Причиной твоих слëз могу быть лишь я один.

Шадоу Милк любил вызывать у Бесчестного Отшельника кошмары. Так сказать, один из извращённых способов показать его власть над ним. Он обожал то острое осознание, ту почти осязаемую силу, которую давало ему знание, что по одному щелчку его пальцев он может заставить Бесчестного Отшельника воспарить в облака сладких, обманчивых снов, даруя ему мимолетное чувство надежды, а в следующую секунду безжалостно обрушить в бездну наихудших из его воспоминаний. Он вызывал гнев и печаль, наблюдая, как дрожат те маленькие, хрупкие лучики веры, как они гаснут один за другим под тяжестью кошмара. Он словно держал Бесчестного Отшельника на коротком поводке, дёргая за ниточки его чувств. И он любит это чувство, что когда он мучает Бесчестного Отшельника кошмарами, его мысли заняты лишь им. Бесчестный прекрасно понимал, кто вызывает его ночные муки. Эти вечно преследующие синие глаза, следящие за ним, и только ним, не сводя взгляда. Но Шадоу Милк ненавидит когда причиной его кошмаров не он. Он видел, как ему снилась эта половинчатая, Белая Лилия, которая запечатала его в древе. Эти складки хмурости на его лице, как по щеке скатилась капля пота, а в уголках глаз копились слезы. А потом как ему снилась проклятая война с Тёмной Чародейкой, как его бывшие подчинение умирали, крича о помощи. Он абсолютно ненавидит это. И он так же ненавидел тот факт, что все его кошмары были лишь о боли потустороних и о их ужасной судьбе. Будто ему чертовски наплевать на своё благополучие. Ни в одном из кошмаров, которые вызывал не он, Бесчестный Отшельник не являлся его центром. Ему не снилось, как он умирал в муках, ему не снилось как все отвернулись от него, ему не снился он. Центр его ужасных снов были другие и их страдания. И он ненавидел, что причина его слез – не он. Это подшатывало его ощущение полного контроля над ним и его эмоциями. Он ненавидел то, что его всё ещё кто-то заботит, кроме его самого. . Уже какое-то время Шадоу Милк сидел на краю кровати Бесчестного Отшельника, и следя за его лицом, пока его побледневшие щеки были залиты слезами, а губы беззвучно шептали обрывки каких то фраз. Как его пальцы сжимали тёмные простыни. Взгляд Шадоу Милка был отстранён, лишëнный жалости или сочувствия, будто он смотрел на актёрское представление, а не на муки Бесчестного. Казалось бы, это должно было приносить ему удовлетворение – его вторая половинка маленькими, но верными шагами всё дальше погружается в отчаяние. Но это была не его заслуга, а других. Шадоу Милк протянул к нему руку, и без капли сочувствия или жалости, вытер мокрые щеки от слез. Он не заботился, были ли его прикосновения мягкими или грубыми, словно вытерая ненужную краску м полотна. Он слушал его всхлипы, смотря как новые слезы стекают по щекам. — ..Ну что же с тобой делать, а? — он пробубнил себе под нос, хмуро смотря на его бедное личико. Один щелчок его пальцев, и он мог стереть кошмар с его сознания. Но разве это не будет чертовски скучно? Шадоу Милк беззаботно стянул со своей шеи его шутовский воротник. Устроившись рядом с ним, пальцы Шадоу Милка скользнули по его плечу, а после по спине, очерчивая позвоночник. Он притянул Бесчестного ближе к себе, не оставляя между ними свободного пространства. Не прошло много времени, как ложное чувство безопасности и близости с кем то начало помогать, и лицо Бесчестного Отшельника расслабилось, а кошмары начали отступать. Приносить тебе муки и покой могу лишь я один.