грешен. ангел в слезах (tears like an angel’s)

Красный цвет заливает белки глаз Джихуна. Они кажутся почти мягкими, будто податливыми на ощупь, а влажная, тягучая пелена собирает каждый луч света в комнате, бросая блики на Хёнука — на Сухо. Классная комната замерла в тишине. Огромные чёрные камеры медленно ползут вперёд, а члены съёмочной группы прижимают пальцы к губам, стараясь унять собственное дыхание. Съёмки только начинаются. Слёзы быстро набухают на нижних ресницах Джихуна, беспомощно цепляясь друг за друга, пока наконец не срываются, проливаясь мимо теней бессонных ночей под глазами, смешиваясь с кровью на щеках. Они собираются в прозрачные жемчужины, падая с дрожащего подбородка. Джихун плачет беззвучно. Его прерывистое дыхание — хриплое от слюны, а взгляд — неотрывно прикован к Сухо. Хёнук не отводит взгляда, затаив дыхание — потрясённый до глубины души. Он полностью растворяется в сцене, веря каждому захлебнувшемуся вздоху, каждому всхлипу. Перед ним — уже не Джихун, а Сиын — воплощение чернил и бумаги, ставшее настоящим. Его затуманенный взгляд, влажный и светящийся, проникает не просто под кожу — он проходит сквозь клетку рёбер и касается самого сердца. Простота в красоте Джихуна очаровывает своей скромностью, и именно она зажигает в Хёнуке костёр, пылающий от восхищения. Тень сомнения закрадывается в уголки глаз Сиына. Чуть заметный проблеск раздражения проходит по его лицу. Он ждёт, понимает Хёнук. Его нижняя губа дергается и беззвучно приоткрывается, а заученные реплики скапливаются в горле, будто налетая друг на друга, и застревают. Он сбивается. Кожа полыхает от стыда. Сиын — Джихун — слегка ведёт головой в сторону. Его взгляд, словно привязанный, отрывается от Хёнука, вопросительно устремляясь на режиссёра. — Снято, — режиссёр устало проводит тяжёлой ладонью по лицу. Площадка оживает. Между Хёнуком и Джихуном суетятся ассистенты с кисточками и пудрой. Слёзы промакивают с лица Джихуна быстрыми, лёгкими касаниями. Один из визажистов незаметно подсовывает Джихуну телефон, и тот взмахом пальца разблокирует его. — Хёнук, ты точно выучил текст? — спрашивает режиссёр. — Да, сэр, конечно, — тут же выпаливает Хёнук, резко развернувшись и замирая в поклоне с прижатыми по швам руками. — Простите. Такого больше не повторится. Смущение болезненно шевелится под кожей. Становится только хуже — Джихун оторвался от телефона. Взгляд скользит по лицу напротив, затем — ниже. С любопытством. Когда Хёнук встает, то чувствует это — напряжение между ног — плотное, настойчивое. — Что это у тебя? — губы Джихуна содрогнулись в усмешке. — У тебя что, фетиш на слёзы или как? Члены съемочной группы оборачиваются, смотрят вниз — и поспешно отворачиваются, прикрывая рты ладонями. Где-то справа кто-то хихикает, но тут же закашливается. Режиссёр глухо вздыхает. — Возьмём пару минут перерыва. Хёнук, — режиссёр бросает на него выразительный взгляд. — Прогони текст ещё раз. И приведи себя в чувство. — Да, сэр. Это было всё, что он мог сказать. Серьёзно. На фоне всей этой толпы незнакомцев, упрямо уставившихся в пустоту, он вежливо протискивается мимо: между камерами, через провода и к раздвижной двери класса. К счастью, макияж скрывает резкое покраснение щёк. В конце коридора, в другом классе, устроили импровизированную гримёрку: чемоданы, столы, заставленные коробками с косметикой, отпечатки пудры на крышках. У дальней стены стоит потёртый диван — Хёнук опускается на него всем телом, откидывает голову и утыкается затылком в холодную штукатурку. Вот тебе и попытка произвести хорошее впечатление. Это же не монолог, в конце концов — всего-то пара реплик! А он всё равно будто проваливается в забытьё, думая только об этом мужчине — старше, опытнее, блестяще отыгравшем сцену, пока Хёнук стоял в ступоре. Мужчине, который унизил его на глазах у всей съёмочной группы. Просыпающийся пульс натягивает ткань между его ног, и Хёнук смотрит вниз с немым укором. Дверь со скольжением отъезжает в сторону. Он резко вскидывает голову. Джихун входит, уткнувшись в телефон, не глядя в его сторону. Не останавливаясь, пересекает комнату и бездумно опускается рядом, заставляя диван слегка пружинить под его весом. Хёнук откашливается и выпрямляется, собираясь с духом, чтобы извиниться. — А? — первой движется голова Джихуна, следом — глаза. Джихун смотрит на него, а взгляд скользит снизу-вверх. — О, прости, ты собирался…? — он складывает пальцы в кольцо и делает в воздухе несколько неряшливых, неприличных движений. — Нет, нет… — поспешно противится Хёнук, сжимая ноги и одёргивая руки. — Да ничего. Если бы и хотел, просто… На твоём месте я пошёл бы куда-то ещё, — его голос — обезоруживающе глубокий, обманчиво отстранённый — резонирует внутри Хёнука. — Ну там, не знаю… в туалет. — Я ничего не собирался делать. Джихун молчит. Он лишь смотрит из-под ресниц, опуская сперва подбородок, а следом — взгляд. На губах мелькает почти неразличимая улыбка, и он вновь как ни в чём не бывало возвращается к телефону. Вязкая тишина давит, пока мысли Хёнука мечутся в панике. Он пытается унять эрекцию, думая о болезни, трагедии, смерти. Однако, едва он начинает погружаться в навязанную себе печаль — подпитанную, надо признать, жалостью к самому себе, — Джихун двигается, кашляет или тихо усмехается, — и приходится начинать заново. Минуты безнадёжных попыток тянутся, но вдруг Джихун снова подымает глаза — искрящиеся. В лёгкой, почти насмешливой улыбке таится что-то, что Хёнук не может распознать. — Не похоже, что само пройдёт, — лениво замечает Джихун. Его красивые, наглые глаза медленно скользят вниз — к явному бугру у Хёнука в штанах. — Разве не проще было бы просто… снять напряжение? — произносит он так, словно предлагает чашку чая. — Я мог бы помочь, если хочешь, — добавляет он, и в его голосе мелькает самодовольная усмешка. — Всё-таки, это я тебя так завёл. Хёнук, снова пойманный в прожектор его взгляда, не может выдавить ни слова. Джихун — его старший, его партнёр по съёмкам, практически чужой человек. Жар острыми когтями спускается по шее. Джихун принимает молчание за согласие. Он придвигается так близко, что его колено упирается в бедро Хёнука, и ладонь растягивается на нём, сжимает — почти по-дружески, но слишком крепко, чтобы это было дружбой. Хёнук инстинктивно откидывается назад, бросая быстрый взгляд на дверь. — Беспокоишься, что кто-то увидит? — спрашивает Джихун, поймав его, проследив за взглядом. — Я не… — Ты ведь быстро… Правда? Если бы обстоятельства были другими, то Хёнук счел бы улыбку Джихуна доброй. Сейчас же — в ней таится что-то хищное, дразнящее. Почти незаметно, но преднамеренно пальцы Джихуна скользят к внутреннему шву брюк Хёнука. Член Хёнука дёргается. — Сонбэ-ним… — Хён, — поправляет Джихун; кончики его пальцев ныряют под крошечный загиб ткани у шва, скользя по нему. — Не будь таким чужим. — Хён… — начинает Хёнук снова, стараясь говорить ровно, но взгляд прикован к руке Джихуна, что плавно и неотвратимо тянется к его промежности, — просто дай мне пару минут, и я буду в порядке. — Именно, — соглашается Джихун, хотя Хёнук уверен, что они задумали разные вещи. — Пару минут. Устроишь бардак — позову нуну. Затем он медленно прижимает ладонь к промежности Хёнука, чувствуя твёрдую, тяжёлую форму под тканью. На миг убирает руку… и снова кладёт её, уже прямо на напряжённую длину, слегка сжимая. Хёнук дёргается, словно от разряда тока. Живот болезненно сжимается, руки напрягаются — он почти толкает Джихуна прочь, но останавливается в последнюю секунду. — Хён, — он выдыхает, потому что в голосе не осталось и капли уверенности. — У тебя большой. Тебе часто это говорят? — Обычно я… так не делаю. Его член подрагивает под лёгким, дразнящим давлением, а бёдра невольно поддаются вверх при каждом сжатии. Он мог бы встать, уйти, скрыться в туалете и кончить там, как советовал Джихун. Но тот вдруг давит сильнее, перекатывая основание члена под тяжёлым шаром ладони, и лениво обхватывает пальцами мошонку, и Хёнук больше ничего не может. Хёнук мог бы уйти… но остаётся. Его руки медленно опускаются вдоль бёдер, словно сдаваясь. — Правда? В голосе Джихуна сквозит скука — словно он говорит о чём-то незначительном. На телефоне мигает экран, и Джихун равнодушно переводит взгляд то на него, то на свою руку. — А кажешься именно таким. Красивый, молодой… — он делает паузу, ловя взгляд Хёнука и, кривовато улыбаясь, добавляет: — немного медлительный. — Медлительный? Джихун сжимает крепче, и из груди Хёнука вырывается тихий, рваный вдох сквозь зубы. Возбуждение медленно закручивается внизу живота, нарастая вязкой, тяжёлой волной. Эта улыбка — снова. — Совсем чуть-чуть. Или хён тебе так нравится, что ты забыл свой текст? — Я не… — Уверен? Его ладонь скользит медленно — одним длинным, тянущим движением. Хёнук чувствует, как между бёдер собирается жар, смешиваясь с испариной, пропитывающей бельё. — Даже если хён тебе и не нравится… — Джихун не спешит, почти лениво, но не отпускает. — Тебе ведь всё равно понравилось, когда я плакал. Правда? Вместо ответа Хёнук лишь опускает голову, стараясь выровнять дыхание, которое становится всё более рваным. Его тело натянуто, как струна. Каждая мышца сжалась — от пальцев на ногах до стиснутой челюсти. Джихун вторгается в поле зрения Хёнука, наклонившись так близко, что тот чувствует тепло его дыхания. Он откладывает телефон в сторону и опускается на колени. Настойчивые ладони неторопливо раздвигают бёдра. — Я смотрел на тебя вот так, — говорит он, медленно моргая и подается ближе — так, что его голова зависает прямо над промежностью Хёнука. Влага всё ещё цепляется за его ресницы, собирая их в крошечные острые пучки. Вблизи Хёнук замечает тонкие полоски загара, которые слёзы Джихуна прочертили в его макияже — извилистые, словно водные русла на карте. Макияж делает его лицо бледным, болезненно-серым. Когда Джихун вызывает в глазах новую волну слёз, оно становится мрачным, измученным, жалким. Он заплакал. Хёнук вздрагивает и глубже вжимается в диван. Тело откликается раньше разума — охотно поддаваясь, когда перед ним вновь оживает Сиын, плачущий беззвучно. Слёзы свободно скатываются по его щекам: медленно — на изгибах, стремительно — по прямым линиям, скапливаясь над верхней губой и, блестя, стекая вниз. Одна тяжёлая капля повисает на подбородке Джихуна прежде, чем гравитация срывает её — и она падает на промежность Хёнука, обжигая. Тёмное крошечное пятно. Второе. Третье. Влага просачивается сквозь ткань брюк, касается белья. Бёдра Хёнука дёргаются. Телефон Джихуна снова вспыхивает. На этот раз он даже мимолётно не смотрит на экран. В груди Хёнука медленно разгорается что-то, похожее на гордость. Джихун опускает голову, чуть склоняя её, и прижимается щекой, исполосованной следами слёз, к его члену. Капли скатываются по спинке носа и срываются вниз — быстрые, горячие. Всё в теле Хёнука, что успело расслабиться, вновь напрягается. Пальцы впиваются в диван, бёдра твердеют и дрожат под Джихуном, который медленно приподнимается и подаётся вперёд. Хёнук пытается удержаться, сопротивляясь нарастающему возбуждению, от которого сводит живот, пульсирующего всё сильнее, пока слёзы Джихуна увлажняют ноющий, полный желания член. — Хён… — выдыхает он, не находя других слов. И срывается. Он сгибается вперёд. Живот судорожно сокращается. Член дёргается в быстрых пульсациях под горячей, влажной щекой Джихуна. Белая, густая сперма вырывается наружу, горячо расплескиваясь по белью, смешиваясь со слезами. Грудь вздрагивает, и вдох ломается в горле, пока волны удовольствия расходятся от самого центра тела. Даже когда острота удовольствия смягчается до сладкой истомы, бёдра продолжают толкаться — снова, снова, снова, — жадно скользя по лицу Джихуна. Джихун отстраняется, проводит тыльной стороной ладони по мокрым щекам. В глазах появляется кривая, почти торжествующая улыбка. Он хватает телефон. — Видишь? — спрашивает он, смотря на Хёнука снизу-вверх, уже подымаясь. — Я тебе нравлюсь. Хёнук смотрит на него ошеломленно. Пара быстрых касаний по экрану — и телефон оказывается у уха Джихуна. — Нуна, — мурлычет он, направляясь к двери. — Чуть-чуть размазал макияж. Да, знаю, прости. А Хёнуку, возможно, придётся переодеться. Я не спрашивал. Он тихо смеется. Дверь за ним мягко закрывается. Липкий, мокрый и опустошённый Хёнук валится в диван. Он не может вспомнить ни единой своей реплики.