Ноги гимнаста

Михаэль парил под куполом цирка, легко держась за трапецию. Он то расправлял руки, как крылья, то вытигивал над, хотя, скорее, под головой, вращаясь, держась одной ногой. Свет прожекторов, отражаясь от серебристых деталей костюма, дробился на сотни бликов, и казалось, он, костюм, да и Михаэль тоже, сотканы из звёздной пыли. Публика внизу затаила дыхание, следя за тем, как он перелетает с одной трапеции на другую, будто игнорируя закон всемирного тяготения. Его стройное тело, выточенное годами тренировок, двигалось без малейшей ошибки — в нём было и сила, и грация, и что-то ещё, что нельзя было выучить: врождённая лёгкость. Он ощущал себя чайкой Джонатаном, забывая про зрителей: был только он, его тело, этот полёт. Когда всё закончилось, он мягко спустился по канату, спрыгнул, поклонился публике. Аплодисменты обрушились, как тёплая волна, но в груди всё ещё звучала музыка полёта. После таких минут мир становился ярче, а тело — почти невесомым. В гримёрке он едва успел снять костюм, когда в дверях появился режиссёр. — Михаэль, есть разговор, — сказал он тоном, в котором смешивались и волнение, и осторожность. — Возможно, получится отправить тебя в Америку. Сольное выступление на открытии Олимпиады в Лос-Анджелесе. Михаэль посмотрел на него внимательно. — Это звучит просто великолепно. В чём подвох? — Есть один человек, — режиссёр чуть помедлил, — Ноэль Рекстон. Возможно, слышал. Продюсер, организатор крупных шоу, один из тех, кто может сделать чужую карьеру за неделю… или не сделать её вовсе. Очень настаивает на встрече с тобой. Имя было знакомо. Михаэль знал Рекстона как человека, который брался за самые амбициозные проекты и всегда доводил их до блеска. Он действовал жёстко, но в рамках бизнеса, и никогда не был замечен в грязных историях. Человек власти, которого уважали, а иногда и боялись. — Зачем ему встреча со мной? Режиссёр посмотрел прямо, сказал немного раздражённо, явно злясь на себя, что такое говорит: — Не делай вид, что не догадываешься. Михаэль молчал. Не то чтобы он не понимал намёк, но хотелось услышать его вслух. Режиссёр продолжил, не глядя: — Он… заинтересован. Лично. Это будет что-то вроде личной просьбы. Я понимаю, как это неприятно... Но шанс, Михаэль… — режиссёр чуть развёл руками, — шанс, который даётся один раз. Ответ пришёл сам, без долгих раздумий, но голос прозвучал очень холодно, отстранённо: — Хорошо. Я встречусь.

***

Три дня Михаэль тренировался до изнеможения. Не ради формы, та и так была совершена, он лишь хотел, чтобы не оставалось сил на мысли: тёмные, липкие, унизительные. Когда же в назначенный день за ним приехал чёрный автомобиль, он уже был морально готов ко всему. Ко всему — значит, и к тому, что его тело сегодня будет лишь частью сделки. Берлин за окнами был непривычно тих. Дома, витрины, мостовые — всё казалось чуть отдалённым, как картинка в рамке. В груди глухо билось сердце, дыхание иногда сбивалось. Он пытался представить встречу, чтобы заранее привыкнуть, но всякий раз картинка обрывалась на мгновении, когда к нему протягивают руку. Всё же он переоценил себя: морально подготовиться к такому было невозможно. Особняк Ноэля стоял в стороне от шумных улиц. Внутри было светло и просторно. Белые стены служили фоном для крупных полотен современного искусства — то экспрессионистских, то минималистичных, с пятнами чистого цвета. Рядом — скульптуры из металла и камня, расставленные так, что их нельзя было не заметить. Здесь чувствовалась рука коллекционера и эстета, человека, который умел выбирать не только бизнес-проекты, но и вещи. На втором этаже его встретила большая гостиная с низкими диванами, широким экраном, на котором под музыку Шопена медленно кружили тропические птицы. Ноэль появился почти бесшумно. Невысокий, стройный, с бледной кожей, на которой особенно выделялись волосы — крашеные в холодный, неестественный серый оттенок. Лицо правильное, с лёгкой улыбкой, но взгляд ускользал, словно он был не до конца уверен в праве на внимание. Всё его чёрное, закрытое одеяние как будто пыталось сделать фигуру незаметной — странное решение для человека с такой властью. — Рад, что вы пришли, — сказал он мягко, предлагая сесть. — Кофе, чай? — Кофе, — ответил Михаэль очень холодно. Пока дворецкий приносил напитки и фрукты, Ноэль сидел чуть ближе, чем того требовала вежливость. Он смотрел внимательно, но довольно уважительно. — У меня к вам просьба. Не деловая, — начал он наконец. — Я давно восхищаюсь вами. И… вашими ногами. Простите за прямоту. Хотел бы сделать вам массаж ног. Возможно, прикоснуться губами. Понимаю, как это звучит. И… вы вправе отказать. Никаких последствий для вашей карьеры не будет. Если мы пересечёмся на кастинге, я буду беспристрастным. Слова прозвучали так, словно он стыдился, что произносит их. Несколько секунд Михаэль просто смотрел на собеседника, пытаясь уложить это в голове. После всех ожиданий и мысленных приготовлений услышать такое было почти комично — но странность ситуации никуда не исчезла. — Это всё? — спросил Михаэль. — Только массаж ног? — Для вас — «только». Для меня — совсем нет, — ответил Ноэль с тем самым смущённым взглядом, который никак не вязался с образом одного из самых влиятельных людей в шоу-бизнесе. — Да боже... Я сам прекрасно понимаю как это выглядит, да и чем является... Михаэль пожал плечами. Он был не прочь воспользоваться шансом. Он медленно снял обувь и носки, положил ноги на колени Ноэля. Узкие, сорокового рязмера, с короткими ровными ногтями, покрытыми трещинками от небольших травм. Для гимнаста ступни — рабочий инструмент, их регулярно разминают массажисты. Но здесь был другой контекст: влиятельный человек, которому он нравился не как артист, а как мужчина, собирался коснуться его ради собственного удовольствия. Тёплые ладони легли на его пятки, начали медленно, с осторожным благоговением, разминать мышцы. Михаэль не знал, что чувствует — облегчение от того, что это оказалось «всего лишь» массажем, или странное, тягучее неприятие от осознания, что тело сейчас принадлежит не ему. Ноэль ласкал ступни нежно, бережно, проводил пальцами вдоль голубых вен под бледной кожей, гладил каждый палец, мял пятку, немного грубую от тренировок. Как бы странно ни было происходящее, но массаж был приятным, усталость уходила, клонило в сон. Михаэль чувствовал, как расслабляется под осторожными движениями. Голова казалась пустой, но это скорее успокаивало. Он прикрыл глаза. Ноэль начал ласкать другую ногу. Так же нежно, почти профессионально, с каким-то странным благоговением и трепетом. Тёплые ладони Ноэля легли на пятки, и пальцы начали медленно размирать своды стоп, двигаясь к щиколоткам. Прикосновения были точными, выверенными, как у опытного массажиста, но в них чувствовалось что-то ещё — гораздо больше внимания, чем положено в обычной процедуре, возбуждённое дыхание, власть, обёрнутая в покрывало учтивости. Михаэль сперва ощутил прилив облегчения: всё оказалось несравнимо мягче, чем он ожидал. Никаких грубых жестов, никакого принуждения, обнажения, унижения. Только тепло рук, осторожное и даже уважительное. Мышцы, забитые после тренировок, постепенно отпускали, дыхание становилось ровнее. Остаточное напряжение, будто в глубине сознания всё ещё стояла немая сцена, которую он репетировал в мыслях последние дни, и которую теперь как будто отменили — но костюм остался на нём. Он пытался понять, что именно происходит. Это ведь не просто массаж. Это жест, в котором интимность и власть переплелись слишком тесно, чтобы их можно было развести. Михаэль чувствовал, как его тело само сдаётся этим прикосновениям, и в то же время спрашивал себя: что он делает? Он пришёл сюда потому, что мог отказаться — но не отказался. Потому что это Ноэль Рекстон, а на горизонте — Олимпиада. Потому что… может быть, он сам давно переступил ту черту. Он всё ещё артист или уже мальчик по вызову? Он краем глаза посмотрел на Ноэля. Тот сидел напротив, чуть склонив голову, как скульптор над работой. Узкое лицо, гладко выбритое, холодно-ясные глаза, сосредоточеные только на нём. Волосы мягко спадали на лоб и частично на лицо. Михаэль вдруг поймал себя на том, что разглядывает его руки. Длинные, гибкие пальцы двигались неторопливо, уверенно, почти завораживающе. Было что-то странно притягательное в этой сосредоточенной мягкости, и оттого становилось труднее отделить физическое удовольствие от всего, что оно могло означать. Ноэль чуть наклонился, его дыхание коснулось кожи. Не поцелуй, ещё нет, но достаточно близко, чтобы Михаэль заметил, как по телу пробежала волна — странная, не вполне неприятная, но и не дающая покоя. Он поймал себя на том, что не знает, чего ждёт в следующий момент — продолжения массажа или чего-то ещё. И от этой неопределённости становилось и легче, и тревожнее одновременно. — Я коснусь губами? — спросил Ноэль хрипло. Михаэль кивнул. Лёгкое прикосновение к коже. Губы Ноэля скользнули по щиколотке, опускаясь вдоль стопы, оставляя тёплое ощущение влаги. Казалось, он целует каждый сантиметр кожи, не спеша и нежно. Он дошёл до конца, начал целовать по очереди каждый пальчик... И вдруг прервался, с тревогой смотря на Михаэля, будто боялся увидеть в глазах отвращение. Михаэль встретился с ним взглядом. Он ничего не сказал, только покачал головой. Никакого отвращения не было, только напряжение, которое росло с каждым прикосновением, с каждым мигом. А также тревога, страх, стыд. Но Михаэль умел прятать эмоции, он был артист. Но для самого себя он нашёл слова: смесь удовольствия и стыда за это удовольствие. Поцеловав каждый палец, Ноэль отстранился, откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Его грудь часто вздымалась, на лице расцвела немного пьяная улыбка. Они сидели молча, время стало казаться растянутым, как резина. В голове роилось слишком много мыслей. Сознание было затуманено, ощущения казались слишком острыми, неоново яркими. Михаэль рассматривал продюсера, его расслабленную фигуру, темнеющие губы. В голове крутились самые странные мысли, но он старался их отогнать. Ноэль выпрямился, посмотрел на Михаэля встревоженно. — Вы в порядке? — Да, всё хорошо, просто голова немного кружится. Так и было: разум затуманился, а сердце билось слишком часто. Но Михаэль старался не показать своего замешательства. — Спасибо. Я отойду на какое-то время, а вам советую поесть. Ещё кофе или велеть подать обед? — Только кофе, — ответил Михаэль, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Он оглядел стол, на котором остались фрукты, пирожные. Аппетита абсолютно не было. Ноэль вышел из комнаты. Наверное, он был возбуждён, но свободная чёрная одежда не давала разглядеть признаков. Михаэль сразу начал натягивать носки, они скользили по особенно чувствительным ногам, возвращая комфорт и чувство защищённости. Шнурки на кроссовках дрожащими пальцами было завязать непросто, Михаэль тяжело выдохнул, стараясь успокоиться. Голова была будто наполнена ватой, но мысли стали проясняться. Дворецкий принёс кофе. Ноэль вернулся минут через десять, он выглядел более собранным, взгляд цепкий, тон — деловой. Именно таким этого человека знали все. — Михаэль, теперь давайте поговорим о том, ради чего вы здесь. Олимпиада ещё через два года, но вы понимаете, такие вещи требуют подготовки. Михаэль кивнул и сел ровно, стараясь сосредоточиться. Мысли о массаже и прикосновениях всё ещё вертелись в голове, ноги хранили ощущение стыдного тепла, но сейчас следовало полностью контролировать эмоции. — Вы достойны выступить сольным номером. Иначе, я бы такое не предложил: личное не должно мешать делу. Конечно, вас ждут тренировки с лучшими тренерами, вы переедете в Лос-Анжелес, будете выступать там. Я вложусь в ваше продвижение, чтобы, когда вы взлетите над стадионом на олимпийских кольцах, никто не задался вопросом, почему именно вы. Это звучало чертовски соблазнительно: быть увиденным не одним десятком миллионов человек. Шанс стать легендой. Когда Михаэль вышел из дома Ноэля, воздух показался резче и холоднее, чем утром. Машина ждала у ворот. Михаэль сел на заднее сиденье и прикрыл глаза. В душе ещё был осадок стыда, смятения, непонимания. То, что сейчас произошло, было странно, непонятно, неправильно. Не страшно, страшного всё же не случилось, но сейчас больше всего хотелось скорее домой, принять душ и поскрести ноги жёсткой щёткой.