Широкие мазки

Нейт неловко ёрзает на месте. Взгляд Хэнкока прожигает насквозь и с каждой секундой, пока он выдерживает его, всё сильнее чудится: гуль каким-то образом знает, что Нейт наделал. «Исполнил всё, как завещал. Просил тебя разведать, что там творится. Не больше. И ты так и поступил», — напоминает он себе. Тем не менее, почти уверен: знай Хэнкок, что именно произошло в Галерее — мэр вышвырнул бы его из Добрососедства пинком под зад. — Итак, ты вернулся. Можешь поведать, что там происходит? — интересуются у него, вырывая из круговерти тревог-мыслей. — Да, — прокашливается Нейт, поправляя толстую оправу очков. — Ну-с… термин «галерея» вполне соответствует действительности. Но это не постмодернизм. Сказать по правде, даже не знаю, под какой жанр это подпадает — я не очень-то хорош в классификации пустошного искусства. — Он снова прочищает горло. — П-прошу прощения. Он, эм, использует трупы для создания произведений. Кровь-краска, подвесные скульптуры из мертвечины. Всякое такое. Не договаривает: «Было прекрасно». — Проклятие. Это полная хрень, — главарь Добрососедства откидывается на спинку кресла, сжав огрызок своей переносицы. — И что дальше? Ты грохнул его или как? Нет. Я повстречал — и отпустил, потому как был слишком занят восхищением его работой. — Никого не было дома. Зато там околачивалась куча рейдеров. Я уложил нескольких и свалил к чёрту.  Вероятно, они были там по той же причине, что и я. Готовятся устроить засаду, — Нейт опускает глаза к полу, наблюдая за собственным ногами. Пальцы поджимаются и приходят в норму. — Что ж, — собеседник скрещивает руки на груди. — Не возражаешь вернуться и проверить как обстановка? Не прямо сейчас, но мы должны убедиться, что подонок издох. Даже если он мочит, в основном, отребье, я не могу допустить подобное рядом с нами. Понятно? — Д-да, — Выживший кисло улыбается, не обращая внимания на заколотившееся в быстром ритме сердце. И добавляет уж совсем безынициативно. — Разделаемся с ублюдком. Но, кажется, действует. Хэнкок лишь улыбается в ответ. — Так держать.

***

Два дня спустя он вновь оказывается в окрестностях Галереи. На этот раз здесь зловеще тихо — ни собачащихся рейдеров, ни прочих так себе личностей, коими Содружество просто кишит. Нейт роется в кармане и, наконец, обнаруживает то, что ему оставили в прошлую встречу: помятый белый лист с нарисованным кровью знаком и со словами «Спасибо, убийца». И маленьким подарком. Пускай ему больше двух сотен, но он ещё в состоянии распознавать любовное послание. Он входит внутрь, морщась. Сколь бы искусно ни разложены тела — лишить их запаха практически нереально. Однако же, с поры, когда было покинуто Убежище… к брожению сквозь море трупов привыкаешь. В фойе, с последнего прихода, был «ремонт». Здесь убрано: стены и пол отмыты от излишков крови, ковёр расправлен, а украшения в виде букетов из отрубленных рук аккуратно водружены все по своим местам. Нейт знает — это неправильно. Неверно даже находиться тут. Он должен был сказать: «Пусть кто-нибудь другой берёт ответственность за всё, что делается в этом особняке». Но он замирает — чтобы полюбоваться. Мир рухнул, но, а кто-то всё ещё обеспокоен чистотой. Эстетикой. Смутно-изощрённо напоминает дом. Так, что не может до конца понять. Он уходит в боковую комнату. Теперь там изваяние другое. Трупы тоже. Большая часть — без конечностей и обезглавленные. Из пола торчат длинные деревянные шпажки-колья — каждой по торсу, что насажен от низов до шеи. «Лицами» к двери. Они, как зрители, обращены к нему. Руки свисают с потолка на проволоке, каждая пара — аллюзия оваций. На алтаре впереди бережно сложена груда голов — гримасы ужаса или агонии. Многие части уже начали разлагаться: животы вспухли или лопнули, расставшись с внутренностями. Жужжание мух Нейт слышит громче, нежели пульсирующий грохот в жилах. На черепах лежит записка. Белая бумага.

«Надеюсь, тебе нравится то, что я сделал. Использованы те, кого ты так любезно помогал мне устранить. Уродство — язва мира. Но, благодаря тебе, я смог их перевоплотить в нечто гораздо более изящное.

Если ты это читаешь, значит что-то заставило тебя вернуться. В таком случае, хотелось бы увидеть тебя снова.

Сюда я не приду. Если захочешь встречи — я под схождением Масс-Пайк каждую среду в полночь. Будь один.»

И снова та же подпись. Удары сердца — громкий барабанный бой. Руки дрожат от чего-то: не страха с отвращением. Та статуя… Гротески искривлённо-красивейших тел — всё для него. Нейт прячет лист в карман.

***

— Какие новости? — спрашивает Хэнкок повторно. И во второй раз Выживший лжёт: — Он кормит червей. Рейдеры. Ирония судьбы и бла-бла-бла. Нейт движется с носков на пятки. Взад-вперёд. — Ха, — гуль распечатывает новую бутыль виски. — Ну, за героя дня? Ты выпьешь? — С-соглашусь. Конечно.

***

Всю неделю Нейт твердит себе, что это дурная затея. Плохая идея — идти за сумасшедшим серийным убийцей с фетишем на предельно буквальное понимание боди-арта. Плохая идея — являться туда, куда он хочет тебя заманить. Особенно если внезапно увлечён и начал потрошить мертвецов — людей, которых убил сам Нейт, между прочим — в каком-то странном… ритуале ухаживания. Он снова курит — одна сигарета, зажатая между трясущимися пальцами. Не вдыхал яд с довоенных времён, но раньше всегда тянулся за палочкой никотина, когда нервничал — пока Нора не убедила бросить. Две пагубные привычки за одну ночь — курение, опасные мужчины. Что бы там Пикман ни уготовил, его странная методика «подбора людей» даёт свои плоды. Над развязкой висит полная луна и Нейт думает, что сейчас около середины ночи, когда за его спиной слышится тихое покашливание. — Привет, убийца, — голос мягкий, ровный. Знакомый, несмотря на то, что Выживший слышал его всего раз и две недели назад. Он оборачивается и видит человеческий силуэт, оценивающе застывший в тени. — Не думал, что ты придёшь. Ты здесь, чтобы убить меня? Нейт сглатывает. Качает головой. — С чего мне тебе доверять? — Пикман по-прежнему говорит плавно и спокойно. Он делает шаг вперёд, под неяркий свет, и можно увидать его лицо: опрятную щетину, сталь глаз. — Потому что… — Нейт запинается, подбирая слова. — Потому что я думал, ты убьёшь меня, а я всё ещё здесь. И потом… я уже однажды пощадил. У меня нет причин лишать тебя жизни сейчас. Пикман улыбается. «Как волк», — приходит на ум Нейту. Банальщина, но он не встречал больше никого, кто знает, что такое волк. — Ты нервничаешь. Не надо, — ещё шаг. Теперь на расстоянии вытянутой руки. Ладонь приближается к лицу. Каждая отвечающая за логику часть мозга вопит, когда он позволяет свихнувшемуся художнику провести пальцами по своим растрёпанным рыжим волосам. — Давно не стригся? Боишься подпустить к мордашке человека с ножом? Едва заметное касание щеки. — К шее? — полное нежности прикосновение к линии, где, как он знает, располагается яремная вена. Лицо заливает багрянцем. Его дразнят. — Я бы хотел з-знать человека по ту с-сторону клинка, прежде чем мы… сблизимся, — Нейт клянёт своё заикание, но не отстраняется от эфемерной ласки. Сигарета давно забыта — стынет в сырой земле. Чем ближе, тем больше замечает: Пикман немного выше ростом, пахнет приятнее, чем кто-либо в Содружестве до этого мгновения, а его глаза — всё тот же металл — горят огнём решимости. Пальцы опускаются ниже, играя с вырезом рубашки. Пикман, словно зачарованный, изучает его обнажённую кожу — без шрамов, хотя в жизни Нейта было достаточно поводов обзавестись ими и до, и после Убежища. — Пришлась по нраву моя новая экспозиция? Думаю, это одна из сильнейших моих работ на данный момент. Без тебя это было бы невозможно, — мурлычет, проводя по ключице. — Это было… — до животного ужасающе, жестоко, преступление против природы. — Бесподобно. — Показалось, ты из тех, кто оценит. В мире так много людей, которые не понимают творческих выражений, даже когда видят. Война уничтожила столько культуры, — Пикман вздыхает и Нейт чувствует ту же самую дрожь нутра, что и в Галерее. — Те, кто не понимает, кто страшится… им лучше стать частью, чем его зрителями. — В Содружестве нет недостатка в таких людях. Я видел их. Они называют тебя монстром, но... я видел их. Ты не чудовище. Ты вычищаешь это место. Я могу помочь. — Я причиню тебе боль, — мужчина наклоняется вперёд, так близко, что Нейт ощущает его дыхание. — Неизбежно. И я не буду сожалеть. Ты? Он не мог предугадать такой поворот. После всего, что с ним приключалось за последние месяцы, Нейт думал — сюрпризы иссякли. Но, видимо, нет, если судить по румянцу на лице и нервно-предвкушающему биению в груди. — Нет, — выдыхает он и тянется вперёд, целуя Пикмана без тени сомнений. Его губы мягче, чем Нейт ожидает, но сам поцелуй не таков. Внезапная резь — нижнюю губу кусают достаточно сильно, чтобы она разошлась. Руки — на шее и в волосах тянут и царапают. Впиваются в кожу до крови. «Больно, — проносится в разуме Нейта. Ощущение вкуса железа, лопнувшей плоти. — Больно, но так хорошо». Когда они отстраняются, кровь Нейта стекает по подбородку Пикмана, тёмно-красными, почти чёрными, струйками. Любовник замечает его взгляд. — Мы хорошо сработаемся, — говорит он, усмехаясь. Нейт вытирает лицо, смакуя жжение, когда тыльная сторона ладони задевает свежую рану. — Всё только начинается.

***

Им не быть вместе. Не потому, что Нейт привык контактировать с людьми, которые отговаривали бы от такого сожительства. Но и потому, что он занят: поисками сына, помощью нуждающимся. Спасением мира. Однако, независимо от плотности графика, у них есть договорённость. Всякий раз, когда Выживший зачищает рейдерское логово или базу стрелков, он притаскивает Пикману тела — одно, иногда два. Галерея разрастается и медленно, но верно возвратит в Содружество свет.