Перерыв в Вероне.

Листва густыми каскадами падала с арок и перил, сплетаясь в плотную, почти живую завесу, сама природа решила возвести стены вместо камня. Каждая ветвь была обвита гибкими лианами, а в просветах между листьями мелькали крошечные светлячки, мерцавшие в такт дыханию ночи. Каждый лист, тёмно-изумрудный, отливал серебром в лунном свете, словно был присыпан тончайшей пылью. Они тихо шелестели, переговаривались между собой, когда ночной ветер пробегал по ним лёгкой дрожью, заставляя тени на каменных плитах шевелиться и оживать. В воздухе витал густой, землистый запах сырой зелени – терпкий, чуть горьковатый, с глубоким привкусом старого дерева, впитавшего за десятилетия дожди, утренние туманы и жар полуденного солнца. Слабый аромат ночных цветов дополнял этот букет. На балконе, окутанный полумраком, стоял Альфедов. Его фигура – стройная, чуть угловатая, но уверенная – выделялась на фоне каменной кладки, словно нарисованная тонким штрихом художника. Льняная рубашка с широкими рукавами колыхалась при каждом порыве ветра, и иногда ткань приоткрывала его запястье, где тонкая серебряная цепочка мерцала, как пойманная капля света. Тёмный жилет сидел на нём с небрежной элегантностью. Мягкие волнистые волосы, слегка растрёпанные, падали на лоб, заставляя его время от времени откидывать голову или отбрасывать прядь лёгким движением пальцев. Лунный свет цеплялся за золотистые пряди, не желая отпускать, отчего Альфедов казался частью ночного пейзажа. Его взгляд, задумчивый, устремлённый за пределы сада, ловил в темноте что-то недоступное другим. Внизу, пробираясь сквозь лианы, шёл Джаст. Его белые кудри, выбившиеся из-за уха, слегка растрепались после быстрой ходьбы. На тёмной жилетке держалась лишь одна пуговица, и при движении ткань раскрывалась, обнажая белоснежную рубашку, мерцавшую в полутьме. Он двигался осторожно, но уверенно, бережно отводя ветви в сторону. Он остановился под балконом, поднял голову, и лунный свет мягко высветил его черты – прямой нос, чёткий изгиб губ, лёгкий блеск в глазах. — Джульета… – его голос прозвучал тихо, но уверенно. Глухой, бархатистый, он заполнил пространство между ними, зависнув в прохладном воздухе. Альфедов слегка склонил голову, прислушиваясь. — Я мог бы заблудиться во всей Вероне… — продолжил Джаст с едва уловимой улыбкой в голосе, — но всё равно нашёл бы дорогу к тебе. Его слова звучали как непреложная истина — как закон природы или восход солнца. Ночь вокруг них дышала медленно, в такт их сердцам. Листья шептались, помнили подобные разговоры. Даже звёзды, казалось, замедлили бег, не желая спугнуть этот миг. Альфедов склонил голову ещё ниже. Его пальцы крепче сжали перила – на мгновение показалось, будто он готов отступить в тень. — Ромео… – его голос дрожал, — если нас увидят… всё кончено. Слова сорвались с губ против его воли. Ночь подхватила шёпот и растворила его среди шорохов. Джаст не отвёл взгляда. Он сделал шаг вперёд, и лианы скользнули по его лицу, оставив узоры из света и тени. — Пусть кончено будет всё… – тихо сказал он, — всё, кроме этого. Его улыбка не была бравадой – лишь принятием неизбежного. — Я не боюсь. Тишина, последовавшая за этими словами, была настолько глубокой, что казалось – мир затаил дыхание. Лишь где-то на окраине Вероны протянулся вой пса, печальный и одинокий. Альфедов поднял глаза. В его взгляде смешались страх и надежда. — Скажи… – прошептал он, — если бы ты мог изменить судьбу… сделал бы это? Джаст не задумался ни на мгновение. Его губы тронула улыбка. — Ради тебя? Луна выскользнула из-за облаков, залив его лицо светом. Белые кудри засияли, словно были сотканы из лунного сияния. — Я бы переписал весь мир. Внезапно тишину разорвал резкий окрик: — Стоп! Голос прозвучал так оглушительно, будто мог разбудить всю Верону, встряхнуть её сонные улочки и согнать лунный свет с крыш. В тот же миг софиты, до этого заливавшие сцену серебристым светом, погасли, уступив место жёлтому освещению театральных ламп. Волшебство мгновения рассыпалось, как мираж при порыве ветра. Из-за кулис вышла режиссёр – невысокая женщина в свитере на два размера больше. В руках она сжимала потрёпанный сценарий с разноцветными закладками. — Неплохо, – сказала она, прищурившись, — но, Джаст... хватит ласкать эти лианы. Они бутафорские. Если будешь так нежно к ним относиться, директор потребует доплаты за эмоциональный ущерб. Джаст застыл, затем рассмеялся, высвобождая жилет из цепких искусственных ветвей. Альфедов у перил мгновенно сменил томный взгляд Джульетты на привычную иронию. — А я думал, мы тут для эстетики играем, — хмыкнул он, поправляя волосы уже без театральной манерности. — Ты для трагедии, – парировал Джаст, стряхивая с плеча назойливую ветку. — Эстетика – моя прерогатива. Они переглянулись и рассмеялись – не как шекспировские влюблённые, а как коллеги после третьего дубля одних и тех же реплик. Закулисье ожило. Техники бросились поправлять декорации: кто-то выравнивал фанерную «арку», кто-то проверял крепления балкона. Светорежиссёр щёлкал переключателями, а звуковик настраивал микрофоны. В углу ассистентка лихорадочно делала пометки в завтрашнем сценарии. Бутафорские листья ещё покачивались от сквозняка, но теперь явно выдавали своё происхождение – обычная ткань, приклеенная к фанере. Их шелест, ещё минуту назад казавшийся таинственным шёпотом Вероны, теперь был просто техническим эффектом. — Перерыв пятнадцать минут, – объявила режиссёр, потирая виски. — Потом доснимаем сцену у балкона. Джаст, попробуй обойтись без флирта с реквизитом. Актёры разошлись. Кто-то потягивался, кто-то шёл за водой. Джаст, спрыгнув с подиума, на ходу толкнул плечом Альфедова – тот ответил усмешкой. В зале, где только что царила магия шекспировской драмы, теперь пахло пылью, горячим металлом софитов и кофе из бумажных стаканчиков. Но все знали – волшебство вернётся. Стоит прозвучать «Камера! Мотор!», и они снова станут Ромео и Джульеттой, а картонные декорации — древней Вероной, где каждое слово о любви звучит как впервые.