, не найдя сил выйти, а по щекам бежали солёные слёзы. Он потянулся за маленькой коробочкой под ванной и раскрыл её дрожащими руками. Чимин достал маленькое лезвие и рассматривал его, настраивался. Эти мысли начали преследовать его ещё в особняке. Но тогда были только мысли, а сейчас действия. Это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым, то, что хоть немного замещало его душевную боль. Они прочно поселились в его голове и не уходили больше. Чимин в красках и с особой жестокостью представлял у себя в голове как он разрезает свои руки, ноги, грудь, шею. Эти мысли можно было сравнить с навязчивыми мухами, которые летают вокруг тебя, поджидая, когда можно присесть на твоё тело и пустить червяков сомнения в мозг. Сомнения в нужности своей жизни, сомнения в своих действиях, которые казались неправильными, лишними для этого мира. Эти мухи были везде с ним – когда он готовил себе кушать, держа нож в руках, когда мыл стеклянную посуду, когда стоял у края дороги, а мимо ехали машины с большой скоростью. Но это не были мысли о самой смерти, это было больше желание заставить страдать – себя, тело. Поднеся его к запястью и слегка надавив на кожу, откуда тут же проступила маленькая красная капелька. Затем он сделал пару резких движений, и на внутренней стороне руки появились два пореза. Облегчение – первое, что он почувствовал. Будто все его ощущения и чувства сосредотачиваются в этой области. Затем ранки защипало, из них потекла кровь, стекая по локтям и падая в ванну, тут же растворяясь в воде. Он откинулся на спину, прикрыл глаза и стал глубоко дышать. – Чимин, я тут ромашку заварил... Звук разбившейся керамики о кафельную плитку. Хосок кинулся к Паку, схватил полотенце с тумбочки и зажал раны, пару раз шлёпнул его по щекам, думая, что тот в отключке. Чимин открыл глаза и нечитаемым взглядом посмотрел на Чона, у которого на лбу проступила испарина, а глаза были огромными. – Что ты делаешь? – спросил он у Чона. Тот поднял удивлённые глаза, даже ноздри были сильно расширены от возмущения и замешательства. – Что я делаю? – его брови взмыли вверх. – Это ты что, блять, делаешь? Ты идиот? Зачем? – продолжал он негодовать, сжимая руками окровавленное полотенце на запястье. – Я устал, – равнодушно ответил Чимин и отвернулся. – Сейчас я тебя отсюда вытащу, кровь остановится, и я тебе покажу, где раки зимуют, – эмоционально качая головой грозился он. – Устал он, блять, – проговорил, будто передразнивая его. Он заметил в другой руке Чимина лезвие и осторожно забрал его, потом достал из аптечки бинты и начал перевязывать запястья. Пока он воевал с бинтами, то обнаружил ещё с десяток порезов: некоторые из них были старыми, выпирая белыми линиями, а некоторые – совсем свежие. Помотав головой от возмущения, он замотал его в полотенце и отнес на его кровать. Чимину было всё равно, что происходит: он безвольной куклой болтался на плече Хосока, когда тот нёс его в комнату, потом пялился в потолок, когда Чон корячился, укладывая его в постели и что-то говорил. Заставив выпить успокоительные, Хосок обернул в одеяло Чимина и лег с ним, обнимая и давая понять, что он рядом.

***

Яркий солнечный свет просочился в комнату и озарил лучами лицо Чимина, отчего тот зажмурился и спрятался под одеяло. Тело ныло, горло по-прежнему саднило, бинт сдвинулся на ране, на что та отозвалась колющей болью. Новый день, новые проблемы приветствовали его. Хосок заходит в комнату и садится на стул, устремляя взгляд на зарывшееся в одеяле тело. – Как себя чувствуешь? – в голосе чувствуется волнение. – Я не чувствую себя, – тихим голосом отвечают. Внутри полное опустошение, будто дыра, пропасть в груди, которая даже ощущать ничего не может. Только гнетущее чувство где-то под легкими. Отвращение к окружению, ненависть к себе, ко всем людям, которые его сломали и стыд перед Хосоком за свой опрометчивый поступок вчера. «Нужно было это делать, когда он был бы один дома.» - думал он. В горле комом застрял крик, который не может вырваться наружу. Он приподнялся в кровати, высунул нос из-под одеяла и поймал взгляд, выражающий поддержку. – Останешься дома сегодня? – с мольбой спросил Чон. Дома оставаться было никак нельзя. В лучшем случае он пролежит весь день, пялясь в потолок, а в худшем – найдёт аргументы для смерти и сделает это. Работа хоть как-то сможет отвлечь, создаст впечатление жизни. А есть ли смысл? – Нет, нужно работать, – он прекрасно понимал, что без денег его вышвырнут отсюда, потому что он никому не нужен. – Полежи, отдохни, Чимин-и, – просил Хосок. – Я прикрою тебя. Это и злило Чимина, то, что Хосок знает его чуть больше трёх месяцев, а уже бегает с ним как с маленьким, жить предлагал бесплатно, говорил, что всё в порядке, он видит в каком состоянии Пак. – А потом я буду жить на улице, потому что нечем будет платить тебе за комнату! – почти рявкнул он. – С чего ты это решил? – брови взлетели вверх, а лицо вытянулось. – Я не они, я в беде не брошу. Ты мне как брат, Чимин. Пак отвернулся, ком в горле мешал говорить. Он знал, что Хосок говорит искренне, и что тот готов отдать последнюю рубашку. Но именно это давило больше всего. Он не хотел быть обузой и не хотел, чтобы кто-то жертвовал собой ради него. – Я... я не могу, Хосок. Не могу просто сидеть и ждать, пока ты будешь меня спасать. Я должен сам... должен что-то делать. Хосок вздохнул, понимая, что спорить бесполезно, потом коротко кивнул и вышел, оставив Чимина в одиночестве. Он знал, что Пак борется с демонами, которых не видно никому, кроме него самого. Эта борьба изматывала его до предела. Хосок молился, чтобы Чимин выстоял.

***

С трудом добравшись до работы, в голове Чимина прокручивалось утро, полное тревог. Чёрные волосы растрепались, пока он мучительно выбирал одежду. Водолазка казалась удавкой, напоминая о чужих руках на шее, а яркая кофта пугала излишним вниманием. Выбежав из квартиры, он с досадой вспомнил о забытых линзах. Наконец, собравшись с духом, они вышли. В переполненном автобусе кулаки невольно сжимались, а к горлу подступала паника. Но Чимин шёл вперёд, преодолевая страх и усталость. Он не мог позволить себе слабость. Рабочий день, к удивлению, был спокойным: посетителей было мало, возможно, из-за дождя. Погода плакала и переживала вместе с Паком. Он старался отвлекаться: то на кухне поможет, то Хосоку, который работал официантом, и так день подошёл к вечеру. Посетителей в зале не было, поэтому Пак с Чоном натирали посуду за барной стойкой, когда дверной колокольчик брякнул, оповещая о новых посетителях. Уставшим взглядом Чимин посмотрел на новых гостей. И замер, глаза расширились, а сердце барабанило в ушах. У входа стояло где-то пять громил-охранников, а среди них был Ильдар, он смотрел прямо на Чимина и криво улыбался. – Чимин-и, куколка моя, как давно я тебя не видел, – он развёл руки и направился к Паку. Чимин стоял на месте и не мог пошевелиться, кровь в висках стучала так громко, что заглушала все остальные звуки. Он не верил в то, что сейчас происходит. Этот противный голос, преследовавший его в ночных кошмарах, а теперь он вновь его слышит. Как он его нашёл? Кто сдал? Хосок? Нет, не мог, он бы его не предал, он хороший, единственный, кто не бросает его так долго. А вдруг это он? Чимин скосил глаза в сторону Чона. – Я же говорил, что каждая неверная выходка, и ты дорого поплатишься, – говорил Ильдар, упиваясь властью внутри. Заметив состояние своего коллеги, Хосок попытался понять, что происходит. Он знает его? Почему называет его «куколка»? Почему тот так напуган? В глазах Чимина плескался дикий, животный страх. Осознание, что перед ним стоит испуганный Пак, а брюнет, движущийся в его сторону, явно ему не добрый знакомый, пришло мгновенно. Что-то внутри подсказывало, что нужно защитить, не дать приблизиться к Паку. Хосок тут же преградил путь брюнету и крикнул Чимину: "Беги!" Он вмиг отмер и побежал через кухню, дыхание как рваный ритм, вдохи резкие и короткие, зрение сузилось до туннеля, не видя ничего вокруг, а спина покрылась холодным потом. Дверь. Переулок. Свет фонаря. Улица. Свет машинных фар. Запас воздуха в лёгких заканчивается. Он остановился на мосту, жадно хватая воздух ртом. А потом, набрав как можно больше в лёгкие кислорода, громко закричал. Это был крик отчаяния, боли и ненависти на весь мир и себя. Он кричал, пока в горле не пересохло, пока связки не заныли от напряжения. Кричал, надеясь, что этот звук, этот вопль разорвет пелену безысходности, окутавшую его. Но в ответ лишь эхо, глухо отражающееся от стен его собственного сознания. Крик стих, оставив после себя лишь пустоту, еще более гнетущую, чем прежде. Он опустился на колени, обессиленный, словно из него выкачали всю жизненную энергию. Голова склонилась, волосы упали на лицо, скрывая слезы, которые, наконец, прорвались наружу. Слезы бессилия, слезы поражения. Он помнил, как пытался. Как цеплялся за каждую соломинку надежды, как выстраивал карточные домики счастья, которые рушились от малейшего дуновения ветра. Он устал строить, устал цепляться, устал надеяться. Перебивался островками радости и безмятежности, а потом всё по новой: борьба, страдания и мрак. Один, беспросветный кошмар, преследовавший его с рождения. В этот момент в нём вновь что-то сломалось, только это уже нельзя собрать, склеить или починить. Это не жизнь, а мучительное существование, бесполезное, ненужное никому. И теперь он сам не видит в нем смысла. Всё. Больше не может. Вот он, этот конец его страданиям. Чимин боковым взглядом цепляется за бутылку, которая лежит недалеко от него. В голове мгновенно мелькнула тёмная, но такая привычная за последнее время мысль. Он уже не особо соображает, всё кажется нереальным, будто мир остановился. Он на коленках подползает к бутылке, берёт за горлышко и одним резким движением разбивает об асфальт. Потом перекатывается на попу, опирается спиной о мостовое ограждение и рассматривает бутылку. Закончить вот так? Да, эгоистично. Но у него нет больше света в глазах, нет желания жить и бороться. Он хочет отдохнуть от всего, хочет исчезнуть, испариться, не чувствовать страха, мучений. Он разбился о жестокую жизнь. Солёные струйки неконтролируемо лились из глаз, в висках пульсировала только одна мысль: «Хватит». Он поднёс острые края разбитой бутылки к рукам. Резкий рывок – длинный и глубокий порез, из которого тут же начала струиться тёплая кровь. Раненой и дрожащей рукой он перехватывает горлышко бутылки и таким же движением делает второй порез. «Розочка» падает, кровавые руки опускаются, а из ран вытекает жизнь. Кровавые дорожки скользят по мокрому асфальту, смешиваются с ручейками воды и убегают вниз по течению. Это его освобождение. Его конец. Сознание уплывало, как бумажный кораблик в сточной канаве – медленно, неотвратимо, без шансов вернуться. Тело будто таяло, дыхание стало редким и глубоким, а в глазах сгущалась тьма. Тьма, которая начала трястись, ему что-то говорят, а следом звонкая пощечина. Глаза слегка приоткрылись, а там... Бред. Этого быть не может. Хорошая игра подсознания. Жалкая попытка начать вновь бороться. Перед глазами был Шуга, его любимый и родной Шуга. Вспышка: улыбающийся Шуга, когда Чимин выкидывал что-то смешное; Вспышка: беззаботные догонялки и радость в глазах Шуги, когда находил Чимина и заключал его в свои крепкие объятия; Вспышка: их последняя встреча, и глаза-треугольнички, смотрящие с восхищением и гордость. «Мы так и не встретились» – мелькнуло в голове, он обречённо улыбнулся этому и провалился в темноту ночи.