Шрамы на душе

      Тишина Вэй Усяня в Облачных Глубинах стала не просто отсутствием смеха — она стала могильным саваном, окутавшим его душу. Прошли недели, может, месяцы (для него время слилось в серую, мучительную массу). Он был тенью, механически выполняющей правила: вставал на заре, медитировал, посещал собрания. Но его глаза, некогда искрящиеся молниями и озорством, теперь были пустыми, устремленными в какую-то внутреннюю бездну. Чувство вины прогрызало его изнутри, день за днем, словно червь. Образы Цзян Яньли, падающей с расширенными от ужаса глазами; Цзян Чэна, чей взгляд пылал ненавистью; Вэнь Цин, холодной и безжисной; невинных, задавленных его же творениями — все это кружилось в голове бесконечным, изматывающим хороводом. Он ненавидел себя до тошноты, до физической боли. И эта физическая боль стала... спасением.       Он почти перестал есть. Еда казалась пеплом во рту, предательством по отношению к тем, кто никогда больше не вкусит пищи. Лань Сычжуй тревожно подкладывал ему самые любимые острые блюда, но Вэй Усянь лишь ковырялся в них палочками, делая вид, что ест, а потом незаметно убирал. Его щеки ввалились, скулы резко выступили, одежда висела на нем, как на вешалке. Сон был врагом номер один. Кошмары стали настолько жестокими, что он предпочитал добровольную пытку бессонницей. Он бродил по ночам, как неприкаянный дух, или сидел, уставившись в стену, пока глаза не слипались от невыносимой усталости. Лишь тогда он падал в короткий, прерывистый сон, чтобы снова проснуться от собственного крика.       Лань Ванцзи видел всё. Видел, как свет гаснет в его любимом. Видел трясущиеся руки, глубокие синяки под глазами, неестественную худобу. Видел, как Вэй Ин вздрагивает от его прикосновения, как от ожога. Он пытался говорить.       — Вэй Ин. Ты болен. Позволь мне помочь. —голос Лань Ванцзи был тихим, но напряженным от беспокойства, когда он застал Вэй Усяня в библиотеке глубокой ночью, дрожащего над нераскрытым свитком.       Вэй Усянь даже не вздрогнул. Он медленно поднял взгляд. В его серебристо-серых глазах не было ни жизни, ни узнавания, лишь бескрайняя усталость и что-то глубинное, пугающее.       — Всё хорошо, Лань Чжань, —голос его был плоским, как поверхность мертвого озера.       — Просто... много думаю. Иди спать.       — Ты не спишь. Ты не ешь. Ты страдаешь. — Лань Ванцзи сделал шаг вперед, его золотистые глаза горели.       — Не отгораживайся. Я здесь.       Вэй Усянь отвел взгляд, его пальцы непроизвольно сжали рукав халата, прикрывая запястье.       — Не о чем говорить. Просто... плохие сны. Пройдет. —он попытался улыбнуться, и это было самое жуткое, что Лань Ванцзи видел за последнее время.       — Иди, Лань Чжань. Пожалуйста.       Стена была непроницаемой. Лань Ванцзи чувствовал ледяное отчаяние. Его Вэй Ин тонул на его глазах, и он не мог до него дотянуться.       Смежная комната в Гу Су стала камерой пыток Вэй Усяня. Здесь, за плотной дверью, он находил свое уродливое облегчение. Острым ножом для резьбы по дереву (подарок какого-то мастера, теперь оскверненный) он наносил метки на свое тело. Внутренние стороны предплечий, бедра, скрытые места под ребрами. Каждая ровная линия, каждый крест был попыткой вырезать вину, заглушить голоса, наказать себя за само свое существование. Физическая боль была ясной, контролируемой, настоящей. Она на мгновение перекрывала невыносимый шум в голове. Раны заживали медленно, оставляя розовые рубцы поверх старых, более бледных. Он стал мастером маскировки – свободные рукава, осторожные движения, избегание близкого контакта.       Но в ту ночь... в ту ночь голоса вины кричали особенно громко. Образ Цзян Яньли, умирающей у него на руках, был таким ярким, таким реальным. Его руки дрожали, волна отчаяния и ненависти к себе захлестнула с новой силой. Он надавил на нож сильнее, чем когда-либо. Острое лезвие глубоко вошло в плоть внутренней стороны левого предплечья. Кровь хлынула темной, почти черной струйкой в лунном свете. Боль была ослепительной, оглушающей. На миг голоса стихли. А потом нахлынула слабость. Сильная, чем обычно. Он судорожно нажал на рану тряпкой, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Голова закружилась. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног.

***

      Утро. Вэй Усянь сидел за низким столиком в Гусу, пытаясь пить чай. Рукава были аккуратно спущены, скрывая свежую, туго перетянутую тряпицей рану и множество других под ней. Мир плыл перед глазами. Каждый глоток давался с трудом. Черные точки танцевали в его зрении. Он чувствовал себя ледяным изнутри, хотя на улице было тепло. Лань Ванцзи вошел, его взгляд сразу прилип к бледному, как бумага, лицу Вэй Усяня.       — Вэй Ин. Ты выглядишь... — начал Лань Ванцзи, голос полный неподдельной тревоги. Он подошел ближе.       Вэй Усянь попытался встать, чтобы отстраниться, сделать вид, что все в порядке. Он отодвинул чашку.       — Всё... всё хорошо, ЛаньЧжань, просто... — он сделал шаг. И мир обрушился. Темнота нахлынула стремительной волной. Звуки пропали. Он почувствовал лишь кратковременное ощущение падения, а потом — пустоту.       — ВЭЙ ИН!       Лань Ванцзи среагировал молниеносно. Он бросился вперед и поймал безжизненно падающее тело Вэй Усяня за миг до того, как оно ударилось о пол. Вес его был пугающе легким, как у ребенка. Лань Ванцзи опустился на колени, прижимая Вэй Усяня к себе, одной рукой поддерживая его голову. Лицо было мертвенно-бледным, губы синюшными. Холодный пот покрывал лоб. Дыхание — поверхностное, нитевидное.       — Нет... нет... — прошептал Лань Ванцзи, паника, холодная и острая, впервые за долгие годы сжимая его горло. Он лихорадочно искал пульс на шее — слабый, частый. Что случилось? Истощение? Кровопотеря? Он осторожно уложил Вэй Усяня на пол, собираясь нести его на кушетку, и его взгляд упал на левую руку. Рукав халата съехал вверх, обнажив грязную, пропитанную кровью тряпичную повязку на предплечье. И под ней... под ней Лань Ванцзи увидел не просто свежую рану.       Он увидел поле битвы.       Аккуратные, параллельные белые шрамы, старые и зажившие. Более свежие, розовые линии. И прямо под повязкой — глубокий, зияющий порез, из которого сочилась алая кровь, уже пропитавшая ткань и капнувшая на пол. А рядом с ним — десятки других следов, нанесенных в разное время. На внутренней стороне правого предплечья, намеки на рубцы под тонкой тканью рубахи на боку.       Лань Ванцзи замер. Весь воздух вырвался из его легких. Мир сузился до этого ужасающего зрелища. Его Вэй Ин... его свет, его любовь... истязал себя. Долго. Систематично. Прямо здесь, под его носом, пока он, Лань Ванцзи, слепо верил его отговоркам! Ледяная ярость (на себя, на мир, на боль Вэй Ина) смешалась с сокрушающим горем и чувством глубочайшего предательства — не Вэй Ином, а собой, за то, что не увидел, не понял, не пробился!       Стиснув зубы, подавив первый шок, Лань Ванцзи действовал с четкостью воина. Он быстро, но бережно снял окровавленную повязку. Глубокий порез требовал немедленного внимания. Он прижал чистый кусок ткани к ране, чтобы остановить кровь, затем поднял Вэй Усяня на руки (он был так ужасающе легок!) и перенес на кушетку в главной комнате. Он достал воду, целебные мази и бинты из потайного ящика, его руки работали автоматически, но его взгляд не отрывался от бледного лица и страшных свидетельств долгой тайной войны, которые теперь лежали перед ним. Каждый шрам был ножом в его сердце.       Он уже заканчивал тщательно перевязывать глубокую рану и обрабатывать несколько свежих царапин, когда Вэй Усянь зашевелился. Не от прикосновений, а от кошмара. Его тело напряглось, глаза закатились под веками, дыхание стало частым и хриплым.       — Нет... не надо... сестра... прости... Цзян Чэн... НЕЕЕЕТ! — он вырвался из сна с душераздирающим, хриплым криком, дернулся, пытаясь сесть, глаза дико метались, не видя комнаты. Паническая атака накрыла его сразу, усиленная слабостью от потери крови и шоком от обморока. Он забился, пытаясь оттолкнуть Лань Ванцзи, дыхание стало захлебывающимся.       — Уйди! Убей... меня... всё... вина... не могу... дышать!..       Лань Ванцзи не отступил. Он крепко, но осторожно удерживал его плечи, не давая пораниться о что-либо или удариться.       — Вэй Ин! Смотри на меня! —его голос прозвучал как удар гонга, властно и четко, пробивая пелену паники. Он поймал его взгляд, заставив встретить свои золотистые глаза, в которых горел огонь решимости и бездна боли.        — Ты в Гусу! С Лань Чжанем! Кошмар кончился! Ты упал, я поймал тебя. Ты в безопасности! ДЫШИ! Вдох! Глубоко! Со мной! Вдох! — он сам сделал преувеличенно глубокий вдох.       — Выдох! Медленно! Вот так! Повторяй! Вдох... Выдох...       Он повторял команды, ритмично дыша сам, не отрывая взгляда. Вэй Усянь задыхался, слезы текли по его вискам, он пытался вырваться, но силы покинули его. Постепенно, под гипнотизирующее воздействие голоса и дыхания Лань Ванцзи, его собственные вдохи стали глубже, выдохи – длиннее, хотя дрожь не прекращалась. Он перестал вырываться, его взгляд наконец сфокусировался на Лань Чжане. И в них был не только ужас и паника, но и сокрушительный, всепоглощающий СТЫД. Его взгляд скользнул к перевязанному предплечью, к другим шрамам, теперь открытым взору Лань Ванцзи.       — Лань Чжань... — он прошептал, голос разбитый, полный отчаяния.       — Я... я... прости... ты видишь... я... уродливый... монстр... не смотри...       — Молчи. —Лань Ванцзи сказал тихо, но с такой силой, что Вэй Усянь замолк. Он не отпускал его плечи.       — Никто не винит тебя. Никто, кроме тебя самого. И ЭТОМУ КОНЕЦ. — в его голосе прозвучала сталь.       — Ты видишь это? — он не отпуская взгляда, слегка коснулся повязки.       — Видишь эти шрамы? Это не знаки вины. Это знаки твоей боли. И я не позволю тебе добавлять новые. Никогда больше. Ни одной.— его голос дрогнул, впервые за много лет.       — Твоя боль – моя боль. Твои раны – мои раны. Видеть, как ты истязаешь себя... это убивает меня, Вэй Ин.       Вэй Усянь зарыдал, горько, безнадежно, как ребенок.       — Я не... не знал... как еще... голоса... они не замолкают... вина... она душит... боль... она хоть настоящая...       — Знаю, — Лань Ванцзи наконец отпустил его плечи и крепко обнял, прижимая к себе так сильно, как будто хотел вобрать всю его боль в себя.       — Знаю, как они кричат. Но теперь я знаю твою тайну. И я буду твоим щитом. Твоим голосом правды. Твоей силой, когда твоей не хватает. — он отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть ему в глаза, его собственный взгляд был мокрым от непролитых слез.       — Обещай мне. Прямо сейчас. Что больше никогда. Никогда не поднимешь руку на себя. Что когда боль станет невыносимой, ты СКАЖЕШЬ МНЕ. Обещай, Вэй Ин.       Вэй Усянь смотрел в эти глаза, полные любви, страдания за него и абсолютной, неколебимой решимости. Он видел в них не отвращение, а боль за него. И видел спасение. Он кивнул, не в силах говорить. Потом еще раз, сильнее.       — Обе... обещаю... — выдохнул он, голос сорванный.       — Обещаю, Лань Чжань... Прости... за все... за шрамы...       — Прощать нечего. Ты выжил. И теперь будешь жить. Со мной. —Лань Ванцзи снова привлек его к себе, его объятия были и крепостью, и убежищем.       — Сейчас ты будешь пить воду. Потом немного бульона. И будешь отдыхать. Я никуда не уйду. Я буду здесь. Держать тебя. И прогонять тени. Обещаю.       Он помог Вэй Усяню сделать несколько глотков воды, потом настойчиво, но терпеливо скормил ему несколько ложек теплого бульона. Потом уложил его, лег рядом и крепко обнял, одной рукой прижимая его к своей груди, другой — нежно гладя по волосам, как самого дорогого, самого раненого ребенка. Он чувствовал, как истощенное тело Вэй Усяня постепенно расслабляется, дрожь стихает, дыхание выравнивается.       Вэй Усянь прижался к нему, вдыхая знакомый запах сандала и безопасности. Физическая боль от раны была далеким гулом. Голоса вины... они не исчезли. Но теперь против них был Лань Чжань. Его дыхание. Его сердцебиение. Его слова: «Я здесь». Это был якорь в бушующем море. И впервые за долгие месяцы адских страданий, Вэй Усянь позволил себе довериться этому якорю. Он закрыл глаза, не боясь кошмаров, зная, что его поймают, если он упадет. И погрузился в глубокий, бесконечно нужный сон, охраняемый самой сильной любовью, которую только знал этот мир. Дорога к исцелению только началась, но первый, самый страшный шаг — признание и обещание — был сделан. Лань Ванцзи не сомкнет глаз. Он будет стоять на страже, как неприступная гора, защищая своего Вэй Ина даже от него самого.