Выходцы со станции ПСИ

– Тигра, пожалуйста, позаботься о братике, хорошо? – ласковым уставшим голосом попросила женщина свою дочурку, передавая ей на руки мальчика. – Ты уходишь? – испугалась девочка. – Идёшь за ним? – Нет-нет, что ты? – вздохнула женщина, присаживаясь на корточки перед девочкой и легонько дрожащей лапой с намеренно затупленными когтями касаясь, лаская, её правое ушко, обращённое в сторону матери. – Просто нам тут надо… обсудить кое-что важное. Не для детских ушек, понимаешь? Посиди с братиком, ладно? Я скоро вернусь. Обещаю.

***

Охота продолжалась долго. Слишком долго. С момента её начала ещё никому е не удалось сбежать. Спрятаться – да, сбежать – нет. Много крови было пролито с той самой ночи. Много было жертв. А каждый вечер зачинщик этой охоты выступал перед людьми, воодушевляя их на очередные поиски. Мирные жители станции ПСИ, изначально не участвовавшие в этом акте мести, уже и сами начинали верить в справедливость происходящего, пусть в начале и были сомнения. Они должны ответить за то, что почти всё человечество было убито, а оставшаяся его часть вынуждена ютиться на маленькой красной планете, посреди мёртвой и холодной пустыни. И вот наконец охота приблизилась к своему завершению. Наверняка многие вздохнут с облегчением, обретя долгожданный крепкий ночной сон, ведь больше не придётся бояться за свою жизнь. Родители, дети, братья, сёстры, друзья, подруги и все остальные родственники обретут долгожданный покой, ведь они будут отомщены. И пусть знают они, что бравые охотники станции ПСИ не забыли и никогда не забудут их, и кровавые деяния свои совершили во славу них. До сих пор клинки и ножи теплы от отнятой жизни врагов. Руки требуют ещё больше жертв, и последняя будет принесена сегодня. И в этот момент, когда до заката оставались считанные часы, один из последних выживших, один из главных заговорщиков, стоял на коленях перед трепетной толпой. Существу было больно, очень больно: не только из-за того, что строение его лап вовсе не предусматривает стояние на коленях, но и из-за обилия гематом, сокрытых под поседевшим мехом, и сломанных в нескольких местах в результате якобы несчастного случая костей. Существо тяжело вздыхало, свесив свой язык, и предчувствовало грядущее будущее, отчего сердце бешено колотилось, точно желая взорваться, лишь бы только не чувствовать эту боль, от которой пылающий ад покажется мирной гаванью. Всё ещё целый, но уже облысевший от стресса и голода, хвост нервно бился об пол, пока кончик его был намертво закреплён в тисках, не оставляя существу и шанса на побег. Впрочем, куда ему бежать от такой своры охотников, заочно жадно пожирающих его своими голодными глазами? Куда ни глянь, везде будут эти глаза, и смотреть на них ему было безумно страшно, о чём кричали его поникшие треугольные уши. Но всё же, невзирая на всю эту боль, на страх, на обречённость ситуации и тщетность попыток сбежать, существо молчало и глядело на охотников, лишь свесив от жажды свой длинный язык и дёргаясь от тяжёлого дыхания. Это случится. Это должно случиться. Предки должны быть отомщены. Четыре оглушительных грохота, точно молотки ударили об наковальню, вынудили толпу затихнуть, а существо с прикованным хвостом застыть, нервно покосившись в сторону звука за своей спиной. Удары повторились – так шагала железная нога хромого старика, вышедшего из-за кулис. До чего же было неприятно звериному слуху от этого шума. Хотелось сбежать, закрыть свои уши и взвыть, но существо оставалось на месте, даже когда старый хромой человек вышел перед ним на безопасном для отступления расстоянии. Это он начал охоту. Он повинен в безумии, захлестнувшем станцию. – Братья и сёстры! – человек развёл руками, обращаясь к голодной толпе, громко пропевая каждое своё слово своим старческим голосом. – Этот сол наконец настал! Сегодня до захода солнца мы станем теми, кто на корню искоренит эту противоестественную нечисть! Их предательство было ужасно, и сердце кровью обливается от одного лишь осознания, что когда-то они были нам семьёй. Они нанесли удар нам в спину! Наши друзья, наши родные, наши родители и дети пали от их лап. НО! СЕГОДНЯ! МЫ! ОТОМСТИМ! – слюна вылетала из его рта вместе с каждым его громким словом, которые охотники шумно поддерживали своими окриками. – Я хочу задать лишь один единственный вопрос: кто удостоен этой чести больше чем любой другой? Её знают все – я вижу это по вашим глазам! Пускай она и кажется хрупкой красавицей, не позволяйте глазам вас не обманывать. Она опытная охотница, пролившая больше крови, чем любой другой здесь! Элина! Публика, внимавшая каждому слову старика, восторженно запела, расступаясь перед смело идущей вперёд женщиной, едва ли не утопавшей среди высоких людей, будучи в сравнении с ними немного низковатой – метр шестьдесят семь. На вид она хрупка, но под одеждой сокрыто крепкое тело, пережившее не одну битву не на жизнь, а на смерть. Пускай, «красавицей» её и не назвать, в остальном старик не солгал: её рукой было оборвано множество жизней, и делала она это хладнокровно, зачастую единственным точным ударом в сердце – её коронный приём. Едва ли она когда-то промахивалась, точно на расстоянии чувствуя его быстрое биение в своих жертвах. Поднявшись по лестнице кокетливой походкой в припрыжку, она развернулась к толпе и стряхнула с плеча на спину свои прямые каштановые волосы, доходившие ей до её небольшой груди. Взглядом она оглядела каждого жителя, хитро улыбаясь своим знакомым охотникам, с которыми вместе выслеживала своих жертв. Стоит отдать им должное: они поспособствовали её восхождению. Но всё же на сцене стоит она, и всё внимание приковано к ней. Словно модель, уперши руки в бока, она пошла прямо к старику, довольному её игрой. – Вновь сердечно вас приветствую, Герман, – женщина низко поклонилась старику, громко расхохотавшемуся из-за этой фразы, в которой он услышал каламбур. Герман, именно так звали этого лысого скрюченного старика. Он появился из ниоткуда меньше месяца назад, и в тот момент вокруг него уже были первые из его прихвостней, которых он гордо величал «охотниками». Словно волна прошлась по всей станции, поднимая всё больше и больше желающих среди обычных колонистов против другого разумного вида, также населявшего эту станцию, один из последних представителей которого сейчас стоит прикованный посреди сцены, некогда использовавшейся для представлений и развлекательных шоу, а ныне впитавшей в себя несмываемые тёмные пятна крови. Сам он был слишком стар, чтобы участвовать в охоте, ибо враги физически превосходят обычного человека. Но каким-то образом он умеет воздействовать на людей, словно внушая им свою волю и вынуждая их брать в руки холодное оружие. За несколько солов он захватил власть на станции, свергнув предыдущего Смотрителя – такое же существо, как прикованное на сцене, разве что другого подвида. И теперь он диктует здесь правила, используя своих охотников как средство для убеждения. Был ли он безумен? С виду так могло показаться, но только это вовсе не безумие – это одержимость местью. Местью за то, что эти существа сделали с человечеством. – Убей его! – скандировала толпа. – Казни! Выпотроши! Не раз уже ей приходилось быть на этой сцене и казнить выживших беглецов. Дело, можно сказать, привычное. Рука уже потянулась к её собственному ножу, когда Герман вдруг поднял левую ладонь, молча веля ей остановиться. Правой рукой он дважды стукнул по своему железному бедру, и оттуда, с крайне громким и неприятным лязгом, выпал ему рукояткой в пальцы его собственный кинжал. Он незамедлительно протянул его Элине. – Сея оружие мой тебе подарок, великая охотница, – тихо произнёс он без улыбки, адресуя эти слова только Элине. – Прими этот дар и с его помощью оборви жизнь врага. Элина нерешительно приняла подарок и вновь поклонилась, одновременно с этим рассматривая кинжал: края его были намеренно испорчены, чтобы не резать, а рвать плоть, всё его лезвие было исписано символами, не переводимыми ни с одного известного языка, а дубовое древко было усеяно золотыми узорами, из-за чего держать такое оружие было непривычно и неприятно. И всё же, раз такова воля Германа, ей придётся повиноваться и применить именно его. Вновь начали раздаваться эти громкие удары молота об наковальню – Герман пошёл прочь со сцены, чтобы снизу смотреть на происходящую казнь. Когда он занял своё место, зал утих – все, словно одержимые, стали внимательно наблюдать за происходящим. Улыбаться – она должна улыбаться! Элина нисколько не боялась этого существа, и смело прошла к нему за спину, встав на одно колено и хватая его за оба уха, прислоняя кинжал к его глотке. Её собственное сердце забилось чаще, но не от жажды пустить кровь, а от страха перед тем, что вот-вот произойдёт. В конце концов, это не её оружие – оно предназначено для медленной и мучительной казни, а не для быстрого убийства в сердце. – Скажешь что-то напоследок? – шёпотом обратилась она к существу, смотревшему в потолок. – За что вы так с нами? – прорычал зверолюд так громко, как только мог, отчего затупленный кинжал вдавился ему горло. – Я не навредил ни одному человеку! Мы чтили мир! Как и мои предки, я следовал приказам человека. Я был послушным зверолюдом! Я верил, что мирное сосуществование между нашими видами возможно… почему вы предали нас? Хотя бы сейчас ответьте… за что вы так с нами обошлись? Справедливости ради, Элина не хотела, чтобы он что-то говорил. Обычно они молча принимают смерть, либо молят о прощении. Но они не задают вопросы, на которые у неё нет ответа. Ей бы хотелось что-то сказать, только в горле застрял ком, точно это к её глотке был прижат жертвенный кинжал. Рука её дрожала, и она надеялась, что этого никто не заметит. Улыбка норовила сбежать с лица, и она со всей присущей ей силы старалась удержать её. Никто, особенно Герман, не должен видеть её сомнения. Она близко приблизилась к уху зверолюда, затмевая его обзор. – Прости, – прошептала она тихо-тихо, что только лишь звериный слух мог уловить эти слова. Резким движением руки она перерезала ему глотку, вонзая кинжал так глубоко, как только могла, до самого его позвоночника, и тупое лезвие не помешало ей этого сделать. Она тут же оттолкнула от себя свою жертву, когда алая кровь хлынула фонтаном. Она отошла к краю сцены, облизнув по пути жертвенное лезвие. Язык не немеет! Её собственное оружие смазано парализующим обезболивающим ядом, которое должно уменьшить страдание её жертв, однако кинжал Германа был призван доставить максимум страданий. – Приятного аппетита, братья и сёстры! – воскликнул Герман, и рядом с ним тут же промчались голодные люди. Толпа жадно накинулась на ещё пытающегося дышать зверолюда, чьи глаза бешено вращались в своих орбитах от осознания произошедшего. Они вонзали в него свои оружия, резали и рвали его плоть, пили его кровь, ели его мясо. Слёзы от нестерпимой боли смешивались с алой жидкость от изрезанных глаз. Элина, не оглядываясь, соскочила со сцены, продолжая держать на своём лице улыбчивую маску. Ей потребовалась вся выдержка, чтобы подавить отвращение к самой себе за то, что она только что совершила, на какие муки обрекла этого зверолюда, не использовав отравленное оружие. Она хотела сбежать подальше, чтобы не слышать треск костей и влажный, хлюпающий звук разрывающейся плоти, только Герман не дал ей этого сделать, схватив её за локоть. – Почему не в сердце? – недовольно спросил он её. – Зрелищно же получилось! – усмехнулась она, улыбаясь ещё шире. – И правда, – вновь старческий голос приобрёл добрые нотки, и его хватка стала ослабевать. – Красиво. Отчего же не трапезничаешь со всеми? – Мне не здоровится, Герман: боюсь, кусок в горле застрянет. Я отложу трапезу до тех пор, пока мы наконец не отловим последних. А сами почему брезгуйте? – Я предпочитаю личную кухню. При всём моём уважении к моим охотникам, едят они словно варвары – весь аппетит отбивают. Впрочем, мы оба успеем насытиться сегодня, не так ли? – Да, тут вы правы. Укрываться на нижнем ярусе они долго не смогут – мы их почти выкурили оттуда. Я прямо-таки дождаться не могу. Думаю, вы меня понимаете. Однако, увы, мне нужно припудрить носик перед набегом. Разрешите откланяться? Возражать Герман не стал. Он всецело доверял своей лучшей охотнице, и её шуточки в такой ужасающей для обычного человека ситуации лишь смешили его. Он отпустил локоть Элины и проводил её взглядом до самой двери, а затем развернулся к толпе, которая за эту минуту уже успела окончательно оборвать жизнь зверолюда. Быстро, как и всегда. Этим людям дай только волю, они и слона съедят за пару минут. Скрывшись в коридоре, Элина наконец осмелилась расслабиться, и ноги её тут же предательски подкосились, едва не уронив её на пол. Прямо как во время первого убийства, когда она ещё не думала об использовании парализующего яда. Тот зверолюд умирал медленно от удара в спину – было задето только левое лёгкое. Второй удар пришёлся куда точнее, и от глубоких порезов её спасло лишь то, что у её жертвы не было острых когтей: он их сам себе затупил, чтобы никого случайно не поранить. Это его и погубило. Герман же в этом ударе в спину увидел нечто хорошее, приняв её в охотники. С той самой поры кухонный нож для мяса, заточенный с двух сторон, и стал её главным оружием. Потребовалось время, чтобы дойти до своей спальни. Дверь перед ней открылась, когда она прислонила руку к считывателю. Стоило ей сделать шаг, как включился свет, а автоматическая дверь закрылась за ней на замок. Никто не войдёт сюда без её ведома. Посмотрев направо, она увидела себя в отражении зеркала. Маньякальная улыбка глядела прямо на неё – она шла с ней от самой сцены, позабыв снять с себя эту маску. Специально ли? Случайно ли? – Это просто работа, – вздохнула она, подходя к своему отражению и касаясь его. – Никто не пострадал – это всё ложь. Я сделала то, что должно. Вся ответственность на нём. Я лишь исполнитель чужой воли. Это моя работа – убивать. Я должна это делать, чтобы выжить. В конце концов, они наши враги. – Ещё одна душа на твоей совести… – послышался рычащий голос из ванной, и воздух наполнился металлическим ароматом, отдающим то ли сладостью, то ли солёностью.

***

Отличить зверолюда от человека по голосу совсем не трудно – у первых он всегда отдаёт рычанием. Как бы они ни старались его скрыть, как бы ласково и нежно не говорили, от рычания им не избавиться. И голос из ванной однозначно принадлежал зверолюду. Элина машинально едва не ответила ему. А может, даже и успела – сейчас уже не вспомнить. В следующую секунду после услышанного она обнаружила себя сидящей вразвалку на своём кресле, некогда стоявшем перед рабочим столом. Всё ещё приходя в себя, она уже ощутила влажные ладони и капельки липкого пота, стекавшие по её лбу. Сама она была разодета до нижнего белья – её одежда валялась кучей в углу каюты. Рядом с зеркалом, перед котором она находилась до того, как обнаружить себя в кресле, лежали её собственные срезанные волосы – теперь они едва ли доставали до плеч. Всё ещё тяжело вздыхая, в её правой руке обнаружилась пишущая ручка, держащаяся за палец на кусочке скотча – одна из немногих ручек, которые были разбросаны и расклеены по всей каюте в самых неожиданных местах, чтобы в нужный момент ей не пришлось их искать. Похоже, расчёт оправдал себя, ведь на левой руке было небрежно дрожащей рукой написано «Через шаттлы. 8». Два слова – подсказка, которую она успела себе дать, а цифра – выраженный по десятибалльной шкале ужас, который она испытывала последние пару минут. Забытые минуты – какая удача, что ей не придётся вспоминать страх последних мгновений. Под стулом по её левую руку продолжал лежать её ингалятор – именно он причина того, что она не может вспомнить эти минуты. В нём находился оксиний – выписанный врачом наноробный препарат, перезагружающий нервную систему. Похоже, у неё снова случился приступ, во время которого и пришло озарение, где искать последних зверолюдов. Однако эти приступы всегда ужасны и сопровождаются ужасающими кровавыми сценами. Повезло, что среди побочных действий оксиния – стирание кратковременной памяти, ведь помнить то, чему она поставила оценку «8» ей точно не хотелось. Элина вскочила с кресла и подбежала к шкафу. Выкидывая из него вещи на кровать, она искала для себя новую одежду, в которой было бы не стыдно показаться на людях. Впрочем, время не ждёт. Если её догадка верна, оставшиеся зверолюды каким-то образом смогли перебраться с нижних этажей станции поближе к шаттлам и уже готовятся сбежать на них прочь. Конечно, им это не удастся, ведь Герман отрезал все возможные пути отхода. Но упускать такую возможность нельзя, особенно после столь долгих её стараний. Герман ценит её больше, чем других охотников, а такой промах однозначно уничтожит её репутацию. Если же она доберётся до выживших раньше остальных, это определённо возвысит её ещё больше. Шкаф вскоре полностью опустел. Нацепила на себя она лёгкие бриджи, еле прикрывавшие её колени и совершенно не подходящие по случаю. На верх она нашла бежевую рубашку, ещё не перепачканную в крови, с миловидным синим бантиком на шее. Такая одежда не должна сковывать её движения – самое то для последней охоты, в которой она обязана выложиться на все сто. Она уже собиралась выбежать из каюты, когда вспомнила про кинжал Германа, валявшийся на полу. Теперь ей придётся использовать этот подарок, даже если ей претит мысль о медленном и болезненном убийстве. Она его ещё заточит, а сейчас достаточно нанести на его края яд. Так и не заглянув в ванную комнату, откуда она слышала рычащий голос, она закончила все свои приготовления и поспешила обратно к Герману.

***

– Мама! – приглушённо прорычала девочка, пытаясь привлечь к себе внимание своей матери, которая в этот самый момент тихо переговаривалась с другими взрослыми, чтобы дети не могли услышать их паникующие голоса. – Не сейчас, тигра, – произнесла женщина довольно громко, и в голосе её читался страх. – Но там Рюу!.. – Что с Рюу?! А вот теперь девочке удалось привлечь внимание матери, тут же покинувшей других взрослых, спеша к своему сыну. Измученная, уставшая и вымотавшаяся самка зверолюда, спотыкаясь, кинулась к своему ребёнку и тут же подобрала его на свои руки. Он часто моргал и щурился, пытаясь разглядеть её поближе. Носом самка втянула воздух, стараясь уловить пугающую вонь, исходящую из пульсирующей груди мальчика. К счастью, с её последнего визита запах так и не усилился. Своей слабой ручонкой, тонкой, словно осиновый лист, мальчик потянулся к своей матери, и она тут же согнулась, прижимаясь к маленькой ладошке своей пушистой щекой, потерявшей свой былой огненный оттенок. Мальчик словно пытался что-то произнести, но из-за своих попыток стал только сильнее задыхаться, болезненно щурясь и едва не плача. – Я здесь, сынок, я здесь, с тобой, всё хорошо, – нежно шептала она, а у самой слёзы наворачивались на глазах при виде сына. Тёплое дыхание даже сквозь мех приятно согревало маленького тигрёнка, чьё сознание едва держалось в теле. Покачивания на руках имело чудодейственный эффект, успокаивающий разбушевавшееся от внезапной боли и паники сердечко. Дышать становилось легче, однако всё ещё слишком мучительно для полноценных вдохов. – Сынок, ты как? – мальчик ничего не мог ответить от отсутствия воздуха, а сумел только тихонько покивать головой. – Славненько. Тебе приснился кошмар? Или был приступ? – малыш медленно моргнул один раз. – Ох, сынок, мне очень жаль. – Как будто он тебя понимает, – саркастично отметила девочка, скрестив лапки на груди и недовольно надув губки. – Не ёрничай, тигра. Лучше пригляди за братом, пока взрослые свои дела делают. – Может, я тоже хочу ко «взрослым»… – Ну доченька, ну пожалуйста. Мы же семья – семья должна заботиться друг о друге. Ведь кто, если не родные, выручат в трудную минуту? Доченька моя, милая моя, – взрослая самка своей худенькой ручкой ласково потрепала дочку за ушком. – Семья – это самое важное, что у нас есть. Поэтому, пожалуйста, пригляди за братцем. Очень прошу, тигра моя. – Семья своих не бросает? – девочка обречённо вздохнула, не в силах спорить с матерью. – Семья своих не бросает, – улыбаясь, взрослая самка поставила мальчика на ножки перед его сестрой, а сама двинулась обратно в сторону других зверолюдов, активно обсуждающих долгое отсутствие их лидера, ушедшего на разведку до шаттлов. – Тебе надо сменить бинты… – произнесла девочка, присаживаясь на корточки перед братцем и присматриваясь к пульсирующей грудной клетке братца, перевязанной покрасневшими и потемневшими полосками хлопковой ткани.

***

Существовала когда-то шутка, что стая фламинго может обглодать тираннозавра за 90 секунд. В случае колонистов ПСИ эта шутка приобретает совершенно иной смысл: не успело пройти и 10 минут, а от зверолюда, прикованного к сцене, остались только обглоданные косточки, причём в куда меньшем количестве, чем должно. Людей тоже заметно поубавилось: оставшиеся пытались вкусить засохшей крови, разлитой по металлическому полу сцены. Они не собирались оставлять ни грамма его плоти, так как в каждой клеточке его тела таится та самая живительная сила, оправдывающая любые жертвы. И это не вера – это технологическое чудо, таящееся в организмах каждого зверолюда, хотя у самцов в меньшей степени. Даже истерзанной шкуры нигде не было видно – похоже, забрали её, чтобы полностью выжать из неё остатки живительной крови. Некогда постаревший, но всё же не утративший с возрастом своей природной красоты зверолюд-койот теперь был не более чем горсткой косточек, которым суждено быть переработанными в пыль и съеденными. Герман стоял неподалёку от сцены, держа в руках нечеловеческий череп и смотря тому в пустые глазницы. Черепушка была проломлена в затылке, и в просвете виднелась лишь пустота – не побрезговали даже мозгом. Элине стало не по себе, однако разговор не терпит ещё больших задержек. Выжившие вот-вот покинут укрытие и сядут на шаттл. – Герман! – Элина, стараясь не оглядываться на смакующих людей на сцене, подошла к Герману, который тут же кинул нечеловеческую черепушку к другим охотникам, дожидавшихся своей очереди «поиграть». Сама она страшно запыхалась, пока бежала сюда, да и от следов так и не избавилась. – Нужно срочно собрать отряд: оставшиеся могут сбежать на шаттле! – Спокойнее, Элина, отдышись, – Герман призадумался на пару секунд, давая женщине возможность прийти в себя. – Ты в этом уверена? – Это предположение, но его нельзя игнорировать. Они в технических тоннелях, выжидают, когда их разведчик вернётся. Ещё дольше они ждать не будут – мы должны их перехватить! – Ты неважно выглядишь, – Герман наклонился ещё сильнее, отчего со своей скрюченной спиной оказался едва ли не ниже самой сцены. – У тебя был приступ? – Да, но это не важно… – фыркнула она. – То есть, – перебил её Герман, – к тебе пришло озарение, когда был приступ? Ох, это выражение лица Германа… Некоторым снится в кошмарах это перекошенное в недоверии лицо с быстро дрожащими тёмно-карими глазами, смотревшими собеседнику лишь в одну глазницу. Это лицо не предвещало ничего хорошего. Пожалуй, ей стоило промолчать, а не высказывать свои нелепые догадки. Даже если он каким-то чудом и выделит ей людей, не окажись зверолюдов в предполагаемом месте, и вся её репутация мигом падёт. Даже для него, застрявшего в своей одержимости местью, это казалось безумием. Она больна, и здешний доктор не может определить болезнь, однако он отчитывается перед Германом, и старик точно знает о её тяжёлом состоянии, сопровождаемом приступами бреда. Только бы он не отправил её в одиночку – тогда, независимо от того, верна ли её догадка или нет, ближайший час обернётся бедой, ведь без сторонников ей просто не выстоять перед атакой зверолюда – они слишком превосходят людей в физической силе, скорости и ловкости. – Как часто я ошибалась, Герман? – взмолилась Элина, соединив в мольбе свои руки. – Нельзя дать им уйти. Выделите мне людей. Троих будет – достаточно. Если я ошиблась, отсутствие четверых не помешает рейду, – начала она готовить путь к отступлению. – Действительно… Ты редко когда меня подводила, – Герман развернулся к сцене и назвал три случайных имени первых попавшихся охотников – они тут же возникли перед ним в ожидании дальнейших указаний. – Троих, говоришь, будет достаточно? Принеси мне их головы! Элина признательно поклонилась Герману, после чего жестом поманила тройку охотников следовать за собой. В пути она объяснила им, что в месте, куда они направляются, находится неизвестное количество голов, а также разъяснила им уровень опасности: охотники преграждают единственный путь к спасению, потому драться те будут отчаянно. Она давала им весьма чёткие инструкции, что необходимо делать и в каких случаях, а её с большим вниманием слушали: вылазки под её командованием, зачастую, были столь удачными, что теперь ни у одного человека не возникало даже мысли усомниться в её приказах – она завоевала всеобщее доверие. Однако, оказавшись у шаттлов, группа не обнаружила никаких следов беглецов, точно здесь их никогда и не было. Всего шесть шаттлов оставалось в пусковой шахте, и ровно столько должно быть. Согласно журналу, ни один транспорт не открывал сегодня входной шлюз. Хорошо это или плохо – рано судить. Стоит полагать, беглецы всё ещё находятся в техническом тоннеле, коими прошита вся станция целиком. А ведь именно доскональное знание устройства тоннелей и способствовало Элине с её достижениями: она лучше других умела в них ориентироваться, так как с первого сола на станции работала в них, редко выходя к людям. А из-за того, что на станции колонистов слишком мало, ей приходилось работать едва ли не в одиночку. Конечно, были у неё коллеги, такие же «тоннельные крысы», как их порой называли другие колонисты, однако из-за размеров станции пересекаться им случалось нечасто, и дружбы с ними не возникло. Насколько она знает, никто из них не стал охотником, будучи удовлетворёнными своей судьбой. А вот ей тесные стены и постоянный шум был не по нраву – ей хотелось большего. Хотелось стать известной и важной, и когда возник Герман, начавший продвигать идею охоты, она не смогла упустить столь замечательный шанс. Все входы и выходы из технических тоннелей ей были прекрасно известны. Подойдя к простой настенной панели, никоим образом не отличавшейся от остальных белых панелей, коими был выстроен весь коридор, ведущий до шаттлов, она прислонила к нему небольшую клавиатуру с цифрами, а затем принялась вводить пароль. Всё это время она нашёптывала себе нужную комбинацию: номер секции этажа, номер коридора, номер ближайшего важного объекта (вертикальной взлётной шахты шаттлов), код безопасности. И вот потайная дверь с пшиком отстала в сторону, позволяя себя отодвинуть и пройти. – Никакой пощады, – приказала Элина, и охотники кивнули ей. – Нас они точно не отпустят живыми. Им пришлось немного пройти по железным тесным тоннелям, освещённым тусклым светом испорченных ламп. Но шли они не слепо – двигались на звук. До них хорошо доносились рычащие голоса сразу нескольких существ. А вот за поворотом и вовсе промелькнул чей-то серый пушистый хвост с рыжими пятнами. Четыре зверолюда обсуждали пропажу лидера, при этом весьма активно жестикулируя. Они начинали голосование, решая, как им стоит поступить с тем, что их лидер и разведчик в одном лице до сих пор не вернулся. Активно выдвигалась идея идти всем скопом прямо сейчас, пытаясь силой пробиться к шаттлам. Кто-то напротив требовал выжидать, ссылаясь на то, что охотникам дана ложная информация, мол на нижнем ярусе всё ещё находятся беглецы. И кто же мог им выдать эту ложную информацию? – Нас обнаружили! – зарычал зверолюд. Все тут же приготовились к битве, однако первым никто не нападал. Охотники полным составом показались перед своими жертвами. Три самца, три мужчины, одна самка и одна женщина. Шансы примерно равны. Если не считать, что зверолюды генетически спроектированы быть сильнее, шустрее и ловчее человека. Впрочем, не только преимущества имелись у зверолюдов, но и значительные недостатки. На металлической решётке пола они стояли босиком, и прутья впивались им в лапы, замедляя их походку. Охотники уже открыли пузырьки со зловонными и острыми запахами – чувствительное обоняние сыграет против зверолюдов плохую шутку. Вторая рука каждого человека приготовилась вырвать из-за пояса чеку громовещателя – небольшого устройства, издающего высокочастотный писк, дезориентирующих зверолюдов, но никоим образом не мешающий людям. В ведущих руках они уже приготовили холодное оружие. Золотой клинок Элины на фоне заточенных лезвий излишне сильно выделялся, и внимание зверолюдов было приковано именно к ней. – Прошу вас! Из-за спин самцов вышла самая хрупкая зверолюдка, которую Элина только видела за свои двадцать пять лет. Тощая, оголодавшая, вымотанная, грязная, без острых когтей – её главного оружия. Она единственная не оголяла свои клыки, а лишь жалобно смотрела на охотников, выходя к ним безоружной. Её чёрные губы дрожали, а сама она едва подавляла плач, вызванный отчаянием. Даже её опущенные уши сигнализировали о нежелании драться. Её недлинный хвост, чуть длиннее нижних лап, парил в нескольких сантиметрах над полом, совершенно не двигаясь. Наверное, когда-то она действительно была красивой. Сейчас же эта некогда огненная тигрица казалась слишком избитой судьбой, и даже мех её поблёк. Она пала на колени, и металлическая решётка тут же пронзила истончившуюся от голода кожу до самых костей. Расставив верхние лапы в стороны и уперев их в пол, она поклонилась охотникам, касаясь своим лбом ржавой решётки. А затем выпрямилась обратно, соединив руки в замок перед собой и вновь взмолилась охотникам: – Вам же нужны самки, так? Какой толк вам от самцов? Я пойду с вами, только дайте им уйти, прошу! Молю, отпустите их, и я пойду с вами добровольно! Пожалуйста! – Бей их! Этот приказ отдала не Элина, а кто-то позади неё, однако он подействовал на остальных охотников, тут же ринувшихся в бой, оставляя застывшую на месте женщину. Они не позабыли сорвать чеку с громовещателей – излюбленное подлое оружие, чем высокочастотный шум значительно повышал шансы на победу против зверолюда. В морды полетели пузырьки со зловонными жидкостями. Не не успели зверолюды и сами двинуться вперёд, чтобы хотя бы прикрыть хрупкую безоружную самку, как схватились за свои уши и скорчили гримасы боли. Казалось, что от шума они даже слепли, часто моргая, не в силах сконцентрировать взгляд на охотниках, неумолимо приближавшихся к своим жертвам. И вот сверхострый клинок беспощадно пронзил брюхо обречённой зверолюдки, не успевшей сделать ничего для спасения собственной жизни. Впрочем, не сказать, чтобы она действительно пыталась, точно отдалась волей судьбе. Клинок провернулся, причиняя своей жертве ещё больше страданий, а затем показался из кровоточащей раны, требуя отнять ещё одну жизнь. Трое охотников миновали упавшую на пол мордой вперёд зверолюдку, чтобы теперь избавиться от остальных беглецов, которые к этой секунде начали уже привыкать к высокочастотному писку и вони. Но было слишком поздно, чтобы хоть как-то помочь умирающей самке. Действия охотников были прекрасно отлажены, а сами они отлично знали привычки как друг друга, так и зверолюдов, чтобы без труда побеждать своих врагов. Ни один коготок так и не смог коснуться незащищённой человеческой кожи. Даже когда возникло подкрепление в лице ещё двух зверолюдов, выбравшихся из других коридоров технических тоннелей, ситуация нисколько не изменилась. Казалось, что у оголодавших и ослабевших жертв действительно не было и шанса против тренированных охотников. Элина в этой драке не участвовала, а лишь смотрела за тем, как её люди убивают одного за другим, без жалости и страха. Она никак не могла понять, почему эта зверолюдка, истекающая кровью прямо посреди помещения в двух метрах от неё, даже не пыталась постоять за свою жизнь. Она не дралась, не бежала, не замерла в страхе, не пыталась договориться или торговаться – она упала перед ней на колени, моля о пощаде. Кажется, на её памяти ещё никто не поступал так до драки. Она даже не знала, что зверолюды, те самые зверолюды, которые без жалости уничтожили всё человечество на Земле, способны на акт самопожертвования. Это действительно обескуражило её, и, может, потому не она, а кто-то из охотников отдал приказ к действию. И, пожалуй, это к лучшему, ведь, увидев перед собой эту сцену, увидев отчаяние на лице слабой самки, вышедшей на самопожертвование перед опасными охотниками, прекрасно зная о всех возможных рисках для жизни… она бы не смогла отдать этот приказ, так и продолжив стоять перед зверолюдами статуей. А что бы она сделала? Пощадила бы их? Смешно! Элина вышла из оцепенения и медленно двинулась вперёд, навстречу к побоищу, так и не активировав свой громовещатель. Осталось всего двое зверолюдов – те самые, что пришли на подмогу. Помогать в этой битве она не собиралась, но ноги сами толкали её вперёд. Внезапно что-то схватило её за щиколотку, точно пытаясь оттяпать ногу, однако её тут же выпустили – Элина приготовилась нанести смертельный удар по врагу, но под собой она увидела лишь полумёртвую тигрицу, чья обмякшая лапа с затупленными когтями упала на пол, не в силах удерживать женщину хоть сколько-то. Даже её хвост, столь длинный, что, казалось, мог обвязать Элину за шею с другого конца помещения, лежал, словно мёртвая змея, не пытаясь отомстить за смертельную рану. Женщина присела перед самкой на одно колено, хотя из-за решётчатого пола это и было больно, и занесла отравленный золотой кинжал над её телом. – Мне жаль, что так случилось, – прошептала она еле слышно. – Тебе есть что сказать напоследок? – Пощади их… прошу… – выдавила из себя зверолюдка, испустив свой последний вздох, сомкнув навеки свои глаза. Резким движением затупленный кинжал вонзился в её спину, доходя до самого сердца. Жертва даже не дёрнулась, когда тупое лезвие рвало её ткани. Быть может, она уже потеряла сознание от кровопотери в брюшной полости, либо сказались голод и усталость. Вынув кинжал, Элина встала с колена и рефлекторно потянулась облизнуть оружие – язык тут же онемел, а значит, она не забыла обновить яд. Последний удар не был болезнен, и если сердце ещё было живо, оно успеет хоть немного разнести обезболивающий препарат по тканям, даруя более лёгкую смерть. Она огляделась: ещё пять бездыханных изрезанных тел. Все зверолюды, включая самку, носили какое-то грязное старое тряпьё. Они были худощавы, мех их потерял былую насыщенность. Но хуже всех всё-таки выглядела именно самка, которая, казалось, вовсе не прикасалась к пище. Затем она осмотрела помещение: несколько контейнеров, использовавшихся раньше для перевозки грузов посредством шаттлов, множество проходящих сквозь помещение труб, решётчатый пол, под которым виднелись дополнительные коммуникации и проводка, и среди всего этого выбивалась единственная деталь: на полу возле открытой полупустой аптечки валялись грязные бинты со следами свежей крови и одна парная упаковка новых, причём была она пустой. Элина тут же вновь осмотрела убитых: если у них и были перевязки, то разве что под одеждой. – Мисс, вы в порядке? – Сволочь! – она тут же схватила его за грудки левой рукой и прижала к его шее окровавленный кинжал. – Как посмел ты отдать приказ минуя меня!? – ярость била в её висках, пока перепуганный подчинённый смотрел то на неё, то на своих братьев по оружию. Фыркнув, она вновь огляделась на валявшиеся окровавленные бинты, и паззл в её голове начал складываться. Отпустив своего подчинённого, она вновь взяла командование на себя: – Осмотреть помещение! Здесь есть кто-то ещё! Двое тут же отправились в соседнее помещение, а она осталась наедине с мёртвыми телами и своевольным подчинённым, отдавшим приказ к атаке. Адреналин ударил в её голову с новой силой, и она принялась осматривать все контейнеры подряд с несвойственным для неё рвением. Ни один уголок не оставался без внимания. Если её догадка верна, а она чувствовала, что была права, здесь был кто-то ещё, кому и выполнялась перевязка. Кто-то тяжело раненый, не способный участвовать в сражении, при этом тот, кого зверолюды не смогли оставить умирать, несмотря на нехватку припасов. Кто-то, ради кого самка пошла на отчаянный шаг и кого молила пощадить. Она открыла первый ящик, затем второй, а следом и третий – все были пусты, без намёка на хоть какой-то груз, точно всё давно вынесли. В её правой руке всё ещё находился окровавленный кинжал, когда она подняла крышку четвёртого контейнера. Кровь застыла в её жилах: перед ней находилось два ребёнка, оба зверолюда, на вид мальчик и девочка – сложно было разглядеть при таком освещении. Самый маленький из них, мальчик, прижался к противоположной стенке глубокого ящика, а девочка, чуть постарше первого, скалилась и беззвучно шипела на Элину, расставив в стороны верхние и нижние лапы, нелепо пытаясь прикрыть своим крохотным телом собрата. От её маленьких зубиков и малюсеньких коготков можно было бы рассмеяться, да только ситуация совершенно не располагала к этому. Хвост её нервно колебался из стороны в сторону быстро-быстро, и только ушки, прижавшиеся к макушке, да в безумии вытаращенные глазки выдавали охвативший её ужас. Именно её ушки были тем единственным, что попадало под свет слабой лампы, в лучах которой они приобретали чуть более насыщенный огненно-рыжий цвет с несколькими чёрными тоненькими полосками – похоже, она была дочерью этой тигрицы. Вот кого самка пыталась защитить, прибегая к столь необычным и отчаянным мерам. Уж кого-кого, а детей Элина увидеть здесь не ожидала, и потому оцепенела, не зная, как ей дальше поступить. Она в принципе редко видела детей зверолюдов, хотя их вид и считается достаточно плодовитыми – парадокс. И уж тем более ей не приходилось ещё отнимать жизнь у ребёнка. Да, она винила зверолюдов в том, что произошло на её родной планете, но имела ли она право обвинять в этом маленьких детей? У них ещё даже молоко на губах не обсохло – всего лишь дети, которые, даже если попытаются, не смогут ничего противопоставить взрослому человеку, тем более опытной охотнице вроде неё. Может быть, они это и сами понимали, ибо не предпринимали никаких мер для побега или атаки, замерев в таком же оцепенении, как и Элина. Нет, девочка, конечно же, продолжая беззвучно раз за разом шипеть, пока часы медленно отсчитывали секунды, но не двигалась с места, сохраняя с человеком постоянный зрительный контакт. – У нас пусто, – раздалось из соседнего помещения. – Нашли что-нибудь? – Да, – тихо ответила Элина, и девочка перед ней прекратила шипеть, искривив гримасу ужаса, едва не отшатнувшись назад. – То есть нет, тут всё чисто, – следом за этими словами крышка ящика плавно опустилась обратно. – Забирайте тела и несите их к сцене, а я ещё раз тут всё осмотрю. Вперёд, чего встали?! – Есть, мисс! Каждый парень взял на плечо по одному мертвецу, договорившись вернуться за оставшимися второй ходкой. Они скрылись за углом, а вскоре в тишине растворились и их шаги. Элина, только этого и дожидаясь, тут же вновь открыла ящик. Картина едва ли как-то изменилась: маленькое существо всё ещё беззащитно лежало у дальней стенки ящика, в то время как девочка постарше продолжала стоять, растопырив в стороны свои лапки. Но теперь она уже не пыталась скалиться, а только недоумённо глядела на человека, внимая каждому едва заметному действию женщины. И что Элине теперь делать? Всё, охота окончена, эти дети лишились последних родственников. Им попросту не выжить на этой станции. Учитывая их возраст, чтобы их схватить не нужно прибегать к помощи оружия, так что захватят их живьём. А Элина хорошо знала, что бывает с теми, кто попадает в руки Германа… Куда милосерднее было бы сейчас убить этих детей одним точным ударом в сердце – тогда бы им не пришлось умирать в муках. Кинжал всё ещё находился в её правой руке, впиваясь золотым орнаментом в ладонь, точно требовал пролить ещё хоть капельку крови, и ему не важно чьей. Это будет милосердно – именно из милосердия Элина обрабатывает своё оружие ядом, убивающим мгновенно и безболезненно. Всяко лучше, чем умереть от голода или, что хуже, попасться Герману. Она должна это сделать. И единственное, что ей мешало – два маленьких перепуганных зрачка, дрожавших и глядевших без устали на неё. – Вам нужно уходить отсюда, – Элина и сама не верила, что говорила эти слова. Она попыталась подхватить девочку под плечики, совсем позабыв про кинжал в руке, и девочка тут же отшатнулась, попытавшись поцарапать женщину – охотница среагировала так быстро, что кошачьи рефлексы не успели ничего предпринять, и девочка едва не лишилась коготка вместе с пальчиком, полоснув по лезвию. – Я не дам тебе моего брата! – вновь зашипела она, оскалившись и приготовившись к бесполезной самозащите. – Только попробуй, – пригрозила Элина кинжалом, и девочка смолкла. Добившись взаимопонимания, женщина спрятала оружие в ножнах. – Если бы я хотела тебя убить – ты была бы уже мертва, не сомневайся. Так что дай мне помочь… Эта вентиляция выведет вас в относительно безопасную зону. У вас меньше 7 минут до возвращения охотников. Решайся. – С чего это мы должны тебе доверять? – похоже, страх девочки стал отходить на второй план, ибо её ушки распрямились в сторону Элины, словно два маленьких факела загоревшись под лучами света. Да и поза девочки тоже стала куда более сдержанная, а хвост перестал дёргаться из стороны в сторону так резво. – Потому что больше некому, – хотелось бы добавить, что никого не осталось именно из-за действий охотников, но женщина вовремя себя сдержала. Она всё ещё не верила в то, что делала, и уже продумывала возможные пути разрешения этой ситуации. – Такой аргумент тебя устроит? Если тебе правда хочется защитить своего братца, лучше делай что тебе велено. Решайся! – Почему просто не отвести нас к шаттлу? – не могла зверолюдка слепо довериться человеку, из-за которого её знакомые, друзья, да и её собственная мать оказались мертвы. – Вы идиоты! – вырвалось раздражение у Элины, и девочка вновь зашипела. – Улететь на незаправленном и несправном шаттле – додуматься же надо было! Разбились бы посреди пустыни и померли от отсутствия воздуха! Решайся быстрее! Девочка вновь хотела что-то сказать, да не успела – крышка над её головой с грохотом захлопнулась. Элина отошла от ящика, злясь на всё происходящее, и направилась откручивать решётку вентиляционной шахты. Позади неё вскоре послышалась возня. Когда же последний винт был снят, а это заняло несколько минут, ибо подходящих инструментов под рукой попросту не оказалось, позади неё послышался крик, из-за которого она моментально вскочила на ноги, уже вооружившись клинком в правой руке и любимым ножом – в левой. Крик принадлежал девочке, уже успевшей вылезти из ящика вместе с братцем. Из-за образовавшегося переполоха Элина разозлилась ещё сильнее: такими темпами зверолюдка же просто выдаст всех троих! Пока ещё не поздно, можно их быстренько прирезать и дело с концом, словно ничего и не было. Золотой орнамент кинжала впился в руку ещё сильнее. Однако гнев быстро сменился на милость, ведь Элина поняла причину крика: девочка без устали смотрела на мёртвое тело своей матери, силясь поверить в произошедшее. При этом она не забыла прикрыть глаза брата лапой, чтобы ему не пришлось видеть, возможно, самое любимое существо на всём красном свете в луже крови, стекавшей через решётку пола на трубы под ними. Действительно, это огромный удар по детской психике, и удивительно здесь только то, что кроме вскрика девочка больше не издала ни звука. Даже не заплакала. Впрочем, всё может быть ещё впереди. Теперь, когда они находились под светом лампы, Элина могла получше их разглядеть: тигрица имела огненно-рыжий окрас, куда более насыщенный, чем у её матери, но сама она была чуть выше метра. Она была худой, вся в грязи, и косточки оттягивали её кожу вместе с мехом, создавая образ голодной бездомной, какой она, впрочем, и является в каком-то смысле слова. Мальчик же был и того меньше, едва ли метр с ушами, даже не доставал до плеч сестры. Сложно было поверить, что они родственники: у него даже цвет меха был не огненно-рыжий, а белый, если не считать большие колтуны пыли и грязи, меняющие окрас на пепельный. Он оказался ещё худей своей сестры, точно отдавал любые пожитки ей. Его пассивность можно было бы принять за результат такой голодовки, только причина была в другом: вся его грудная клетка была перебинтована, скрывая сильно пульсирующую глубокую рану. Даже при не лучшем освещении было понятно, что травма действительно тяжёлая. Элина, так и не вернувшись к своему занятию, полностью сконцентрировалась на этом мальчике, не скрывая своего удивления: почему зверолюды просто не избавились от раненого ребёнка? Он слаб, мал, бесполезен, да ещё и тяжело ранен. Он постоянно требует трепетного отношения и зазря расходует медикаменты, которые можно было пустить на самцов. Если бы причина была в поговорке «В сложной ситуации доверься ребёнку» – маленькие зверолюды при нависшей над ними угрозе для жизни принимают более правильные и взвешенные решения, нежели взрослые – тогда нет никакой причины сохранять жизнь младшего. Элина вновь начала злиться, но теперь не на детей, а на тех, кто осмелился когда-то давно оставить её одну на произвол судьбы, хотя она никогда не страдала ни от каких болезней и в целом была очень крепким ребёнком. Это несправедливо! – Ты нас оглушила той крышкой… – проворчала девочка, оттаскивая брата от мёртвых тел, так и не позволив ему взглянуть на них. Элина нервно усмехнулась. И это первое, что она сказала, увидев бездыханное тело матери? Никаких слёз, новых криков, ругательств – только лишь ворчание из-за крышки? Насколько же эта девочка на самом деле сильная, раз умудряется сохранять самообладание в такой ситуации, да ещё и нашла в себе силы пошутить рядом с врагом, наверное, ради брата, чтобы тот лишний раз не волновал травмированное сердце. Элина даже не знала, что можно на это ответить. – Нам сюда? – Да… по ней вы выберетесь в уже обысканное помещение. Там вас долго не будут искать, но тоннельные крысы там всё ещё проходят – лишний раз не высовывайтесь. Я скоро вас навещу. И, ради всего сущего, я сильно рискую, спасая ваши шкуры, так что ни звука! – Почему ты нам помогаешь? – девочка толкала брата вперёд в вентиляцию, оставаясь между ним и Элиной. Разумеется, она всё ещё не доверяла женщине, да и сама Элина не была уверена в правильности своих действий, продолжая обдумывать, что в случае чего может отрезать детям языки и лично отвести их к Герману – он вероятнее поверит её истории, независимо от допроса с пристрастием. Может стоит прямо сейчас схватить девочку и удерживать её до прихода других охотников – новая награда лишней точно не будет. – Пошла, – приказала Элина, слабым пинком по голове отправляя зверолюдку в вентиляцию. Уже подняв решётку, она услышала по ту сторону шипение, а затем и лязганье когтей от передвижения. Теперь нужно решать, что делать дальше. Желание сдать детей на милость Германа всё ещё было чрезвычайно сильным, что отдавалось в правую руку – жаждущий крови кинжал своим золотым орнаментом поранил ладонь женщины, хотя она даже не заметила этого. Стук в вентиляции вскоре прекратился. Похоже, дети всё-таки добрались до удалённого помещения, расположенном на другом этаже. Может быть, какое-то время они перекантуются в самой шахте, чтобы лишний раз не испытывать судьбу. Остаётся надеяться, их не схватят, ведь тогда они наверняка под давлением расскажут Герману о том, кто всё-таки спас их. Элина жалела всё сильнее и сильнее, что всё-таки пощадила их, рискуя собственной шкурой – Герман никогда не прощал укрывательство зверолюдов, назначая казнь каждому, кто нарушит данный закон. Скоро уже должны вернуться охотники из её отряда. До их возвращения Элина успела разве что сломать парочку винтов на решётке, чтобы никто не смог её скрутить, а затем разбросала вещи, до которых только могла дотянуться, чтобы попытаться скрыть следы, которые дети могли случайно оставить. От аптечки и использованных бинтов она также избавилась. А затем, уже услышав приближение людей, она нарочно подняла одну из крышек ящика и зарычала что есть мочи. Охотники тут же возникли из-за поворота, держа оружие наготове. – Здесь никого нет! Никого! – кричала она, глядя в пустоту перед собой. – Какого чёрта здесь больше никого нет? Хоть бы ещё одна шубка мне на тапочки, но нет же! Чёрт! Тебя! Подери! – Мисс, прошу вас, не теряйте самообладание, – конкретно эти трое охотников ранее не работали под её командованием, однако были наслышаны о её безумии. – Криками этих тварей не материализуешь. – Тут ты прав, – криво улыбнулась женщина, выпрямилась, приставила кинжал к своим губам и слизала с него кровь, – криками я их не призову… Без охоты, конечно, будет скучно… Возвращаемся.