Отмена судьбы

Великий и ужасный момент. Мир замер. Сталь Сузаку – сияющая, неумолимая точка вселенского фокуса – уже касалась императорские ткани Лелуша, готовая вонзиться, разорвать, принести жуткое завершение его гениальному, чудовищному плану. Воздух кристаллизовался. Сердца миллиардов, прикованных к экранам, остановились в едином судорожном спазме ожидания. Само Время, казалось, сжалось в тисках предсмертного мига, готовое лопнуть, как переполненный сосуд. И лопнуло. Не тишиной смерти. А грохотом. Не из громкоговорителей. Не из глубин сознания. Физический, оглушительный, режущий уши грохот металла о металл, разорвавший застывшую сцену, как стеклянный шар, брошенный на камень. Взрыв света, не света – искр! Мириады ослепительных, бело-голубых звездочек, высеченных в жестоком поцелуе стали. Что-то огромное, стремительное, темное как ночная бездна, ворвалось в кадр с безумной, нечеловеческой скоростью. Не человек – метеор ярости. Не фигура – сгусток неотвратимой силы. Кланннг! Звон стоял в ушах, вибрировал в костях, отдавался эхом в пустоте внезапно наступившего хаоса. Меч Сузаку – орудие возмездия, символ его искупленной клятвы – был отброшен в сторону с такой силой, что сталь завыла, прочертив в воздухе дугу бессилия. Сузаку, его лицо под маской, за секунду до исполненное священной решимости и невыразимой скорби, исказилось чистой животной яростью и шоком. Его тело откинулось назад, потеряв равновесие от неожиданности и мощи удара. Он не упал, но его стойка, его готовность – все было сломано этим вторжением. Незваный гость замер. Между Лелушем и Сузаку. Огромный меч, темный, как вороненая сталь, поглощающая свет, или как сама ночь, выкованная в клинок, был занесен в защитной позиции. Дрожь, вызванная столкновением, все еще гудела в его руках, обернутых в странные, функциональные перчатки, переходящие в защиту предплечий из какого-то темного сплава. Он стоял твердо, как скала, сокрушившая волну. Его плащ, тяжелый, безликий, колыхнулся и замер. Мир не дышал. Миллиарды глаз, застывших на экранах, не моргали. Что это? Кто? Как? Вопросы висели в вакууме всеобщего потрясения. Фигура повернулась. Не к Сузаку, который уже собирался с силами для новой атаки, не к камерам, транслирующим апокалипсис. Повернулась к Лелушу. Лелуш, все еще стоявший, все еще принимавший свою судьбу, весь его разум, за секунду до погруженный в сложную мозаику завершения, боли и странного умиротворения, был сбит с толку этим адским грохотом, этим вторжением. Его глаза, фиолетовые бездны усталой мудрости и скрытой боли, широко распахнулись. В них мелькнуло непонимание, затем – тень надежды? Быстро заглушенная ледяным рационализмом: "новая переменная? Враг? Союзник? Бессмысленно. Все кончено..." И он встретился взглядом с незнакомцем. Глаза. О Боже, глаза! Не человеческие. Не живые в привычном смысле. Они пылали. Не метафорически. Они буквально излучали свет из глазниц, скрытых глубоко в капюшоне или под шлемом неясных очертаний. Свет ядовитый, пронзительный, неземной. Цвет – аквамарин, но не чистый, не глубокий океанский. Это был аквамарин, выщелоченный ядом, напитанный безумием, электризованный статикой чистой силы. Цвет ледяного пламени в сердце реактора. Цвет запретной магии, вырвавшейся на свободу. Они горели с невыносимой интенсивностью, выжигая все вокруг, впиваясь в Лелуша, пронзая его насквозь, сковывая волю сильнее любого Гиасса. В этом взгляде не было ничего – ни гнева, ни ненависти, ни сострадания. Только непостижимая, древняя... Пустота. Лелуш почувствовал, как его собственное сознание, такое острое, такое контролирующее, дрогнуло и попятилось перед этим взором. Как мышь перед взором хищной птицы, чей разум ей непостижим. Физическая слабость навалилась новой волной, смешавшись с леденящим ужасом от этого взгляда. Он попытался открыть рот, спросить, приказать – но горло было сжато невидимой рукой. Только хриплый выдох вырвался наружу. И тогда Голос сказал. Он разрезал тишину, грохот, само пространство. Не человеческий голос. Металлический. Без тембра, без вибраций живых связок. Это был скрежет титановых шестерен, вой реактивной турбины на пределе. Голос, лишенный всего, что делает звук человеческим – тепла, неуверенности, эмоции. Только абсолютная, бездушная определенность. Каждое слово падало, как молот на наковальню сознания Лелуша, высекая искры паники и непонимания. "Лелуш…" – имя прозвучало как приговор, выгравированный на плите. Скрип стали на стекле. "Британский…" – титул, отчеканенный в презрении или констатации факта? Лязг кандалов. Пауза. Микронная, но вечность в ней. Аквамариновый взгляд прожигал Лелуша насквозь. "Пора…" – слово-толчок, сбивающий с ног. Рык двигателя. "...обратно." – И оно повисло. "Обратно"? Обратно куда? К жизни? К власти? К началу? Безумие! Его план! Его жертва! Его искупление! Все перечеркнуто этим словом? "Переиграй…" – Скрип, переходящий в визг. Идея абсурдная, кощунственная. Переиграть? Как партию в шахматы? Миллионы жизней? Его собственную боль? Его любовь? Его предательства? Его смерть? "...эту партию." – Финальный удар гонга. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Мир вокруг Лелуша перестал существовать. Сузаку, замерший в готовности к прыжку, его лицо, искаженное немым воплем ярости и растерянности. Камеры, эти бездушные глаза мира. Небо, море, трон, крик Нанали – все растворилось в ядовито-аквамариновом сиянии этих глаз и леденящем скрежете этого голоса. В его ушах стоял лишь этот металлический приговор: Переиграй. Эту партию. Слова, которые не имели права существовать. Которые отменяли все. Которые превращали его величайшую жертву, его гениальный финал, в… в ошибку? В неудачный ход? В игру? Невыносимая тяжесть обрушилась на его разум. Вес непонимания, абсурда, кощунства против его воли, его выбора, его искупления. Его тело, и так готовое принять конец, содрогнулось от внутреннего протеста. Он хотел крикнуть. Крикнуть этому пришельцу, этому воплощению холодной, бесчеловечной воли, что он не пешка! Что его смерть – это выбор! Это финал! Это смысл! Но времени не было. Темный клинок, только что защитивший его от Сузаку, двинулся. Не размашисто, не для устрашения. Смертоносная точность. Холодная эффективность машины. Короткий, молниеносный выпад. Почти незаметный в своей ужасающей простоте. Клинок, поглощающий свет, исчез на мгновение в поле зрения Лелуша. И ощущение. Не боль сначала. Нет. Совсем не боль. Холод. Абсолютный, космический холод. Точка ледяного вакуума, внезапно вспыхнувшая в самом центре его груди. Холод, который мгновенно затопил все тело, вытеснив тепло жизни, как вода вытесняет воздух из лодки. Холод, который парализовал, который остановил дыхание на полуслове, который заморозил кровь в жилах. Он почувствовал, как этот холодный штырь пронзил кожу, мышцы, прошел сквозь кость – с хрустом? Или это был звук только в его голове? – и вошел… туда. В сердце. Или в то, что было сердцем. Нет, – пронеслось где-то на краю сознания, уже тонущего в ледяном приливе. Не так. Не этим. Не сейчас. Не им. И только потом, с запозданием, словно эхо от удара, пришла Боль. Не острая. Не режущая. Глухая. Тяжелая. Как если бы в грудь вогнали раскаленный добела лом изо льда. Огромный, невыносимый груз, раздавливающий изнутри. Боль, которая не кричала, а стонала, низко и безнадежно, заполняя все его существо. Боль, которая была не просто физической, а экзистенциальной. Боль от прерванного пути. От отмененного смысла. От вторжения чужой, чудовищной воли в его самый интимный, самый важный момент. Боль от слова "переиграй", вонзившегося в душу глубже любого клинка. Он не упал сразу. Тело держалось на каком-то последнем, рефлекторном напряжении. Глаза, широко распахнутые, все еще были прикованы к аквамариновым огням перед ним. Но они уже не видели. Они отражали только этот ядовито-ледяной свет, наполняясь им, пока фиолетовое не начало меркнуть, вытесняемое наступающей пустотой. В ушах – гул. Нарастающий, всепоглощающий. Как шум океана в раковине, но в миллион раз громче. Он заглушил металлический скрежет голоса, заглушил дикий, яростный вопль Сузаку сквозь маску (он кричал? Должен был кричать!), заглушил гул трибуны, гул мира. Это был гул самой Смерти, подступающей стремительно, неумолимо. Видения. Не воспоминания. Вспышки. Яркие, ослепительные, как фотонные вспышки в кромешной тьме: Нанали. Смеется. Ее волосы развеваются на ветру. "Лу-Лу-чан!" Звук ее голоса – чистый колокольчик, такой далекий, такой… теплый. Тепло. Где оно? Почему так холодно? Она протягивает руку… но до нее нельзя дотянуться. Никогда больше. Ширли. Ее глаза, полные слез, доверия, любви. "Я люблю тебя, Лелуш". Ее кровь на его руках. Липкая, алая. Красное на фоне этого проклятого аквамарина. Ее кровь… а теперь его… смешиваются? Нет. Только холод. Холод и пустота. Юфимия. Танец. Белое платье. Ее невинная улыбка. "Я хочу создать Особую Административную Зону Япония!" И затем… пистолет. Его рука. Дрожь. Не он! Гиасс! Проклятый Гиасс! Но ее глаза… в момент… понимания? Прощения? Нет. Только ужас. Ужас, который теперь был в нем. С.С. Зеленые волосы. Ее ухмылка. "Заключим контракт?". Ее поцелуй. Ее предательство. Ее верность. Ее… тело бездыханное. Рядом. Так близко. И так далеко. Вечность между ними. Почему он не видит ее сейчас? Только аквамарин. Вечный, пылающий аквамарин. Мысли, некогда острые как бритва, скальпели, рассекающие реальность, теперь превращались в рваные клочья. Распадались. Тоньше. Еще тоньше. Как пепел. Холод выжигал их. Боль размалывала. Гул заполнял все. Он почувствовал вкус. Медный, теплый, жирный. Кровь. Она хлынула ему в горло, затопила рот. Он попытался кашлянуть, изгнать ее, но тело не слушалось. Только слабый пузырящийся звук вырвался из губ. Кровь потекла по подбородку, теплая струйка на ледяной коже. Контраст – последнее ощущение. Тело наконец предало. Колени подкосились. Он не падал, он обрушивался. Как башня, подкошенная у основания. Мир накренился. Небо – синее, бездушное, с редкими облаками – поплыло в сторону. Потом земля – каменные плиты площади – резко рванулась навстречу. Он не чувствовал удара. Только вибрацию где-то далеко, в костях, уже не принадлежащих ему. Он лежал на боку. Щека прилипла к холодному камню. В поле зрения – сапоги незнакомца. Темные. Безликие. И край его плаща. И дальше – ноги Сузаку. Он стоял? Двигался? Лелуш не видел его лица. Только ноги в знакомых сапогах мятежника. Они дрожали? Или это дрожала земля? Нет. Это дрожал он. Изнутри. Последние конвульсии угасающей жизни. Холод. Всепоглощающий холод. Он шел из груди, от того места, где торчала рукоять темного клинка? Или он уже был внутри? Он заполнял живот, разливался по конечностям, поднимался к шее, к голове. Вытесняя. Вымораживая. Боль… боль отступала. Ее сменяла тяжесть. Невыносимая тяжесть. Как будто все мироздание легло ему на грудь. Дышать… невозможно. Воздух не шел. Легкие не слушались. Они были заполнены… чем? Холодом? Тьмой? Гул нарастал. Превращался в рев. В вой сирены конца света. В нем тонули все остальные звуки. Крики? Возможно. Выстрелы? Может быть. Но это было неважно. Непреодолимо. Это был звук самой Пустоты, всасывающей его. Свет. Аквамариновый свет глаз незнакомца. Он был последним, что видел Лелуш. Он плыл перед ним, расплываясь, теряя форму, превращаясь просто в ядовитое, холодное свечение. Фиолетовое в его собственных глазах гасло. Быстро. Необратимо. Цвета мира блекли, растворялись в серой мгле. Контуры расплывались. С.С., – попытался он подумать. Последняя искра сознания. Имя. Талисман. Проклятие. Любовь. Я иду… Но куда? Обещанного покоя? Или… "обратно"? Ужас этого слова, холоднее клинка, пронзил последний островок мысли. Темнота. Она пришла не постепенно. Она нахлынула. Как черная, маслянистая, ледяная волна. Затопила все. Зрение – первое. Аквамарин погас. Навсегда. Потом слух. Рев превратился в тихий шелест, потом в писк, потом… в ничто. Абсолютную, бездонную тишину. Тишину тяжелее любого звука. Осязание… Холод камня под щекой исчез. Ощущение собственного тела – груди, рук, ног – растворилось. Он больше не чувствовал клинка в груди. Он не чувствовал ничего. Только… тяжесть. Огромную, космическую тяжесть небытия, придавившую то, что когда-то было его "я". Последнее, что осталось – смутное, угасающее осознание самого факта существования. Я есть. Но что это "я"? Мысли ушли. Чувства ушли. Осталась лишь тупая, безликая точка сознания в бескрайнем, беззвездном мраке. Точка, которая сжималась. Быстро. Неудержимо. Под невыносимым давлением надвигающейся Ничто. "Переиграй… партию…" Эти слова, произнесенные металлическим голосом, эхом отозвались в этой умирающей точке. Не как звук. Как вибрация. Как последняя искра абсурда перед полным угасанием. Партия? Какая партия? Кто игроки? Кто поставил фигуры? Он был королем? Пешкой? Или… просто фигурой на доске, которую смахнула рука неведомого игрока, чтобы начать заново? Ужас. Чистый, первобытный ужас непонимания, смешанный с бессильной яростью. Он хотел крикнуть в эту тьму. Крикнуть, что он не согласен! Что его смерть была его выбором! Его победой! Его искуплением! Что он не хочет "обратно"! Что он не будет играть снова! Но не было голоса. Не было рта. Не было тела. Была только эта точка. Сжимающаяся. Теряющая связь с чем бы то ни было. Темнота сгущалась. Становилась плотнее. Тяжелее. Она была не просто отсутствием света. Она была Субстанцией. Живой, холодной, бесконечной. Она обволакивала последний огонек его "я", душила его, втягивала в себя. Всё кончено, – пронеслось что-то, что уже не было мыслью, а лишь инстинктивным знанием. Всё… Последняя искра сопротивления. Последний всплеск того, что звалось Лелушем ви Британией, Кровавым Императором, Изгнаным Принцем. Всплеск в абсолютной, беззвучной тьме. И затем… Тишина. Полная. Абсолютная. Вечная. Точка погасла. Сознание – сложная, изощренная, страдающая, торжествующая, любящая, ненавидящая вселенная Лелуша Ламперужа – схлопнулось. Погасло. Исчезло. Осталась только Темнота. Холодная. Бездонная. Немая. Поглотившая императора, его жертву, его гений, его боль и чудовищный приказ из неведомого "обратно". Осталась только бесконечная, беззвездная Ночь после последнего вздоха. Ни мысли. Ни чувства. Ни времени. Ни пространства. Только окончательное, бесповоротное Ничто. Занавес. Тишина. Не та, что была до – пустая, безднáя, конечная. А живая. Пульсирующая. Наполненная… звуками. Смутными, далекими, но невероятно, мучительно знакомыми. Как эхо из глубины давно запечатанной шахты памяти. Жужжание. Монотонное, назойливое. Вентилятор? Старый компьютер? Скрип. Легкий, ритмичный. Ветка? Ударяющая в стекло? Пение птиц. Где-то за окном. Беззаботное, солнечное. Дыхание. Чье-то ровное, спящее… рядом? Лелуш не существовал. Он был этой тишиной после взрыва. Вечным холодом. Ничто. И вдруг – звуки. Они врывались в его небытие не как вторжение, а как… пробуждение. Медленное, мучительное возвращение чувств в онемевшие конечности. Только конечностями были его мысли, его душа. Что за…? Первый импульс – не мысль, а чистая, животная паника. Темнота дрогнула. Не внешняя – внутренняя, та, что поглотила его «я», вдруг заколебалась, как поверхность воды под внезапным порывом ветра. Звуки нарастали. Становились четче. Реальнее. Слишком реальными. Слишком… прошлыми. Этот скрип… ветка дуба под окном второго этажа… Этот вентилятор… с надтреснутым лопастью… в углу… Он узнавал. Сквозь ледяной саван смерти, сквозь вакуум небытия, щупальца памяти, старые и глубокие, как корни древнего дерева, начали шевелиться. Они цеплялись за эти звуки, тянули его вверх, к поверхности… чего? Тогда. Два года назад. Мысль пронзила темноту, как молния. Яркая, ослепляющая, несущая не просветление, а новый, непостижимый ужас. Два года назад? Это невозможно. Абсурд. Кошмар, выросший из обрывков сознания перед полным угасанием. Но звуки настаивали. Дышали в его несуществующие уши теплом и жизнью, которые он уже забыл, которые были чужими после вечного холода. Он почувствовал… вес. Не космическую тяжесть Ничто, а конкретный, мягкий вес. Одеяла? Теплого, немного колючего шерстяного одеяла цвета облако? Того самого? И запах. Пыль старого дерева. Чернила. Слабый аромат чая, впитавшийся в занавески. Запах… комнаты. Его комнаты. В общежитии Академии Эшфорд. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Это ловушка. Гиасс высшего порядка? Посмертная галлюцинация? Наказание? Паника, сжатая в тугой, раскаленный шар, взорвалась где-то в центре того, что должно было быть его грудной клеткой. Лелуш дернулся. Не по воле, а в судорожном спазме абсолютного, первобытного отрицания реальности происходящего. Мышцы, которых, казалось, уже не было, резко сократились. Он вскочил. Вернее, попытался. Реальность обрушилась на него со всей своей сокрушительной, банальной силой тяжести. Ноги, не готовые держать вес, запутались в складках одеяла. Руки, инстинктивно выброшенные вперед для опоры, нашли только воздух. Равновесие было потеряно в тот же миг, когда он его обрел. Мир – знакомый, уютный, предательский мир его старой комнаты – резко накренился, поплыл, ударил его в лицо. БУМ! Звук падения тела на потертый ковер. Звук приглушенный, бытовой, жалкий. Не звон стали о камень площади, не предсмертный хрип. Бытовой. Унизительный. Он лежал ничком, щекой прижавшись к ворсу, вдыхая пыль и запах старой шерсти. Боль в сбитом локте, в колене. Острая, живая, настоящая. Она кричала о том, что тело – здесь. Целое. Не простреленное. Не холодное. Он замер. Дрожь бежала по спине мелкими, неконтролируемыми волнами, как ток. Сердце – его сердце! – колотилось за ребрами с бешеной, птичьей частотой, пытаясь вырваться наружу. Кровь гудела в висках, заглушая пение птиц, скрип ветки. Он боялся пошевелиться. Боялся поднять голову. Боялся подтвердить то, что уже знали его обоняние, слух, осязание. 2016 год от британской эры. Академия Эшфорд. Зона 11. До… до встречи с C.C. До Гиасса. До всего. Мысль пронеслась с леденящей ясностью. Он вспомнил этот день. Утро перед парой по истории Британии. Он засиделся за шахматами против самого себя, допоздна… Этот ковер… этот запах… Этот скрип… С трудом, преодолевая оцепенение ужаса, он приподнял голову. Глаза, затуманенные слезами инстинктивной боли от падения и куда более глубокого смятения, медленно фокусировались. Кровать. Его узкая, неудобная койка, одеяло сброшено. Стол. Заваленный книгами, бумагами, шахматной доской, где черные объявили мат белым в три хода. Его почерк на разложенных конспектах. Шкаф. Старый комод. Окно. Сквозь него – знакомый вид на платан, его ветка действительно скребет по стеклу. Солнечный свет. Яркий, теплый, беззаботный. 2016 год. Как?! Кто… Кто это сделал?! Тот… Тот человек? С мечом? С глазами… Воспоминание о ядовито-аквамариновом пламени, о металлическом скрежете голоса, о ледяном клинке, пронзившем грудь, обрушилось на него с новой силой. Это не было сном. Это было слишком реально. Слишком детально. Слишком… физически пережито. Он помнил каждый миг угасания. Вечный холод Ничто. И вот он… здесь. Живой. Целый. В прошлом. Сердце бешено колотилось, гнало адреналин по жилам, но разум, его острый, аналитический разум, уже начинал работать сквозь панику. Возвращение во времени? Но как? Зачем? "Переиграй партию"… Значит… это был не убийца? Это был… посланник? Исполнитель какой-то непостижимой воли? Кто ОН? Он оперся на локоть, собираясь встать, отряхнуться, бежать куда глаза глядят – лишь бы прочь от этого кошмара, ставшего реальностью. И в этот момент… ТИШИНА. Не внешняя. Птицы все еще пели за окном. Вентилятор жужжал. Но в самой комнате воздух внезапно сгустился. Стал тяжелым, вязким, как сироп. Солнечный свет, льющийся из окна, словно потускнел, потерял тепло, стал мертвенным, выхолощенным. Дыхание перехватило. Все звуки мира отступили на второй план, уступив место нарастающему гулу в собственных ушах. Инстинкт, древний и безошибочный, закричал внутри: ОПАСНОСТЬ! Лелуш медленно, с трудом, будто против невидимой силы, повернул голову. От окна – к письменному столу. К тому самому столу, где только что лежали его конспекты и шахматы. За столом сидело ОНО. Не появилось. Не материализовалось в вспышке света. Оно просто *было* там. Как будто сидело всегда. Неподвижное. Монументальное. Как изваяние ночи, поставленное посреди солнечной комнаты подростка. Его огромный, темный, словно вырезанный из самой черноты космоса меч, стоял вертикально рядом, рукоятью упираясь в пол, острием почти касаясь потолка – абсурдный, чудовищный атрибут в этой мирной обстановке. На нем был все тот же тяжелый, безликий плащ, скрывающий очертания тела, и темная, функциональная одежда, виднеющаяся в прорезях. Но самое страшное… Лица не было видно. Его скрывала пелена длинных, мертвенно-черных, прямых как стрелы волос, падавших вперед, как занавес. Ни рта, ни носа, ни скул – только непроницаемая черная маска из волос. И за этой маской… Глаза. Они пылали. Теми самыми ядовито-аквамариновыми кострами. Тем же неземным, ледяным, отравленным сиянием, что он видел в последние секунды своей жизни на площади. Они горели сквозь завесу черных волос, как два проклятых фонаря в кромешной тьме. И они смотрели прямо на него. Не на место, где он упал. Прямо в него. Сквозь кожу, мышцы, кости – прямо в дрожащее ядро его только что вернувшейся души. Этот взгляд прожигал, парализовывал, выворачивал наизнанку. В нем не было ни гнева, ни ненависти, ни даже привычной для этого существа бездушной определенности. Было… ожидание. Холодное, безразличное, всеведущее ожидание. Лелуш застыл. Весь сжался в комок ужаса на полу. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную маску. Руки впились в ворс ковра, ноги поджались инстинктивно, как у загнанного зверя. Он не мог пошевелиться. Не мог издать звук. Даже дышать стало невыносимо трудно. Воздух был густой, как ртуть, и ядовитый от этого аквамаринового взгляда. Это был не просто страх смерти. Это был страх перед самим воплощением Абсурда, перед Судьбой, которая поиграла им, как пешкой, убила, а затем вернула обратно на доску, не спрашивая согласия. Страх перед тем, кто обладал властью делать такое. И тогда раздался Голос. Тот самый. Металлический. Лишенный тепла, тембра, человечности. Скрип титановых плит, сдвигаемых в аду. Лязг гигантских шестерен, перемалывающих реальность. Вигх реактивных турбин на пределе. Он заполнил комнату, вытеснив все остальные звуки, врезался в барабанные перепонки, вибрировал в костях. «Добро… пожаловать… обратно…» – слова падали, как тяжелые капли расплавленного свинца на тонкий лед сознания Лелуша. Каждое – удар молота. «Лелуш… Британский…» Имя и титул прозвучали как клеймо. Как приговор, вынесенный задолго до рождения. Лелуш сглотнул ком ледяного ужаса, подступивший к горлу. Его губы беззвучно задрожали. Обратно… Это слово эхом отозвалось в пустоте, оставленной смертью. Оно означало не просто возвращение. Оно означало аннулирование. Всего. Его жертвы. Его искупления. Его выбора. Его конца. Существо не двигалось. Только его глаза, пылающие за черной завесой волос, казалось, становились ярче, интенсивнее, пронизывая Лелуша насквозь. Потом, плавным, почти невесомым движением, оно подняло руку в темной перчатке. Не для жеста. Для действия. Его пальцы обхватили рукоять огромного меча, стоявшего рядом. Легкий скрежет металла по полу – и меч был поднят. Не для удара. Пока. Оно просто *навело* острие в сторону Лелуша. Тонкое, черное, поглощающее свет лезвие указывало прямо на его грудь – ту самую, что уже знала ледяное проникновение стали. «Партия…» – металл в голосе заскрежетал, как не смазанная ось. «…ожидает тебя… снова.» Лелуш почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Снова. Игра. Партия. Миллионы жизней. Его боль. Его предательства. Все это – лишь неудачный розыгрыш? Подлежащий переигровке? Бессильная ярость, горькая, как желчь, поднялась в нем. Он хотел закричать. Закричать этому монстру, этому посланнику неведомых сил, что он не марионетка! Что он не будет играть! Но горло было сжато невидимыми тисками. Только хриплый стон вырвался наружу. И тут Голос продолжил. И в нем появился новый оттенок. Не издевка. Не насмешка. Нечто более ужасное. Почти… совет. Или приказ, замаскированный под свободу выбора. «Сделай так…» – скрежет стал мягче, почти… задумчивым? «…как сам бы… этого хотел.» Лелуш замер. Глаза расширились. Как сам бы хотел? Что это значит? Играть честно? Не использовать Гиасс? Не предавать? Не убивать Юфимию? Не предавать Нанали? Оставить Сузаку в неведении? Мысли метались, как пойманные в клетку птицы, сталкиваясь с невыносимой тяжестью прошлого, с кровью на его руках, с неизбежностью того пути, который привел его к Реквиему по Зеро. Как он хотел? Он хотел мира для Нанали! Хотел мира! Но разве его путь не был единственно возможным? Разве конец не оправдывал средства? Разве его смерть не была идеальным завершением? Этот вопрос, заданный металлическим голосом, был хуже любого обвинения. Он раскалывал его изнутри. Прежде чем он смог хоть как-то осмыслить этот кощунственный намек на свободу воли, Существо двинулось. Не к нему. Его рука с мечом плавно развернулась. Острие черного клинка, только что направленное на Лелуша, медленно, неумолимо повернулось. Оно указало в дальний угол комнаты. Туда, где стоял старый платяной шкаф, а рядом с ним – узкая щель между шкафом и стеной, обычно заваленная коробками и старыми учебниками. «Там…» – проскрежетал Голос. Лелуш, все еще прикованный ужасом и непониманием к полу, машинально повернул голову, следуя за направлением меча. Глаза, все еще полные слез от падения и шока, сфокусировались на указанном месте. Там, в тени, между шкафом и стеной, сидела ОНА. C.C. Но… не та C.C. Знакомая, вечно скучающая, загадочная, с зелеными волосами и золотыми глазами, полными древней мудрости и цинизма. Сидящая в позе лотоса, жующая пиццу и отпускающая язвительные замечания. Эта… это была тень. Призрак. Оболочка. Зеленые волосы – да, те же, длинные, как водоросли, но спутанные, грязные, лишенные привычного мерцающего блеска. Лицо… Лицо было ее лицом. Тот же овал, те же черты, что он запомнил навсегда – от первого встречи в грузовике до последнего поцелуя в ледяном склепе. Но выражение… Выражение было чужим. Ужасающе чужим. Глаза. Не золотые озера с отражением веков. А огромные, распахнутые в немом крике, налитые кровью от ужаса, зрачки расширенные до предела, почти поглощающие радужку. В них не было ни намека на разум, на осознание, на ту древнюю, усталую душу, которую он знал. Только чистейший, первобытный, животный страх. Страх загнанного зверя, видящего нож мясника. Они метались по комнате, не фокусируясь, вылавливая движения теней, дрожь света за окном, фигуру Лелуша на полу – и задерживаясь на Существе за столом с мечом. При виде ЕГО ее глаза наполнялись таким чистым, таким абсолютным ужасом, что Лелуш почувствовал, как его собственный страх меркнет перед ним. Она сидела, сгорбившись, прижавшись спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывали их так крепко, что костяшки пальцев побелели. Все ее тело сотрясала мелкая, непрекращающаяся дрожь. Как в лихорадке. Как в предсмертном ознобе. Но самое жуткое… Звуки. Она не плакала. Не кричала. Она издавала звуки. Низкие, хриплые, клекчущие звуки где-то глубоко в горле. Как раненая лань. Как загнанная в угол лисица. Иногда – короткий, сдавленный визг, когда взгляд натыкался на Существо. Или всхлип, больше похожий на предсмертный хрип. Ни слова. Ни намека на человеческую речь. Только эти животные, нечленораздельные стоны страха и боли. Она была пустой скорлупой. Сломанной игрушкой. Бессмертной ведьмой, лишенной не только своей силы, но и самой себя – памяти, личности, разума. Лелуш смотрел на нее, и его охватило чувство, хуже ужаса. Щемящая, леденящая жалость, смешанная с отвращением и чувством глубочайшего кощунства. Это была C.C. Его демон. Его искусительница. Его союзница. Его… любовь? Та, что дала ему силу изменить мир. Та, что прошла с ним через ад. Та, что умерла у него на руках со словами «Это была не скучная жизнь». А теперь… теперь она была этим. Существом, дрожащим в углу, издающим звериные звуки. В ее глазах не было ни следа той C.C. Только пустота, заполненная паникой. «Она…» – Голос Существа раздался снова, заставив Лелуша вздрогнуть и вернуться из оцепенения. Он звучал… констатирующе. Без эмоций. Как врач, констатирующий тяжелый диагноз. «…сломана.» Слово повисло в воздухе. Тяжелое, окончательное. Сломана. Не ранена. Не больна. Не потеряна. Сломана. Как механизм. Как вещь. Лелуш почувствовал, как сжимается сердце. Он ненавидел ее. Любил. Нуждался в ней. Презирал. Но видеть ее такой… Это было нарушением всех законов мироздания. Осквернением самой ее сути. Существо не сводило с него своих пылающих аквамариновых глаз. Меч все еще указывал на дрожащую фигурку в углу. «Позаботься… о ней.» – приказ. Не допускающий возражений. «Это…» – пауза. Микронная, но наполненная леденящей значимостью. «…условие.» Условие? Лелуш едва осознал значение слова. Условие чего? Его возвращения? Его участия в новой «партии»? Он должен… нянчиться с безумной, потерявшей память C.C.? Эта мысль была настолько чудовищна, настолько нелепа, что на секунду пересилила даже страх. Он открыл рот. Хотел спросить. Хотел отказаться. Хотел закричать: «Что вы с ней сделали?!» Но времени не было. Существо не ждало ответа. Оно не нуждалось в его согласии. Оно просто… исчезло. Не растворилось в дыму. Не ушло сквозь стену. Оно просто… перестало быть. Один миг – монументальная фигура за столом с пылающими глазами и черным мечом. Следующий миг – пустота. Только легкое колебание воздуха, как после гаснущего пламени, и… запах. Слабый, едва уловимый запах озона и… чего-то древнего, каменного, как пыль гробниц. Лелуш остался лежать на полу. Рядом – его старая, знакомая кровать. На столе – его конспекты, шахматы. За окном – пели птицы. Скрипела ветка дуба. И в углу… в углу тихо клекотала, дрожа всем телом, смотревшая в пустоту безумными глазами сломанная богиня. Зеленые волосы, знакомое лицо, искаженное животным страхом. Тишина комнаты вернулась. Но теперь она была другой. Насыщенной гулким эхом металлического голоса. Отравленной ядовитым светом нездешних глаз. Искривленной присутствием невообразимого абсурда в углу. Лелуш закрыл глаза, прижавшись лбом к прохладному ворсу ковра, пытаясь заглушить вой паники в своей груди и жалобные, звериные звуки, доносящиеся из темноты. Добро пожаловать обратно, Лелуш ви Британия. Партия только начинается. И первая фигура на доске – сломанная королева, за которой ты должен ухаживать. Как ты этого «сам бы хотел». Тишина после исчезновения Существа была гулкой, как пустота после взрыва. Воздух все еще вибрировал от скрежета того голоса, от ядовито-аквамаринового света, выжженного на сетчатке. Лелуш лежал ничком на ковре, щекой прижатый к шершавому ворсу, вдыхая пыль и собственный страх. Его разум, тот самый острый скальпель, рассекавший заговоры и империи, был смят в комок паники и непонимания. 2016 год. C.C. здесь. Сломанная. Существо. "Переиграй партию". Условие... И тогда, из угла, донесся звук. Не тот, к которому он мог бы привыкнуть – саркастичный смех, чавканье от пиццы, философское замечание. Это был низкий, хриплый стон. Как у раненого зверя, забившегося в самую глубь логова. Потом – всхлип. Короткий, сдавленный, полный такой первобытной тоски и страха, что у Лелуша по спине пробежал холодок, несмотря на теплый солнечный свет из окна. Он медленно, преодолевая оцепенение каждого мускула, поднял голову. C.C. сидела, вжавшись в угол между шкафом и стеной. Ее поза была неестественной – колени подтянуты к подбородку, руки с белыми от напряжения костяшками пальцев обхватывали их так крепко, будто пытались сломать кости. Все ее тонкое, обычно такое гибкое и небрежное тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Как лист на ветру. Как струна, затронутая предсмертной нотой. Голова была опущена, длинные пряди спутанных зеленых волос скрывали лицо, но он видел, как ее плечи вздрагивали в такт этим хриплым, клекчущим звукам, вырывающимся из горла. Она… не узнает. Мысль пронзила его, острая и ледяная. Она не узнает меня. Не узнает себя. Не узнает этот мир. Это была не его C.C. Это была пустая оболочка, наполненная до краев одним лишь животным ужасом. Ужасом перед Существом. Ужасом перед этим местом. Перед ним? Он не знал. Знание было бы хоть какой-то зацепкой. А здесь – только чистая, не фильтрованная паника. "Позаботься о ней. Это… условие." Металлические слова эхом отдавались в черепе. Условие его возвращения? Условие участия в новой, абсурдной "партии"? Отказ значил бы… что? Возвращение в ту ледяную пустоту? Или нечто худшее? Он не знал. Не мог знать. Знание было привилегией тех, кто контролировал доску, а он явно был лишь фигурой. Он сделал движение, чтобы встать. Слабый скрип пола под коленом. C.C. вздрогнула, как от удара тока. Ее голова резко дернулась вверх. Волосы откинулись, открыв лицо. И Лелуш задохнулся. Глаза. Золотые глаза, которые он помнил – глубокие, древние, полные скуки, иронии, а позже – боли и странной нежности. Теперь они были огромными, налитыми кровью от внутреннего напряжения, зрачки расширены до чудовищных размеров, почти поглотившими золото радужки. В них не было ни следа разума. Только слепая, всепоглощающая паника. Дикий, нечеловеческий страх. Она уставилась на него, но не видела его. Видела угрозу. Опасность. Еще одного монстра в этом внезапно враждебном мире. Из ее горла вырвался не звук, а хриплый вой – короткий, раздирающий. Она инстинктивно рванулась назад, ударившись затылком о стену, и съежилась еще больше, пытаясь стать невидимой, раствориться в плинтусе. Лелуш замер на полусогнутых ногах. Его собственная паника, его ярость на несправедливость происходящего, его страх перед будущим – все это вдруг отступило перед этим видом. Перед абсолютной, беззащитной уязвимостью существа, которое когда-то было… чем-то большим. Бессмертной. Загадочной. Сильной. А теперь… теперь это был просто испуганный зверек. Что они с ней сделали? Мысль пронеслась с бессильной яростью. Кто они? Но ответа не было. Был только хриплый стон в углу и металлическое эхо условия в его голове. Надо заботиться. Слово "забота" казалось чудовищно нелепым в этом контексте. Как заботиться о бомбе с часовым механизмом? О призраке? О воплощении древнего кошмара, сведенном к состоянию испуганного ребенка? Но делать было нечего. Альтернативы не существовало. Или существовала, но она была страшнее. Он медленно, очень медленно, как приближаясь к дикому животному, опустился на колени. Не ближе. На расстоянии. Он видел, как каждое его движение заставляло ее напрягаться, как ее дыхание становилось прерывистым, а в глазах вспыхивала новая волна паники. "Тсссс," – попробовал он произнести. Голос сорвался, был хриплым от напряжения. Звук, даже такой, заставил ее вздрогнуть. Не сработает. Лелуш закрыл глаза на секунду, пытаясь заглушить хаос мыслей. Террористы. Каллен. Газ. Если C.C. здесь, то что они украдут? Настоящий ядовитый газ? Значит, события пойдут иначе. Значит, все его знание будущего – песок, утекающий сквозь пальцы.* Мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы, жужжащие о глобальных последствиях, о стратегиях, о необходимости найти Гиасс… Но над всем этим висел тяжелый, неумолимый груз: Условие. Она. Здесь. Сейчас. Он открыл глаза. Смотрел на это дрожащее, потерянное существо в углу. На ее запачканное платье (откуда грязь? Как она сюда попала?), на спутанные волосы, на глаза, полные немого вопля. И вдруг, сквозь ледяное море страха и непонимания, в нем что-то дрогнуло. Что-то очень маленькое и очень человеческое. Жалость? Да. Но не только. Признание чужой боли. Абсолютной, как пропасть. И осознание, что в этом абсурдном, кошмарном возвращении, эта боль – вот она. Реальная. Осязаемая. Требующая действия здесь и сейчас, а не в гипотетическом завтра. Он отодвинул мысли о грядущих битвах, о террористах, о переигранной партии. Отодвинул их глубоко, как ненужный хлам. Сейчас требовалось что-то простое. Что-то базовое. Как для раненого. Он медленно, плавно, не делая резких движений, встал. C.C. следила за ним взглядом, полным дикого ужаса. Он проигнорировал это. Направился не к ней, а к крошечной раковине в углу комнаты, которая служила умывальником. Нашел чистую, хоть и потертую тряпку. Намочил ее под струйкой прохладной воды. Отжал. Потом, осторожно обходя ее стороной, подошел к своему шкафу. Достал старую, но чистую футболку и тонкое одеяло, которое Милли Эшфорд вязала ему на прошлое Рождество ("Чтобы ты не замерз, Лелуш, ты вечно сидишь с открытым окном!"). Он снова опустился на колени, но теперь метра на полтора ближе, чем в первый раз. Она замерла, перестала дышать, уставившись на мокрую тряпку в его руке, как на оружие. Он медленно, очень медленно, протянул руку. Не к ней. Положил мокрую тряпку и сложенную футболку на пол перед собой. Потом отодвинул одеяло чуть в сторону. Жест ясен: Вот. Возьми. Если хочешь. Он отполз обратно к кровати, сел спиной к изголовью, умышленно отвернувшись от нее. Смотрел в стену. Делал вид, что его не существует. В ушах стучала кровь. Он ждал. Каждая секунда тянулась вечностью. За окном беззаботно пели птицы. Скрипела ветка платана. А в комнате висел напряженный, хрупкий мостик между двумя островами страха. Сначала – ничего. Только ее прерывистое, хриплое дыхание. Потом – легкий шорох. Еле слышный. Как мышь под полом. Он не поворачивался. Еще шорох. Тише. Потом – звук ткани. Сорванной с пола. Еще тишина. Потом – еще один шорох, ближе к углу. И снова тишина, но уже другая. Напряженная, но не такая паническая. Он рискнул украдкой повернуть голову, всего на градус. Она сидела, все так же прижавшись к стене, но теперь ее руки сжимали не колени, а ту самую мокрую тряпку. Она смотрела на нее с каким-то тупым, животным непониманием. Потом, с болезненной медленностью, словно каждое движение причиняло боль, она поднесла тряпку к своему лицу. Потрогала мокрую ткань щекой. Отдернулась, как от ожога. Потом снова прикоснулась. И на этот раз… прижала мокрую прохладу к щеке. К грязной щеке. Легкий, почти неслышный стон облегчения вырвался из ее горла. Она стала водить тряпкой по лицу, неуклюже, как ребенок, смывая грязь и следы слез, которых, казалось, она даже не осознавала. Лелуш отвернулся снова. Сердце бешено колотилось, но уже не только от страха. От чего-то другого. От крошечной победы. От того, что он сделал что-то. Конкретное. Простое. Полезное. Не расчет, не манипуляция, не грандиозный план. Просто… помог. В меру своих сил. Здесь и сейчас. Он слышал, как она копошится, как неуклюже пытается стянуть свое грязное платье (оно было странное, не ее привычный кокон, а что-то простое, мешковатое), как бормочет что-то нечленораздельное, борясь с тканью. Потом – шорох надевания футболки. Она была на него велика, а на ней – тем более. Она утонула в ней. Но это была чистая одежда. Он подождал еще. Потом медленно повернулся. Она сидела, закутанная в его старую футболку, которая пахла стиральным порошком и… им. Она все еще сжимала мокрую тряпку в одной руке. Другой рукой она неуверенно трогала чистую ткань на груди. В глазах все еще бушевал страх, но он был приглушен. Смешан с недоумением и… усталостью. Чудовищной, всепоглощающей усталостью. Она выглядела невероятно хрупкой. И молодой. Такой молодой, какой он ее никогда не видел. Без вековой тяжести во взгляде. Он осторожно подтолкнул одеяло в ее сторону ногой. Она вздрогнула, но не запаниковала как раньше. Уставилась на одеяло. Потом на него. В ее золотых глазах мелькнул вопрос. Животный, но вопрос: Зачем? "Холодно?" – пробормотал он, не ожидая ответа. Его голос звучал непривычно тихо, почти неузнаваемо для него самого. "Можешь укрыться." Она не поняла слов. Но, кажется, уловила интонацию. Не угрозы. Не команды. Что-то… нейтральное. Спокойное. Она неуклюже натянула одеяло на колени. Потом, после минутного колебания, подтянула его выше, к подбородку. И съежилась под ним, как маленький, испуганный ежик. Дрожь не прекратилась, но стала меньше. Мелкой рябью под тканью одеяла. Лелуш сидел, прислонившись к кровати, и смотрел на нее. На это странное, сломанное существо, закутанное в его одежду, под его одеялом, дрожащее в углу его комнаты. Мысли о террористах, о газе, о грядущем хаосе снова попытались прорваться – Если она здесь, то что украдут? Настоящий газ? Значит, через год атака будет смертоносной с самого начала? Или её вообще не будет? – но он с усилием отогнал их. Не сейчас. Сейчас они были ядом. Сейчас они разрушали тот хрупкий, немой мостик, который только начал строиться в этой комнате. Вместо этого он наблюдал. За тем, как ее веки, отяжелевшие от усталости и шока, начали слипаться. Как она боролась со сном, проигрывая битву. Как ее дыхание, наконец, стало глубже, ровнее. Хрипы и стоны утихли. Осталось лишь тихое, почти неслышное сопение. И та мелкая дрожь, которая, казалось, была теперь не только от страха, но и от глубокого истощения. И вот, сидя на полу в своей старой комнате в Академии Эшфорд, наблюдая, как спит сломанная бессмертная ведьма, одетая в его футболку, Лелуш ви Британия вдруг ощутил нечто совершенно немыслимое. Покой. Не пустота после битвы. Не временное затишье перед бурей. Не иллюзия. А настоящий, глубокий, тихий покой. Как теплая, тяжелая волна, накрывающая с головой после долгого дня в ледяном море. Он нашел его не в грандиозных планах мести. Не в сладости власти. Не в жертвенном порыве Реквиема. Он нашел его здесь. В этой тишине солнечного утра. В простом действии – подать чистую тряпку, дать одежду, не пугать. В наблюдении за тем, как чужое страдание, пусть на миг, утихает под его неуклюжим, вынужденным, но искренним в своей простоте участием. Это был покой от отсутствия масок. Он не был здесь Зеро. Не был Изгнаным Принцем. Не был гением-манипулятором. Он был просто… человеком. Сидящим на полу. Помогающим другому страдающему существу, потому что так надо. Потому что это было единственное, что он мог сделать в этот момент. И в этой простоте, в этой конкретности, исчезала гнетущая тяжесть прошлого и ужас неопределенного будущего. Оставалось только "здесь". И "сейчас". И тихое дыхание спящей в углу. Он закрыл глаза, прислонившись головой к прохладному дереву кровати. Солнечный луч, пробиваясь сквозь занавеску, лег на его колени. Тепло. Настоящее. Он не строил планов. Не анализировал последствия. Он просто… дышал. Вдыхал пыльный, знакомый воздух своей комнаты, смешанный теперь с легким, чужим, но не неприятным запахом – запахом зеленых волос и чистого хлопка его футболки. Он слушал тишину, нарушаемую лишь равномерным дыханием из угла и пением птиц за окном. Впервые за долгие годы – возможно, за всю свою сознательную жизнь – Лелуш не чувствовал необходимости быть кем-то другим. Не чувствовал жгучей потребности что-то доказать, кого-то спасти, кого-то уничтожить. Мир за стенами этой комнаты, с его империями, предательствами, войнами и грядущей катастрофой из-за отсутствия одной зеленоволосой "бомбы", казался далеким, почти нереальным. Здесь, в этой тишине, подаренной странным, ужасным поворотом судьбы и подкрепленной простым актом заботы о сломанной душе, он нашел не просто передышку. Он нашел остров. Крошечный, хрупкий, немыслимый остров спокойствия посвежевшего океана его жизни. И пока C.C. спала, а солнце медленно ползло по стене, Лелуш позволял себе просто быть. Держать стражу у этого сна. И купаться в этом тихом, нежном, необъяснимом покое, который был слаще любой победы и глубже любого отчаяния. Это был покой не от того, что битва выиграна, а от того, что на мгновение она перестала иметь значение. Главным был уголок, одеяло, сон и тишина. Учеба. Она была назойливым, бессмысленным фоном. Голос профессора истории Британии, бубнящий о давно отгремевших битвах и мертвых королях, плыл мимо сознания Лелуша, как мутная река. Он сидел за партой, перо замерло над конспектом, но не записывало. Весь его мир сузился до крошечной точки на внутреннем экране – образа зеленых волос на его подушке, дрожащего комочка под одеялом в углу его комнаты. Проснулась ли? Мысли носились, как испуганные летучие мыши в тесной пещере черепа. Тихо ли ей? Не плачет? Не стонет? Солнце, должно быть, уже высоко, полоса света на полу его комнаты сдвинулась… Голодна ли? Желудок Лелуша сам болезненно сжался при этой мысли. Он представлял ее – все так же сжавшуюся, с глазами, полными немого ужаса, не понимающую, что делать с пустотой в животе. Что она ест? Может ли она вообще есть? Как… как накормить того, кто не понимает слов, кто видит угрозу в протянутой руке? Он мысленно перебирал содержимое своего скромного мини-холодильника: йогурт (слишком холодный? испугается?), хлеб (сухой, может подавиться?), банан (мягкий, но как вручить?). Каждая бытовая деталь превращалась в неразрешимую стратегическую задачу. План по предотвращению завтрашней катастрофы с газом (если украдут!), по поиску альтернативного пути к Гиассу в этом новом, искаженном потоке времени – все это померкло перед простым, жгучим вопросом: Что сейчас с ней? Страх за нее был странным, новым ощущением. Не страх перед ней, как перед могущественной и непредсказуемой силой, а страх за нее. За эту хрупкость. За эту абсолютную беззащитность. Он ловил себя на мысли, что почти… жалел по той циничной, вечно жующей пиццу бессмертной. Хотя бы с ней можно было говорить. Спорить. Манипулировать. А эта… УДАР. Это было не физическое воздействие. Не кулак в спину, не толчок. Это было так, словно гигантский, невидимый молот, выкованный из чистой метафизической силы, обрушился не на тело, а прямо на его *сознание*. На саму сердцевину его "Я". Лелуш не упал. Он просто… выключился. Зрение – исчезло. Не потемнело. Просто отключилось, как экран. Слух – заглох. Гул аудитории, скрип перьев, голос профессора – все сменилось оглушительной, вакуумной тишиной. Осязание – пропало. Он не чувствовал стула под собой, пера в пальцах, одежды на коже. Дыхание… он не дышал. Не было нужды. Не было тела. Он существовал. Как точка. Как искра. Как вырванный с корнем нерв, подвешенный в абсолютной, беспредельной Тьме. Не той, что была после клинка – холодной, конечной. Эта Тьма была живой. Пульсирующей. Бесконечной. Она не давила – она была пространством. И временем. И всем. Паника, дикая, первобытная, попыталась вспыхнуть в этой искре сознания. Что?! Где?! Но не было легких, чтобы вдохнуть для крика. Не было голосовых связок. Только чистое, немое осознание собственного несуществования в привычных формах. И тогда в Тьме зазвучали Голоса. Не рядом. Не издалека. Они возникали *внутри* самой пустоты, вибрируя в самой ткани этого не-пространства. Один… и другой. Первый голос. Женский. Знакомый до боли. До глубины души, которая сейчас была лишь искрой. Голос, который он слышал в последний раз как шепот: "Это была не скучная жизнь". Голос, полный усталой мудрости, дерзости, скрытой нежности. Голос ЕГО C.C. Настоящей. Целой. Той, что ушла. C.C.: "Вы… уверены?" Вопрос висел в Тьме, наполненный невероятной смесью сомнения, решимости и… страха. Не животного страха сломанной тени в его комнате. А глубокого, осознанного страха бессмертной перед Неизвестным. Второй голос. Металлический. Бездушный. Скрип титановых врат, ведущих в небытие. Лязг космических цепей. Тот самый. Голос Существа с аквамариновыми глазами. Голос его убийцы и… дарящего вторую жизнь? Голос Абсурда. Голос: "Ты… ведьма… сомневаешься… во… мне?…" Пауза. Тьма сгустилась от тяжести вопроса. Сомнение в этом голосе звучало не как обида, а как констатация нелепости. Как если бы камень усомнился в законе тяготения. C.C.: "Он взял на себя слишком много для него." В ее голосе прорвалось что-то щемящее, почти материнское. "Я хочу… чтобы он жил. По-настоящему жил. Не как марионетка мести. Не как мученик на алтаре собственного плана." Голос (Существо): "Тогда… сознание… за сознание…" Слова падали, как ледяные глыбы. "Ты станешь… животным… в теле… человека…" Констатация. Без эмоций. Просто цена. Жестокая, необратимая цена. C.C. (голос): "Я готова!" Отклик был мгновенным, яростным, как удар меча. В нем не было сомнений. Только огненная решимость. "Может… тогда ему станет легче? Может… он услышит? Может, этот беспросветный дурак поймет?" Пауза. Тьма замерла, внемля этому акту немыслимой жертвы. Вечность бессмертия, мудрость веков – обменянные на инстинкты, страх и немоту. Ради него. C.C. (с внезапной для неё, но знакомой дерзостью, сквозь жертвенность): "Да! И да… дай мне поцеловаться с ним! Дай мне раствориться в его заботе! В этих его неуклюжих, искренних попытках! Пусть даже моя оболочка будет рядом! Пусть он гладит спутанные волосы, кормит с ложки, укрывает одеялом! Пусть эта… забота станет моим последним причастием! Моим… счастьем!" В ее словах была не только жертва. Была жажда. Жажда той простой человеческой близости, нежности, которой она была лишена веками. Она хотела ощутить его заботу, пусть даже ее разум будет погребен, а тело станет сосудом страха. Это был ее последний, отчаянный выбор любви. Голос: "Сделка… завершена." Скрип стали стал окончательным. Приговор подписан. "Ты… будешь с ним… навсегда. Но не ты." В этих словах – страшная истина. Она будет рядом. Физически. Но она – та, что говорит сейчас, та, что любит, помнит, выбирает – исчезнет. Навсегда. "Прощай… ведьма." В металлическом скрежете вдруг пробилась… нота? Тень чего-то, что могло быть сожалением? Или просто вой реакторных турбин? "Надеюсь… что ты будешь счастлива… с ним…" Последние слова прозвучали как насмешка над самой возможностью счастья в этой чудовищной сделке. "Счастлива" в теле без разума? "С ним" – с тем, кто даже не узнает ее жертвы? C.C. (голос, тихий, уходящий, как последний вздох): "Сделай… уже…" И тогда – УДАР НАОБОРОТ. Не выводящий, а вбивающий. Тьма взорвалась ослепительной, невыносимой болью. Не в глазах – их не было. Боль была вселенской, пронизывающей саму искру сознания. Это было насилие. Чудовищное, неумолимое вталкивание обратно в клетку плоти, в ограниченность восприятия, в тиски гравитации и времени. Как если бы душу, вкусившую бесконечность, сжали в кулак и с силой вогнали обратно в хрупкий, бренный сосуд. Лелуш взвыл. Немым, внутренним воплем чистейшей агонии. Он не услышал собственного крика – он ощутил его вибрацией в только что обретенном горле, в легких, наполненных воздухом, который обжег, как раскаленный песок. ВНЕЗАПНОСТЬ. Аудитория. Яркий свет люминесцентных ламп. Запах пыли, мела, пота и бумаги. Гул голосов. Скрип стульев. Профессор у доски, замерший с мелом в руке, уставившийся на него. Сотня пар глаз – студентов – прикованных к нему с смесью любопытства, испуга и насмешки. Он сидел за партой. Перо выпало из его пальцев, оставив кляксу на конспекте. Его тело было покрыто ледяным потом, руки дрожали так, что стучали по столешнице. Сердце колотилось как бешеный молот, пытаясь вырваться из груди, которая… которая была цела. Не простреленная. Но в ней горела новая рана – рана от услышанного. Он дышал. Сухими, прерывистыми, хриплыми вдохами. Глаза, широко распахнутые, метались по аудитории, не видя ее. Он видел Тьму. Слышал Голоса. Ее голос. Ее жертву. Ее… признание. Ее последнюю дерзость: "Дай мне поцеловаться с ним!" Ее желание раствориться в его заботе о ее же сломанной оболочке. Она… ради меня… Она… сомневалась в Нем… ради меня… Она стала… этим… животным страха… чтобы мне… стало легче? Чтобы я услышал? Мысли, острые как осколки стекла, резали его изнутри. "Он взял на себя слишком много". "Беспросветный дурак". "Хочу чтобы он жил". Каждое слово врезалось в сознание глубже, чем клинок Сузаку. Глубже, чем меч Существа. Сознание за сознание… Он понял ВСЕ. Источник ее состояния. Цену. Ее выбор. Ее… любовь, выраженную в таком чудовищном, непостижимом акте самоуничтожения. Она не просто потеряла память. Она отдала свой разум, свою личность, свою бессмертную душу – в обмен на… что? На шанс, что он, Лелуш Ламперуж, поймет, что он дурак? На возможность для своей пустой оболочки ощущать его заботу? В горле встал ком. Не от рыданий. От немого ужаса перед величием этой жертвы. Перед ее абсолютной, саморазрушительной любовью. Он чувствовал себя одновременно виноватым до тошноты и… странно, безумно… избранным. Избранным объектом такой немыслимой преданности. "Ламперуж! Что с вами?!" – голос профессора пробился сквозь гул в ушах. Резкий, раздраженный. "Припадок? Или просто решили поиздеваться над лекцией?" Студенческий смешок. Кто-то фыркнул. Мир аудитории, с его мелкими амбициями, глупыми шутками, незначительными заботами, показался Лелушу вдруг невероятно плоским. Фальшивым. Кощунственным после того, что он только что пережил. После того, что совершила она ради него в безмолвных глубинах реальности. Он не ответил. Не мог. Он просто встал. Движение было резким, неуклюжим. Стул с грохотом отъехал назад. Все глаза – профессора, студентов – следили за ним. Он не видел их. Он видел только зеленые волосы на своей подушке. Дрожащий комочек под одеялом. Пустые, полные страха глаза. И за этим – сияющий призрак настоящей C.C., говорившей с ледяным скрежетом Существа, отдававшей себя ради его… чего? Просветления? Шанса на иную жизнь? "Переиграй партию… Сделай так… как сам бы этого хотел…" Слова Существа, произнесенные на площади его смерти, обрели новый, жуткий смысл. C.C. только что сделала свой ход на этой новой, чудовищной доске. Самый важный ход. Ценой всего, что она была. Лелуш шагнул прочь от парты. Шел мимо ошеломленных лиц, мимо возмущенного оклика профессора ("Ламперуж! Вы куда?!"), мимо шепота и смешков. Он шел сквозь толпу, как сквозь дымку. Его тело двигалось автоматически. Весь его разум, все его существо было заполнено одним – необходимостью быть рядом. С ней. С ее телом. С ее сломанной оболочкой. С последним подарком, который она, настоящая, отважная, любящая ведьма, ему оставила. С живым напоминанием о ее словах: "Он взял на себя слишком много. Беспросветный дурак". Он почти бежал по коридорам Академии. Солнечные зайчики играли на стенах, смех студентов доносился из открытых дверей – обычный, беззаботный день. А он нёс в себе бурю. Бурю из ужаса, благодарности, вины и щемящей, невыносимой нежности к той, что сейчас ждала его в комнате. К той, что *добровольно* стала животным в теле человека, чтобы… чтобы он мог научиться жить иначе? Чтобы он почувствовал ее любовь через свою заботу? Он ворвался в свою комнату, захлопнув дверь. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Тишина. Солнечный свет. И… она. C.C. сидела там же, в углу, под его одеялом, в его футболке. Но она не спала. Она смотрела на дверь, когда он вошел. Ее золотые глаза, все еще огромные, все еще полные страха, встретились с его. Но в них… в них мелькнуло что-то. Не узнавание. Не разум. Но… ожидание? Смутное, животное ожидание того, кто принес воду, чистую ткань, одеяло. Того, кто не причинил вреда. Лелуш замер на пороге. Глядя на это сломанное, прекрасное лицо, на эти глаза, за которыми больше не было знакомой дерзости, а лишь первобытный ужас и теперь – тень надежды на него, он почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Горестно. Нежно. Бесконечно тяжело. Она здесь. Она – это. И она… моя. Мысль пронеслась с обжигающей ясностью. *Моя ответственность. Мой крест. Мой… шанс. Он сделал шаг вперед. Медленный. Осторожный. Он видел, как она напряглась, как пальцы вцепились в край одеяла. Но она не завыла. Не забилась в панике. "Я здесь," – прошептал он, голос сорвался, был хриплым от пережитых потрясений. Он не знал, понимает ли она слова. Но, может быть, поймет тон? "Я… принес…" Он вспомнил о еде. О йогурте. О банане. Но сейчас… сейчас это было не важно. Он опустился на колени на некотором расстоянии. Не приближаясь. Просто… присутствуя. Смотря на нее. На ее зеленые волосы, спутанные, но чистые. На ее лицо, бледное, но без грязи. На ее глаза, в которых отражался он – растерянный, потрясенный, но… здесь. И в этот момент, глядя на живое воплощение величайшей жертвы, принесенной ради него в безмолвных коридорах между мирами, Лелуш Ламперуж почувствовал нечто новое. Не покой, как раньше. А огромную, тихую, невыразимую грусть, смешанную с железной решимостью. "Переиграй партию… Сделай так… как сам бы этого хотел…" Он посмотрел в ее испуганные, золотые глаза – глаза пустой оболочки, хранящей эхо любви истинной ведьмы. Хорошо, – подумал он, и мысль эта была тихой, но твердой, как сталь. Я услышал тебя, C.C. Я услышал. Я… постараюсь. Площадь. Миг назад здесь висел кристаллизованный воздух апокалипсиса. Миллиарды замерших сердец. Сталь Сузаку – острие возмездия – касалась груди Лелуша. Секунда до искупления. Секунда до крика Нанали. Секунда до конца. А теперь… Тишина. Но не та, что была – священная, погребальная. А тяжелая. Гулкая. Как после грома, отзвучавшего в пустоте. Воздух звенел от недавнего грохота сталь о сталь, от рева вторжения. Искры, высеченные ударом Темного Клинка о меч Сузаку, еще тлели в пыли, как падшие звезды. Сузаку стоял. Не «Рыцарь Круга», исполняющий долг. Не «Зеро», несущий справедливую кару. Он стоял, как сломанный манекен, в чьем каркасе еще дрожали остатки воли. Его рука, сжимавшая меч – тот самый меч, что должен был принести освобождение Лелушу и миру – была отброшена в сторону с такой силой, что казалась неестественно вывернутой, парализованной. Лезвие, символ его искупленной клятвы, валялось в пыли, сиротливо сверкая под солнцем, которое уже не освещало путь, а лишь безжалостно высвечивало катастрофу. Его лицо. Лицо под маской Зеро. Маска – символ безликой справедливости, холодного расчета – была еще на месте. Но она не скрывала. Она карикатурно подчеркивала то, что происходило с живой плотью под ней. Подбородок Сузаку… дрожал. Мелкой, неконтролируемой дрожью, как у ребенка в ледяной воде. Губы – серые, бескровные – были искривлены в немом крике, обнажая сцепленные до хруста зубы. По бледной коже, там, где она была видна, стекали струйки пота, смешиваясь с… чем? Слезами? Кровью от прикушенной губы? Челюсть была сведена так, что казалось, кости вот-вот треснут. А глаза… О, Боже, глаза! Видимые через узкие прорези маски, они были не глазами воина, не глазами мстителя. Это были глаза загнанного зверя, внезапно ослепленного фарой несущегося поезда. Глаза, в которых бушевал чистейший, первобытный УЖАС. Ужас не перед физической угрозой (хотя она была колоссальна), а перед Абсурдом, ворвавшимся в его идеально выстроенный мир возмездия и искупления. Ужас перед тем, что его Священный Момент, его Жертвоприношение во имя лучшего мира, было не просто прервано, а осквернено. Высмеяно. Превращено в фарс. И теперь Лелуш… Лелуш лежал там, за спиной этого Темного Клинка, пронзенный, мертвый? Умирающий? И это было сделано не его рукой. Его Искупление украли. Его Судьбу изломали. И он стоял. Замороженный этим ужасом. Парализованный непониманием. Его тело, вышколенное до совершенства, дышавшее скоростью и силой, теперь было столбом соли. Только грудь судорожно вздымалась, пытаясь втянуть воздух, который стал вдруг густым, как смола, и ядовитым от присутствия ЭТОГО. Темная Фигура. Та, что ворвалась как метеор ада. Та, что отбила его меч своим клинком из ночи. Та, что пронзила Лелуша с ледяной эффективностью машины. Она стояла между ним и телом бывшего друга. Неподвижная. Монументальная. Плащ, тяжелый и безликий, замер, не колышась, будто отлитый из черного гранита. Меч, темный, поглощающий свет, был опущен, но не вложен в ножны. На его острие, будто на острие мироздания, висела капля. Алая. Горячая. Кровь Лелуша. Фигура не смотрела на Сузаку. Она смотрела… сквозь него. Сквозь площадь. Сквозь время. Ее внимание было обращено внутрь, на какую-то непостижимую задачу, казалось, завершенную. И вот… она двинулась. Не шагнула. Повернулась. Плавно. Невесомо. Как тень огромных часов, отсчитывающих роковые секунды. Повернулась к Сузаку. Ветер, затихший в момент удара, вдруг рванул с новой силой. Не теплый, не освежающий. Холодный. Пронизывающий. Как дыхание открытой могилы. И он схватил длинные, мертвенно-черные пряди волос, падавшие вперед, скрывавшие лицо пришельца. Они взметнулись. Как крылья ночной хищной птицы, взвивающейся над добычей. Как знамя Апокалипсиса, развернутое над поверженным миром. На мгновение черные шторы раздвинулись. Лицо. Сузаку вскрикнул. Негромко. Хрипло. Звук, вырвавшийся из пересохшего горла, был похож на предсмертный хрип. Его тело дернулось назад, инстинктивно, хотя он и так стоял как вкопанный. Это было лицо. Но не человеческое. Не живое. Бледное. Не просто белое. А мертвенно-фарфоровое. Лишенное малейшего намека на румянец, на капилляры, на жизнь. Будто выточенное из куска древнего, промерзшего льда, пролежавшего века в вечной мерзлоте. Будто этот человек (если это был человек) никогда не видел солнца. Никогда не знал тепла. Черты. Резкие. Геометрически точные. Будто высеченные резцом безумного скульптора, одержимого идеей абсолютной, бездушной симметрии. Высокие скулы, острые, как лезвия. Прямой, тонкий нос, похожий на хребет ледяной горы. Губы – тонкие, бесцветные линии, сжатые в выражении, лишенном какого-либо смысла: не гнева, не презрения, не сосредоточенности. Просто… линии. И подчеркивающая все это холодная гладкость кожи. Ни морщинки. Ни поры. Ни тени эмоции. Лицо статуи, но статуи, наделенной жуткой, нездешней жизнью. Но самое страшное – глаза. Те самые, что пылали ядовито-аквамариновым адским светом. Теперь они были открыты полностью. И этот свет… он не просто горел. Он пульсировал. Мерцал с нечеловеческой частотой, как сердце инопланетного механизма. Как сигнальные огни на башне, возведенной в самом сердце Ничто. И они смотрели прямо на Сузаку. Не на маску Зеро. Сквозь нее. Сквозь кости черепа. Прямо в самую сердцевину его ужаса, его вины, его сломанной души. Этот взгляд не осуждал. Не ненавидел. Он сканировал. Как хищник сканирует добычу перед решающим прыжком. Как ученый – интересный, но обреченный экземпляр под микроскопом. В этом взгляде была бездна знания, непостижимого и леденящего. Знания о нем, Сузаку Куруруги. О его прошлом. О том, что он сделал и что ему еще предстоит сделать. Сузаку почувствовал, как под этим взглядом его собственная маска, его личина Зеро, его тщательно выстроенная личина Справедливого Мстителя, рассыпается в прах. Он был обнажен. Душевно. Морально. Экзистенциально. Перед этим воплощением бездушного Абсолюта. И тогда Фигура пошевелилась. Ее рука в темной, функциональной перчатке плавно поднялась. Не для удара. Для ритуала. Пальцы обхватили рукоять Темного Клинка – клинка, на котором все еще дрожала алая капля Лелушевой крови. Движение было небрежным. Совершенным. Лишенным усилия. Как если бы она убирала игрушку. Клинок скользнул в ножны на ее спине с тихим, зловещим ш-ш-ш-ш. Звук, похожий на шипение раскаленного металла, опускаемого в ледяную воду. Звук окончательности. Воздух сгустился еще больше. Давление стало невыносимым. Сузаку почувствовал, как его колени подкашиваются. Как будто сама земля уходит из-под ног. И тогда раздался Голос. Тот самый. Металлический. Скрип вечных льдов, лязг космических цепей, вой турбины на краю реальности. Но теперь в нем не было бездушной констатации, как в момент убийства Лелуша. Теперь в нем звучала… финальность. И что-то еще. Отдаленное подобие… усталости? Или просто пустоты после выполненной задачи? «Сделка…» – слово упало, как глыба льда на могильную плиту. «…выполнена.» Пауза. Аквамариновые глаза, пылающие в мертвенно-бледном лице, все еще буравили Сузаку. В них не было торжества. Только холодное удовлетворение от завершенной работы. «Я больше… не нужен… здесь.» Слова были просты. Но они несли в себе чудовищный смысл. Он был здесь инструментом. Выполнил свою функцию – убил Лелуша (или то, что должно было быть убито?) – и теперь уходил. Как автомат. Как орудие, выключенное после выстрела. Эта безличность, эта абсолютная нечеловеческая функциональность, была страшнее любой угрозы. Фигура сделала едва заметное движение, будто собираясь повернуться, чтобы уйти в никуда, раствориться, как пришла. Но остановилась. Ее взгляд, пылающий ядовитым аквамарином, на секунду стал еще интенсивнее, еще пронзительнее. Он впился в самую душу Сузаку, выжигая там все ложные надежды, все оправдания. «До встречи…» – Голос заскрежетал, словно перемалывая гранит. «…в Бездне…» Слово «Бездна» прозвучало не как метафора. Как название места. Конкретного. Окончательного. Как адрес для души. «Седьмой Рыцарь Круга… Сузаку Куруруги…» – каждое имя, каждый титул падали, как молот на наковальню его идентичности. Разбивая ее вдребезги. «…убийца… отца…» Последние два слова. Произнесенные с ледяной, неумолимой четкостью. Не обвинение. Констатация факта, высеченного на скрижалях вечности. Удар, от которого Сузаку физически отшатнулся, словно получив пощечину. Его самый страшный грех, его вечная, гноящаяся рана, была названа. Голо. Прямо. Этим… существом. Перед лицом всего мира (пусть и не видящего через маску, но Сузаку-то чувствовал миллиарды глаз). Его тайное, его сокровенное проклятие – выставлено напоказ ледяным светом этих адских глаз. И затем… последний удар. Не клинком. Словом. «Надеюсь…» – в металлическом скрежете вдруг пробилось нечто, что могло быть… насмешкой? Или искренним, но чудовищно искаженным пожеланием? «…что ты сделаешь… правильный выбор…» Пауза. Вечность в микромоменте. «…завтра.» Слово «завтра» повисло в воздухе. Обычное слово. Но произнесенное этим голосом, после всего, оно звучало как приговор. «Если… оно… наступит…» И последняя фраза. Произнесенная уже как бы в сторону, будто Сузаку больше не существовало. Будто само время для говорящего стало условностью. «Если оно наступит…» Угроза? Предсказание? Констатация хрупкости бытия? Все сразу. И ничего. Просто слова, холоднее космического вакуума. Фигура больше не смотрела на Сузаку. Она уже повернулась. Ее плащ колыхнулся, как крыло гигантской ночной птицы. Аквамариновый свет глаз начал меркнуть, как угасающая звезда в бездне. Она сделала шаг. Не вперед. Не в сторону. Шаг… в никуда. Воздух вокруг нее заколебался, как над раскаленным асфальтом. Очертания поплыли, потеряли четкость. Она становилась призраком. Тенью. Воспоминанием кошмара. Сузаку стоял. Его тело била крупная дрожь. Под маской Зеро, по щекам, текли горячие, соленые струи – слезы абсолютного бессилия, ужаса и пронзительного, леденящего стыда. Он видел, как Темная Фигура растворяется. Как последние отблески аквамаринового света гаснут. Как остается только легкая рябь на воздухе да… запах. Запах озона и древнего камня. Запах Небытия. Он стоял один. Посреди площади, где должен был свершиться его триумф. Его искупление. Где вместо этого он стал свидетелем осквернения своей святыни. Где ему напомнили о его самом страшном грехе. Где ему пожелали «правильного выбора» в «завтра», которое может и не наступить. Позади него лежало тело Лелуша. Неподвижное. Пронзенное. Но Сузаку даже не посмотрел туда. Его взгляд был прикован к тому месту, где только что стояло Существо. К пустоте. В его ушах звенело. Звенело от металлического скрежета Голоса. От слов: «Убийца отца». От леденящей насмешки: «Если оно наступит…» Он был Зеро. Рыцарь Круга. Самый быстрый, самый сильный рыцарь Британии. А теперь он был просто… Сузаку Куруруги. Дрожащим от страха и стыда мальчишкой, стоящим на краю Бездны, куда только что шагнуло его кошмарное отражение. И завтра… если оно наступит… ему предстояло сделать выбор. Какой? Он не знал. Он знал только, что любой выбор теперь будет отравлен тенью Темного Клинка и эхом металлического голоса, назвавшего его самым страшным именем: Убийца. Площадь молчала. Мир молчал. Даже ветер стих. Осталась только тишина после конца света, который не стал спасением, а лишь открыл врата в новую, неизмеримо более страшную игру. И Сузаку стоял в эпицентре этой тишины, раздавленный грузом того, что было, и ледяным ужасом того, что должно было случиться… если завтра наступит. Комната. Не его комната в казармах Рыцарей Круга. Не та, что в Академии Эшфорд, где когда-то смеялась Нанали. Чужая. Временная. Бункер в неизвестном месте, стерильный и холодный, как морг. Место для инструмента, а не для человека. Стол. Стул. Койка. Ничего лишнего. Ничего живого. Только тиканье хронометра на стене – механическое сердце, отсчитывающее секунды в пустоте. Сузаку сидел на краю койки. Не сидел – обрушился. Его тело, закованное в черную униформу Зеро, которая теперь казалась не броней, а саваном, было лишено воли. Позвоночник согнулся дугой, локти уперлись в колени, голова утонула в ладонях. Пальцы впились в волосы, выдергивая пряди, но боли он не чувствовал. Внутри горело. Горело стыдом. Ужасом. Словом. Убийца отца. Оно висело в воздухе комнаты. Не эхо. Не память. Оно было выжжено в саму ткань реальности тем металлическим голосом, теми аквамариновыми глазами. Каждый вдох приносил его снова. Каждый удар сердца – отдавался этим приговором. Убийца. Отца. "Что это было?" – хриплый шепот сорвался с пересохших губ. Голос звучал чужим, разбитым. Как у старика, пережившего чуму. "Кто ОНО?!" В голове метались обрывки, как птицы, бьющиеся о стекло. Площадь. Клинок Существа, отбрасывающий его меч с легкостью, с которой взрослый отшвыривает игрушку ребенка. Мертвенно-бледное лицо, высеченное из льда вечности. Глаза – пылающие ядовитые маяки в бездне. И Лелуш… Лелуш, падающий не от его удара, а от чужого клинка. Его искупление… украденное. Оскверненное. "Сделка? Какая сделка?!" – голос сорвался на крик, хриплый, бессильный. Он ударил кулаком по колену. Тупо. Безрезультатно. Боль была далека. "С кем?! Зачем?!" Мысли цеплялись за C.C. Где она? Почему ее не было на площади? Она – часть этого? Часть чудовищной игры, разворачивающейся поверх их жизней? Или… или она тоже жертва? Как Лелуш? Как он сам? "Зачем ОНО убило его вместо меня?!" – этот вопрос резал острее всего. Не жалость к Лелушу. Нет. Ярость. Бессильная, пожирающая ярость от того, что у него отняли его право. Его священный долг. Его шанс искупить все – и смерть отца, и предательство друга, и кровь Юфимии – одной, чистой жертвой. ОНО лишило его даже этого. Оставило жить. С клеймом. С этим словом в ушах. С пустотой вместо искупления. Он поднял голову. Глаза, воспаленные, красные от бессонницы и слез, которые он не осознавал, что проливал, метнулись по комнате. Униформа Зеро – маска, плащ, перчатки – валялась на полу, как сброшенная змеиная кожа. Он ненавидел ее. Она была символом лжи. Лжи, которая рухнула сегодня под взглядом тех аквамариновых глаз. Он был гол. Душевно. Морально. Перед собой. Перед пустотой. Утопиться? Мысль пронеслась, холодная и соблазнительная. Броситься в Темзу с моста, как когда-то хотел после смерти отца. Пусть ледяная вода смоет этот стыд, этот ужас, это клеймо. Пристрелиться? Достать спрятанный пистолет. Один выстрел. Тишина. Конец выбору. Конец "завтра", которое может не наступить. Его рука дрогнула. Потянулась к ящику стола, где лежал заряженный "Кира". Пальцы коснулись холодной рукояти. Обжигающе холодной. Как лицо Того Существа. И в этот миг, когда палец уже нащупывал спусковую скобу, когда чернота небытия манила как единственное убежище от кошмара реальности… Комната изменилась. Не свет погас. Не звуки исчезли. Воздух сгустился. Стал тяжелым, вязким, как ртуть. Давящим на барабанные перепонки, на легкие. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь узкое окно-бойницу, померк, потерял тепло, стал серым, мертвенным. Тиканье хронометра… затихло. Не остановилось – исчезло. Как будто само время замерло, затаив дыхание. Сузаку замер. Палец застыл на холодном металле пистолета. Сердце, за секунду до бешено колотившееся от ярости и отчаяния, остановилось. Буквально. На долю мгновения – ледяная пауза. Потом оно рвануло с новой, бешеной силой, ударяя по ребрам, как кувалда. Кровь ударила в виски, загудела адским хором. Он медленно, с трудом, преодолевая невидимое сопротивление, поднял голову. От стола. К центру комнаты. Там, где секунду назад была пустота, стояло ОНО. Не появилось. Не материализовалось. Оно было. Как будто стояло всегда. Часть интерьера этой камеры пыток реальности. Его черный плащ, тяжелый, безликий, не колыхался. Он висел, как погребальный саван, застывший в вечности. Под ним – темная, функциональная броня, скрывающая очертания, но не скрывающая монументальной, нечеловеческой мощи. Руки в черных перчатках висели по швам. Без меча? Меч был в ножнах за спиной? Не важно. Главное – лицо. Мертвенно-бледное. Высеченное из древнего льда. Черты – острые, безжизненные, лишенные тени эмоции. И глаза. Они пылали. Теми самыми ядовито-аквамариновыми кострами. Но теперь свет был не сканирующим. Он был… ожидающим. Направленным прямо на Сузаку. Прожигающим его насквозь, выжигая остатки ярости, оставляя только леденящий ужас и абсолютную, парализующую пустоту. Сузаку не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он был пригвожден к месту этим взглядом. Пистолет в ящике стал невообразимо далеким, недостижимым. Самоубийство… отложилось. Перед лицом ЭТОГО даже небытие казалось сомнительным убежищем. И тогда раздался Голос. Тот самый. Металлический. Скрип вечных ледников, лязг титановых цепей, скрежет механизма мироздания, перемалывающего души. Он заполнил комнату, вытеснив все, даже гул собственной крови в ушах Сузаку. Каждое слово падало, как капля расплавленного свинца на обнаженный нерв. «Сузаку…» – его имя прозвучало как приговор, вынесенный задолго до рождения. Скрип стали на стекле. Пауза. Аквамариновые пламени бурили его душу, выискивая что-то. Слабость? Желание? Искру жизни, за которую можно зацепиться? «…ты хочешь…» – скрежет стал глубже, как скрип двери в забытую гробницу. «…все…» – слово повисло, огромное, всеобъемлющее. Все. Весь этот кошмар. Весь стыд. Весь груз греха. Весь мир, построенный на лжи и рухнувший сегодня. «…поменять?» Вопрос врезался в сознание, как клинок. Поменять? Возможно ли это? Отменить площадь? Отменить пронзенного Лелуша? Отменить смерть отца?! Безумие! Абсурд! Но… в голосе Существа не было насмешки. Была констатация возможности. Ужасающей, непостижимой, но… возможной. Сузаку открыл рот. Хотел крикнуть "НЕТ!". Хотел завыть от ужаса перед самим предложением. Но звука не было. Только хриплый выдох. Существо не ждало ответа. Оно продолжало. Его голос, всегда монотонный, теперь обрел новую, леденящую ноту – предложение сделки. «Если да…» – скрежет стал мягче, почти… заговорщицким? Или это была игра? «…то я могу…» – сила. Нечеловеческая. Безграничная. Готовность вмешаться. Нарушить. Переписать. «…тебя отправить… назад…» Назад. Слово эхом отозвалось в пустоте души Сузаку. Назад? Куда? К дому отца? К моменту до выстрела? К Юфимии, живой, улыбающейся? К Лелушу, еще другу? К миру без крови, без предательства, без клейма "убийцы"? Надежда. Дикая, запретная, ядовитая надежда вспыхнула в Сузаку. Как спичка в кромешной тьме. Он почувствовал, как тело дрогнуло. Не от страха. От жажды. Жажды иного пути. Жажды чистого листа. Жажды стереть все. Но прежде чем эта надежда успела разгореться, Голос опустил молот цены. «Но цена…» – пауза. Длинная. Тяжелая. Наполненная леденящим знанием того, что будет названо. «…память…» – слово упало, как камень. «…об Юфимии…» Юфимия. Имя прозвучало не как имя. Как удар грома. Как разрыв сердца. Как последний крик умирающего ангела. Память о ней?! В сознании Сузаку вспыхнули кадры, ярче любого голографического проектора: Ее сияющая улыбка, когда она протягивала ему медальон. Ее теплые руки, обнимающие его шею на балу. Ее глаза, полные слез и веры в него, когда он клялся защищать ее. И… финал. Пистолет в руке. Ее удивленные, преданные глаза. Алая роза на белом платье. Ее последний шепот: "Сузаку… я…" ВСЕ ЭТО. Каждую улыбку. Каждое слово. Каждую каплю ее невинной крови на его руках. Каждую секунду их счастья и каждую вечность его вины. СТЕРЕТЬ?! Сделать так, будто ее не было? Будто ее свет никогда не озарял его мрачный путь? Будто ее смерть… не случилась по его вине? Цена была не просто высокой. Она была кощунственной. Она была убийством Юфимии второй раз. Убийством ее памяти. Ее присутствия в его душе. Единственного света, который, хоть и обжигал своей чистотой его грешную душу, но все еще давал хоть какую-то точку опоры в этом аду. Сузаку почувствовал, как по лицу текут горячие слезы. Не тихие – рыдания сотрясали его тело. Он сжался, уронив голову снова на колени. "Нет…" – прохрипел он в ткань брюк. "Нет… не ее… не память…" Это было хуже смерти. Смерть была концом. Это было уничтожением смысла. Даже его страдания, его вина за Юфи – это было его. Его крест. Его боль. Его… единственная связь с ней. Отдать это? Сделать так, будто ее не существовало? Это было бы предательством. Самым страшным. Хуже, чем выстрел в отца. Существо наблюдало. Его аквамариновые глаза горели ровным, бездушным светом. Оно не торопило. Не давило. Оно просто констатировало цену. Жестокую. Непомерную. Но… единственную. И тогда, сквозь рыдания Сузаку, сквозь гул его собственной агонии, Голос прозвучал снова. Тихо. Но с новой, ошеломляющей информацией. «Он жив.» Два слова. Простые. Ясные. Они повисли в воздухе, как гром среди ясного неба. Сузаку резко поднял голову. Глаза, залитые слезами, расширились до предела. *Он?* Кто? Лелуш? ЖИВ?! Но он же видел… клинок… грудь… падение… Надежда, только что растоптанная ценой за Юфи, снова кольнула – остро, болезненно. Лелуш… жив? Значит, не все потеряно? Значит, его искупление… может, еще возможно? Не как Зеро. Как Сузаку? Как друг? Но Существо не давало ответов. Не объясняло. Оно просто бросило этот факт – как кость голодному псу. И продолжило, его голос снова обретая ту же металлическую монотонность, но с оттенком окончательного ухода. «Найди меня…» – вой турбины стал тише, отдаленным. «…если захочешь… ответить.» И прежде чем Сузаку успел хоть что-то осознать, хоть что-то спросить, ОНО начало исчезать. Не растворяться. Не уходить. Оно просто… теряло плотность. Становилось прозрачным. Как призрак. Как мираж. Аквамариновый свет глаз мерк, превращаясь в две тусклые звезды, гаснущие в бездне. Очертания плаща, фигуры расплывались. Исчезал запах озона и камня. Через мгновение в центре комнаты была только пустота. И тиканье хронометра, которое вдруг громко возобновилось, как будто время, затаившее дыхание, снова рвануло вперед. Сузаку сидел, окаменевший. Слезы высыхали на щеках холодными дорожками. В одной руке он все еще сжимал рукоять пистолета в ящике. В голове – хаос. Он жив. Лелуш. Друг. Враг. Жертва. Его искупление. Жив. Цена. Память об Юфи. Ее свет. Ее боль. Ее кровь. Все стереть. Сделка. Шанс все изменить. Вернуться. Исправить. Но… ценой ее существования в его душе. Найти Его. Как? Где? В какой Бездне? Он медленно вынул руку из ящика. Пистолет остался там. Самоубийство… больше не было выходом. Теперь был выбор. Чудовищный. Невозможный выбор между памятью о погибшем ангеле и шансом спасти друга, исправить прошлое, стереть клеймо "убийцы". Сузаку поднялся. Шатаясь, подошел к стене. Уперся лбом в холодный бетон. Закрыл глаза. Внутри него бушевала война. Свет Юфимии против тени Лелуша. Боль потери против надежды на спасение. Любовь к мертвой принцессе против долга перед живым другом. И над всем этим – тень Существа с его ледяным предложением и двумя словами, перевернувшими все: «Он жив.» Жизнь. Комната снова была тихой. Только тиканье часов отсчитывало секунды до его решения. До "завтра", которое может не наступить. До Бездны, где его уже ждали. Сузаку стоял, прижавшись к стене, и его тихие рыдания смешивались со скрежетом титановых шестерен судьбы, которые только что сдвинулись с места, унося его в новую, неизведанную и страшную бездну выбора.Солнечный свет, теплый и настойчивый, пробился сквозь щель в занавесках. Он лег золотой полосой прямо на веки Лелуша, мягко, но неумолимо вытягивая его из бездонного колодца сна. Сон был черным, тяжелым, как свинцовое покрывало, наброшенное поверх вчерашних потрясений – видения Бездны, голоса, жертва C.C. Он открыл глаза, моргнул, и мир медленно обрел четкость: потолок его старой комнаты в Эшфорде, знакомые трещинки в штукатурке, пылинки, танцующие в луче солнца. Первое ощущение – тишина. Не пустая, а насыщенная. Наполненная… дыханием. Ровным, спокойным, чуть сонным. Он повернул голову на подушке. Она была там. В его углу. Закутанная в его одеяло до подбородка, утонувшая в его слишком большой футболке. C.C. Спала. Не съежившись в комок страха, как вчера, а почти… расслабленно. Одна рука выскользнула из-под одеяла, тонкие пальцы с белыми костяшками слегка сжаты, но не в кулак. Другая подтянула край одеяла к щеке, как делает ребенок. Лицо… боже, лицо. Бледное, но без гримасы ужаса. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, едва слышное. Длинные зеленые пряди волос, чистые теперь, рассыпались по подушке и его одеялу, как водоросли на теплом песке. Они переливались изумрудными и золотистыми оттенками в солнечном свете. Ее золотые глаза были скрыты веками, и это придавало лицу невиданную хрупкость, беззащитность. Лелуш замер. Не дышал. Боялся спугнуть этот хрупкий мир. Вчерашние слова эхом бились о стены его сознания: "Она… сломана." "Сделка… завершена." "Раствориться в его заботе…" И ее голос – сильный, дерзкий, жертвенный: "Я готова! Дай мне поцеловаться с ним!" Глядя на это спящее, безмятежное лицо, на эту физическую оболочку, ставшую последним даром и вечным напоминанием о ее любви, Лелуш почувствовал, как в груди разливается волна нежности. Не просто жалости. Не ответственности. А нежности острой, щемящей, бесконечно глубокой. Как к раненой птице, доверившей тебе свое хрупкое тельце. Как к спящему ребенку, чье дыхание – самая драгоценная музыка в мире. Она была здесь. Живая. Дышащая. Его. Его крест, его дар, его шанс услышать ее послание: "Он взял на себя слишком много. Беспросветный дурак." Надо что-то делать, – пронеслась мысль, но уже без вчерашней паники. С четким пониманием. Не менять мир. Не строить планы мести. Не искать Гиасс. Сейчас… сейчас главное – ОНА. Он осторожно, сантиметр за сантиметром, отодвинул свое одеяло. Каждый скрип пружин кровати казался ему громом. Он замер, наблюдая: ее дыхание не сбилось, веки не дрогнули. Хорошо. Он встал босиком на прохладный пол. Первый шаг – к ней. Не близко. На расстоянии. Просто посмотреть. Убедиться, что сон спокоен. Что тени страха не шевелятся под веками. Солнечный луч скользнул по ее щеке, и Лелуш невольно улыбнулся – так нежно он касался ее кожи. План прост, – подумал он, отходя к умывальнику. Помыться. Поесть. И… её тоже. Мысль о том, чтобы накормить ее, помыть, вызвала не страх, а странное, теплое предвкушение. Ритуал заботы. Его долг. Его привилегия. Он включил воду. Не громко. Теплую. Намочил лицо. Вода смыла остатки сна, но не смогла смыть глубокой усталости в душе. Он посмотрел в маленькое, потрескавшееся зеркальце над раковиной. Фиолетовые глаза смотрели на него, полные новой глубины – грусти, ответственности, и той самой нежности. Беспросветный дурак, – мысленно повторил он ее слова. И впервые не возмутился. Принял. Как диагноз. Как отправную точку для чего-то нового. Позавтракал быстро, почти машинально: йогурт, хлеб. Вкуса не чувствовал. Мысли были там, в углу. Чем ее кормить? Банан. Мягкий. Сладкий. Можно размять. Йогурт? Но холодный… может испугаться? Надо подогреть чуть-чуть. Он нашел маленькую мисочку, переложил в нее часть йогурта, поставил в теплую воду из-под крана. Пока он грелся, Лелуш подошел к ней. Встал на колени на расстоянии. "C.C.?" – прошептал он. Голос был тихим, как шелест листьев за окном. "Просыпайся, солнышко…" Она не проснулась. Только губы чуть шевельнулись, словно ловя невидимую нить сна. Он осторожно протянул руку, не касаясь. Просто помахал ладонью перед ее лицом, чтобы создать движение в воздухе. "Пора вставать…" Ее веки дрогнули. Затрепетали ресницами, золотистыми и невероятно длинными. Потом медленно, очень медленно открылись. Золотые озера глаз были мутными от сна, не сразу сфокусировались. В них мелькнула тень былого страха, но не паника. Она увидела его. Замерла. Но не съежилась. Не зарычала. Просто смотрела. Сонно. Немного растерянно. Как ребенок, разбуженный в незнакомом месте. "Доброе утро," – сказал Лелуш, и его голос сам удивился своей мягкости. Он улыбнулся. Не расчетливой улыбкой Зеро. Не горькой усмешкой Проклятого Принца. А просто… улыбкой. Теплой. Искренней. "Ты хорошо поспала?" Она, конечно, не ответила. Но, кажется, уловила интонацию. Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на улыбке. Страх в глазах понемногу таял, уступая место настороженному любопытству. Она потянулась под одеялом, как котенок, и тихо зевнула. Звук был едва слышным, хрипловатым, но таким… обычным. Человеческим. Лелуш почувствовал, как что-то теплое и огромное распирает ему грудь. "Голодна?" – спросил он, показывая на свой рот жестом. Потом встал, подошел к столу, взял мисочку с чуть теплым йогуртом и банан. "Смотри… вкусненькое." Он сел снова на корточки, но уже чуть ближе. Поставил мисочку на пол между ними. Разломил банан, отломил маленький кусочек. Показал ей. Потом поднес ко рту, сделал вид, что ест. "М-м-м…" Она следила за каждым его движением. Глаза перебегали с его лица на банан, на мисочку. Он видел, как она сглотнула. Инстинкт голода боролся со страхом и недоверием. "Вот," – он положил кусочек банана на край мисочки, ближе к ней. Отодвинулся. Давая пространство. "Возьми. Если хочешь." Она не двигалась. Смотрела на желтый кусочек. Потом на него. Снова на банан. Ее рука, та, что была поверх одеяла, медленно, неуверенно протянулась. Пальцы дрожали. Коснулись банана. Отдернулись. Потом снова. Схватили кусочек. Быстро сунули в рот. Лелуш затаил дыхание. Она жевала. Медленно. Осторожно. Золотые глаза смотрели в пустоту, оценивая вкус, ощущение. Потом… она проглотила. И потянулась за следующим кусочком, который он уже положил. "Хорошо?" – прошептал он, и его голос дрогнул от переполнявших чувств – облегчения, радости, той самой щемящей нежности. Он взял маленькую ложечку, зачерпнул немного йогурта. "Попробуй это." Осторожно протянул ложку, не приближаясь, держа ее так, чтобы она могла сама взять, если захочет. Она посмотрела на ложку. На белое содержимое. Потом… медленно наклонилась вперед. Не взяла ложку. А… аккуратно лизнула йогурт прямо с нее. Как дикий зверек, пробующий незнакомую пищу. Ее язык коснулся металла, потом сливок. Она сморщила носик. Потом лизнула снова. И еще раз. И вдруг… протянула руку, взяла ложку из его пальцев (его сердце екнуло от этого доверчивого жеста!), и сама стала неуклюже, но с явным интересом есть йогурт, размазывая его по губам и подбородку. Лелуш смотрел на нее. На эту картину: зеленоволосая девушка, сидящая в углу в его футболке, с серьезным лицом уплетающая йогурт его ложкой. И в нем не было смеха. Было благоговение. Благоговение перед простым чудом – она ела. Она доверяла ему достаточно, чтобы взять ложку. Она не боялась. "Молодец," – прошептал он, и его рука сама потянулась, чтобы осторожно, одним пальцем, смахнуть каплю йогурта с ее подбородка. Она вздрогнула от прикосновения, но не отпрянула. Только широко раскрыла на него глаза. Золотые, чистые, бездонные. В них не было прежнего ужаса. Было доверие. Смутное, животное, но – доверие. Лелуш почувствовал, как по его щеке катится слеза. Быстрая, горячая. Слеза нежности и какой-то невероятной, горько-сладкой благодарности. Покормив, он понял, что следующий шаг неизбежен. Помыть ее. Мысль вызвала не смущение, а странную решимость. Это было не нарушение границ. Это был акт заботы. Очищения. Ритуал. "Сейчас будет водичка," – тихо сказал он, набирая в тазик теплой воды. Проверил локтем – идеально. Не горячо, не холодно. Нашел самое мягкое полотенце. Мыло с нежным, цветочным запахом (подарок то ли Милли, то ли прикол Ривальза, который он никогда не открывал). Подошел к ней. Она наблюдала за его действиями с тем же настороженным любопытством. "Помоем личико?" – предложил он, смачивая уголок полотенца в теплой воде. Показал ей. "Вот так. Будет приятно." Он не стал сразу прикасаться к ней. Снова смочил уголок, поднес к своей щеке, сделал вид, что умывается. "Видишь? Хорошо." Потом, медленно-медленно, протянул влажный уголок к ее щеке. Она замерла. Следила за движением. Пальцы вцепились в одеяло. Но когда теплая, влажная ткань коснулась ее кожи… она не отдернулась. Только закрыла глаза. Лелуш начал осторожно, с бесконечной нежностью, протирать ее лицо. Смывая следы йогурта, сна, вчерашней пыли и невидимые следы страха. Каждое прикосновение было молитвой. Каждое движение – обещанием: Я здесь. Я позабочусь. Ты в безопасности. Он мыл ее лоб, скулы, подбородок, шею. Говорил тихие, бессмысленные, успокаивающие слова: "Вот так… чисто… красиво… Солнышко мое…" Она сидела с закрытыми глазами, ее дыхание было ровным, тело постепенно расслаблялось под его прикосновениями. Когда он добрался до рук, она даже сама протянула ему одну, потом другую, позволив вымыть ладони и пальцы. Доверие было почти осязаемым. Потом пришла очередь волос. Это было сложнее. Он боялся напугать. Намочил их осторожно, поливая теплой водой из ладони, а не из душа. Потом нанес каплю мыла, начал аккуратно массировать кожу головы, стараясь не дергать за спутанные пряди. Она издала тихий звук – не стон, а скорее… стон удовольствия? Ее голова слегка наклонилась в его ладонь, подставляясь под массаж. Лелуш почувствовал комок в горле. Он мыл эти чудесные зеленые волосы, символ ее бессмертия, теперь ставшие просто волосами испуганной девушки, доверившейся ему, и чувствовал, как в его душе что-то тает и заново кристаллизуется – тверже, чище, наполненное этой немыслимой нежностью. Он ополоснул волосы чистой теплой водой, вытер их мягким полотенцем, не растирая, а промакивая. Она сидела, как кукла, позволяя ему делать все. Глаза были полузакрыты, на губах – едва уловимое подобие умиротворения. Когда он закончил, она выглядела чистой, сияющей в лучах солнца, и невероятно… его. Его заботой. Его ответственностью. Его тихим чудом. Он убрал тазик, вылил воду. Вернулся к ней. Она смотрела на него своими огромными золотыми глазами. Страх почти ушел. Осталась настороженность, но и… ожидание? Что он сделает дальше? Лелуш сел рядом с ней на пол, прислонившись спиной к стене. Не касаясь. Просто… находясь рядом. "Все хорошо," – прошептал он. "Все чисто. Все… спокойно." Она медленно, очень медленно склонила голову. И опустила ее ему… на плечо. Легко. Невзначай. Как перышко. И закрыла глаза. Лелуш замер. Его сердце остановилось, а потом забилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Он почувствовал тепло ее щеки через тонкую ткань рубашки, легкий вес ее головы. Доверие. Абсолютное и безмолвное. Дар, дороже любой короны. Осторожно, боясь дышать, он поднял руку. Не спеша. Опустил ее ей на волосы. Не гладил. Просто положил ладонь на изумрудную шелковистость. Она не вздрогнула. Только чуть глубже прижалась к его плечу. Они сидели так. В солнечном луче. В тишине утра. Император и сломанная богиня. Дурак и его напоминание. И в этой тишине, под его ладонью на ее чистых волосах, под ее головой на его плече, цвела та самая нежность, о которой она мечтала, отдавая свой разум. Она растворилась в его заботе. И он… он нашел в ней новый мир. Мир, где главным было не завоевание, а чистая ложка йогурта, теплая вода в тазике и доверительный вес головы на плече. Мир, где он учился быть просто человеком. Дарящим нежность. Академия Эшфорд встретила его привычным гамом – смех в коридорах, скрим парт, запах мела и древесины, вечный фон жизни, который теперь казался Лелушу невероятно далеким, почти ирреальным. Каждый шаг по знакомому линолеуму отдавался скрежетом на душе. Он оставил ее там. В его комнате. Завернутую в одеяло, дышащую тихо и ровно после утренней каши и теплого молока, после того, как он снова, с бесконечной осторожностью, вымыл ее лицо и руки, поправил спутавшиеся изумрудные пряди. Оставил с открытым учебником по математике (который она, конечно, не читала) и мягкой игрушкой-кроликом, позаимствованной у Милли под сомнительным предлогом "для проекта". "Она будет смотреть на него," – подумал он тогда, надеясь, что хотя бы это займет ее внимание. Но каждая клетка его тела кричала: Вернись! Она одна! Она может испугаться! Урок истории Британии. Кабинет, залитый скупым осенним светом. Лелуш занял место у окна, машинально раскрыл конспект, но буквы плыли перед глазами. В ушах стоял не голос предвкушающего лекцию профессора, а тихое сопение из угла его комнаты. Шорох одеяла. Золотистый, потерянный взгляд, ищущий его, когда он выходил. "Беспросветный дурак…" – эхом отозвалось в памяти ее истинное Я. И он чувствовал себя именно так. Дураком, который вместо того, чтобы оберегать доверенную ему хрупкую душу, сидит здесь, слушая о мертвых королях. Он сжал кулаки под партой, ногти впились в ладони. Боль была слабым, но ясным якорем. Надо держаться. Ради нее. Ради того "завтра", которое она купила такой страшной ценой. Но как? Как совместить эту новую, тихую войну за ее покой с необходимостью быть здесь, в этой клетке нормальности? Дверь кабинета скрипнула. Лелуш даже не поднял головы. Профессор, наверное. Или опоздавший студент. Не важно. "Класс, внимание!" – голос учителя прозвучал громче обычного, с ноткой неестественного оживления. "У нас сегодня пополнение! Пожалуйста, поприветствуйте новую ученицу, мисс Ши Хансе!" Легкий шум одобрения, любопытные взгляды – обычная реакция на новичка. Лелуш машинально поднял взгляд, готовый кивнуть и снова погрузиться в свои тревожные думы. И замер. Словно ледяной клинок пронзил время и пространство, вонзившись прямо в его сердце. У двери стояла она. Совершенство. Это было первое, дикое, неконтролируемое ощущение. Но не то приторное, кукольное совершенство. А внеземное. Гармония линий, доведенная до абсолюта, до болезненной красоты. Форма Академии, синяя и строгая, сидела на ней не как униформа, а как облачение богини, подчеркивая каждую линию – изящную шею, хрупкие, но безупречные плечи, тонкую талию, плавный изгиб бедер. Длинные, черные как смоль волосы, не просто волосы, а река ночи, были собраны в высокий, идеально гладкий хвост, открывавший шею и делающий ее еще более хрупкой и царственной одновременно. Кожа – фарфорово-белая, без единого изъяна, будто выточенная из лунного камня. Но лицо… Лицо. Абсолютно прекрасное. Слово "красивое" не подходило. Оно было выше этого. Скульптурные, но нежные скулы. Тонкий, прямой нос. Губы – не полные, не тонкие, а просто идеально очерченные дуги, естественного нежно-розового цвета, словно лепестки персика. И все это обрамлялось оправой… Глаза. Они были большими, миндалевидными. И цвета… цвета ядовитого аквамарина. Точь-в-точь как у Него. У Существа с площади. У убийцы. У посланника Бездны. Лелуш почувствовал, как земля уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную маску. Сердце, только что сжимавшееся от тоски по C.C., теперь остановилось, а потом рвануло в бешеной, панической скачке, ударяя по ребрам, как молот. В ушах зазвенело. Гул класса, голос учителя – все смешалось в оглушительный рев. Он видел только эти глаза. Пылающие. Знакомые. Смертельно опасные. ОНО?! Мысль пронеслась с ужасающей ясностью. Здесь?! В форме ученицы?! Зачем?! Чтобы доконать его? Забрать C.C.? Начать новую игру?! Его рука инстинктивно сжалась в кулак, готовясь к худшему. Разум лихорадочно искал выход, план, хоть какую-то защиту. Гиасса нет. Оружия нет. Только он и этот… этот воплощенный кошмар в образе совершенной девушки. "Мисс Хансе немного стеснительна, ребята," – продолжал учитель, не замечая леденящего ужаса на лице Лелуша. "Будьте поласковее. Садись, пожалуйста, вот там, рядом с Лелушем. Ламперуж, будь джентльменом, помоги новенькой освоиться." Она двинулась. Легко. Плавно. Не шагала – парила. Каждое движение было экономичным, лишенным суеты, полным врожденной грации. И она шла прямо к нему. Черный хвост покачивался в такт шагам, как хлыст. Ядовито-аквамариновые глаза были опущены в пол, длинные, угольные ресницы скрывали их глубину. Она казалась… хрупкой. Напуганной своей новой ролью. Стеснительной, как и сказал учитель. Лелуш не дышал. Его разум отказывался верить. Маска! – кричала интуиция. Все это – маска! Игра! Она пришла за мной! Она остановилась у его парты. Подняла глаза. Не сразу. Сначала посмотрела на его руки, сжатые на столешнице. Потом медленно, очень медленно подняла взгляд. И их глаза встретились. Ядовито-аквамариновый океан встретил фиолетовую бездну. Лелуш приготовился увидеть в них ту же бездонную, бездушную мощь, то же всепоглощающее знание, тот же ледяной огонь, что горел в глазах Существа. Он ждал насмешки, угрозы, обещания гибели. Но увидел… совсем другое. В этих неземных глазах не было ни капли той чудовищной силы. Ни намека на всеведение или угрозу. Вместо этого они были… огромными. Искренними. Наполненными робостью. Настоящей, глубокой, почти детской стеснительностью. Они смотрели на него с немым вопросом, с легкой дрожью неуверенности. В них читался страх отвержения, желание понравиться, смущение от всеобщего внимания. Как у настоящей новенькой, попавшей в незнакомый коллектив. "П-Привет?.." – ее голос был тихим, как шелест шелка. Мелодичным, но дрожащим от волнения. Совершенно не похожим на металлический скрежет Существа. "Ты н-непр-ротив, если я-я… тут присяд-ду?.." Она сделала маленький, неуверенный жест в сторону соседнего стула. Лелуш застыл. Паралич. Разум отказывался обрабатывать информацию. Конфликт был оглушительным. Глаза. Те самые глаза! Цвет, форма – идентичны! Источник его самого глубокого ужаса! Но взгляд… Взгляд был другим. Совершенно другим. Он не прожигал, не сканировал, не обещал гибели. Он… просил. Просил разрешения. Просил принятия. Кто ты?! – бешено стучало в висках. Призрак? Обличие? Часть Существа? Или… что-то иное? Его тело действовало на автомате, пока разум бушевал. Он кивнул. Резко. Слишком резко. "Да. Конечно. Садись." Голос звучал хрипло, чужим. Она улыбнулась. Небольшой, робкой улыбкой, которая осветила ее прекрасное лицо, сделала его еще более неземным и… уязвимым. "Сп-спасибо." Она аккуратно опустилась на стул, склонив голову, будто стараясь стать меньше, незаметнее. Положила тонкие, изящные руки на парту. Пальцы слегка дрожали. Лелуш не сводил с нее взгляда. Шпионский сканер его разума работал на пределе, выискивая малейшую фальшь, намек на игру, трещину в образе стеснительной девушки. Но… ничего. Только искренняя, почти болезненная застенчивость. Она украдкой посмотрела на него, встретилась взглядом и тут же опустила глаза, покраснев. Настоящий румянец залил ее фарфоровые щеки. Невероятно. Непостижимо. Учитель начал лекцию. Голос бубнил о войнах столетней давности. Лелуш не слышал ни слова. Весь его мир сузился до девушки с аквамариновыми глазами, сидящей в полуметре от него. Он чувствовал исходящее от нее легкое тепло, улавливал едва слышный, тонкий аромат – не цветов, не духов, а чего-то чистого, холодного, как горный воздух после дождя. Как… как озон? Глаза… – навязчиво стучала мысль. Они такие же. Почему взгляд другой? Связь? Клон? Часть целого? Или… или Существо умеет не просто убивать, но и создавать такие… совершенные, пугающие иллюзии? Он видел, как она нервно теребит край рукава. Как старательно, но с трудом пытается концентрироваться на словах учителя. Как украдкой вытирает ладонью вспотевший лоб. Все это было так человечно. Так далеко от образа бездушного убийцы или посланника Абсурда. Но доверять? Нет. Доверять было нельзя. Цвет глаз был предупреждением. Ярким, жутким предупреждением, выжженным в его памяти болью потери и страхом за C.C. Эта девушка, какой бы стеснительной и прекрасной она ни казалась, была связана с Ним. Значит, опасна. Значит, угроза. "Э-это… сложно," – прошептала она вдруг, не поднимая глаз, указывая тонким пальцем на дату в его конспекте, которую он машинально записал. "Я… я не совсем поняла связь с предыдущим указом…" Лелуш посмотрел на дату. Потом на ее профиль. На длинные ресницы, отбрасывающие тень на идеальную кожу. На легкую дрожь губы. Внутри него боролись два чувства: леденящая настороженность и… странное, щемящее сострадание. К этой видимой хрупкости. К этой попытке вписаться. "Это указ о престолонаследии после гибели Артура II," – ответил он тихо, автоматически включая "режим отличника". Его голос все еще был напряженным. "Он нарушил предыдущий Акт о регентстве, что привело к Войне Алых и Белых Роз. Смотри…" Он показал в своем конспекте на несколько строк выше. Она наклонилась чуть ближе, чтобы посмотреть. Ее плечо едва не коснулось его руки. Лелуш инстинктивно отпрянул. Она заметила это движение. Ее аквамариновые глаза мельком встретились с его – и в них промелькнула искренняя боль. Как от невольного оскорбления. Она тут же отодвинулась, сжалась еще больше. "Из-извини…" – прошептала она, голос дрогнул. "Я не… не хотела…" Лелуш почувствовал себя последним подлецом. Он мучил… кого? Девушку? Призрак? Оружие в юбке? Неизвестно. Но этот взгляд боли был слишком реальным. "Все в порядке," – пробормотал он, заставляя себя быть вежливым. "Просто… неожиданно." Она кивнула, не веря, и уткнулась в пустую страницу своего блокнота, старательно выводя какие-то каракули, лишь бы не смотреть ни на кого. Лелуш откинулся на спинку стула. В его душе бушевал хаос. Страх за C.C., настороженность перед этой загадкой с аквамариновыми глазами, щемящее чувство вины за то, что он обидел то ли девушку, то ли хищника в засаде. И над всем этим – гнетущее понимание: его "новая партия" только что усложнилась до невероятных пределов. Рядом с ним сидела прекрасная бомба с таймером, окрашенным в цвет его самого страшного кошмара. И он не знал, когда она взорвется, и что именно уничтожит: его покой, его доверие к миру, или ту хрупкую зеленоволосую жизнь, что доверчиво спала сейчас в его комнате под присмотром плюшевого кролика. Он украдкой посмотрел на Ши Хансе. Она все так же старательно выводила что-то в блокноте, ее черный хвост ниспадал на идеально прямую спину. Солнечный луч играл в ее волосах синими отблесками. Она казалась ангелом. Но Лелуш знал цвет ада. И этот цвет горел в ее глазах. Только вот пламя это было спрятано за завесой стеснительности – куда более искусной и пугающей, чем любая маска Зеро. Звонок на перемену прозвучал для Лелуша не сигналом отдыха, а гонгом к бегству. Он едва дождался, пока учитель произнесет последнее слово, и был уже на ногах, пока остальные только начинали шумно собирать вещи. Его сердце, лишь на мгновение успокоенное видом Ши Хансе за партой – стеснительной, робкой, с глазами, лишенными зловещей силы Существа – снова сжалось в комок ледяной тревоги. C.C. Мысль о ней, одной в комнате, без его защиты, без его успокаивающего присутствия, грызла изнутри, как голодная крыса. "Лелуш, погоди!" – донесся звонкий голос Милли, но он уже не слышал. Он вихрем пронесся мимо нее, мимо группы смеющихся студентов, мимо всего этого нормального, беззаботного мира Академии. Его ноги сами несли его по знакомым коридорам, по лестницам, к двери его комнаты. Каждый шаг отдавался эхом в его груди: Что если она проснулась? Что если испугалась? Что если плачет? Что если… что если Ши Хансе – лишь отвлекающий маневр, а ОНО уже там? Он влетел в комнату, захлопнув дверь спиной, дыхание перехвачено, глаза дико метнулись в угол. Тишина. Солнечный свет. Тепло. И… она. C.C. сидела на кровати, спиной к изголовью, подтянув колени к груди. Но не съежившись от страха. Нет. Она была… спокойна. Ее золотые глаза, широко открытые, смотрели не в пустоту с ужасом, а… на кролика. Мягкого, пушистого, глуповатого розового кролика, которого он "одолжил" у Милли. Она обнимала его. Не просто держала. А именно обнимала. Одной рукой прижимая игрушку к груди, подбородком уткнувшись в его мягкую макушку. Другая рука лежала на его спине, пальцы слегка вцепились в плюш. Ее губы были слегка приоткрыты, выражение лица – сосредоточенное, почти… защитное. Как у ребенка, оберегающего самое дорогое сокровище. В ее позе не было ни напряжения, ни паники. Только тихое, глубокое погружение в этот момент, в этот тактильный контакт с чем-то мягким, безобидным, своим. Лелуш замер на пороге. Воздух, который он не мог вдохнуть, вырвался из легких долгим, дрожащим выдохом. Звук был похож на стон облегчения, смешанный со слезами, которые так и не пролились. Он прислонился к двери, чувствуя, как дрожь, сковывавшая его все это время, медленно отступает, сменяясь волной немыслимой нежности и глубокого, тихого покоя. Все хорошо. Камень, давивший на душу с тех пор, как он оставил ее одну, с грохотом покатился прочь. Не просто камень тревоги – целая гора страха, вины, предчувствия катастрофы. Вид ее, спокойной, умиротворенной, доверчиво обнимающей этого глупого кролика… это было чудо. Маленькое, хрупкое, но настоящее. Доказательство того, что его забота – вода, еда, чистые волосы, этот кролик – дали свои плоды. Она чувствовала себя в безопасности. Здесь. В его комнате. С его вещами. С его подаренной игрушкой. Он подошел медленно, боясь спугнуть этот хрупкий мир. Опустился на колени перед кроватью, на уровне ее глаз. Она заметила его движение. Золотые глаза оторвались от кролика, встретились с его фиолетовыми. И в них… не было страха. Было узнавание. Смутное, животное, но – узнавание того, кто приносит еду, моет лицо, не причиняет зла. И… что-то еще. Что-то теплое. Как отблеск солнца на воде. "Привет," – прошептал Лелуш, его голос был тихим, ласковым, как дуновение ветерка. Он не протягивал руку, не пытался коснуться. Просто был рядом. Смотрел на нее, на кролика в ее объятиях. "Тебе нравится?" Она не ответила. Но ее пальцы сжали кролика чуть крепче. Она прижала его щекой к плюшевой голове. Ответ был ясен. Да. Нравится. Мой. Лелуш улыбнулся. Не натянуто. Искренне. Широко и тепло. Радость, чистая и безудержная, как весенний ручей, заструилась по его жилам. Он видел прогресс. Видел ее покой. Видел, как она учится чувствовать комфорт. Это был его самый большой успех. Важнее любой победы в шахматах, важнее любого хитроумного плана. Он провел еще несколько минут, просто находясь рядом. Говорил тихие, бессмысленные слова, наблюдая, как она снова погружается в созерцание кролика, как ее дыхание становится ровным, спокойным. Спокойствие было взаимным. Оно окутывало их обоих, как мягкое одеяло. В этой тихой комнате, залитой солнцем, с девушкой, обнимающей игрушку, Лелуш Ламперуж нашел свое самое прочное убежище. Мир за дверью с его интригами, Существами, аквамариновыми глазами и грядущими бурями перестал существовать. Осталась только она, кролик, тишина и это глубинное чувство защищенности, которое он дарил ей и которое она, своим доверием, дарила ему. Но реальность ждала. Учеба. Подозрительная новенькая. Он вздохнул, неохотно поднимаясь. Подошел к ней. Она снова подняла глаза. Он наклонился. Медленно. Осторожно. Его губы коснулись ее лба – чуть теплого, чистого, пахнущего мылом и ее собственным, едва уловимым, чистым ароматом. Поцелуй был легким, как прикосновение крыла бабочки. Печатью. Печатью его заботы, его обещания вернуться, его… чего-то большего, что он еще не смел назвать, но что жило в нем щемящим теплом. "Я скоро вернусь," – прошептал он ей прямо в волосы, шелковистые и изумрудные. "Будь умницей. Защищай кролика." Он выпрямился, еще раз окинул ее взглядом – спокойную, умиротворенную, с кроликом в руках как талисманом безопасности. Спокойствие в его душе было полным. Глубоким, как океан после шторма. Он развернулся и вышел из комнаты, мягко прикрыв дверь. И тут же столкнулся. Буквально. С мягким, но ощутимым ударом плечом о чье-то хрупкое препятствие. Он отшатнулся, инстинктивно извиняясь, и его взгляд упал на… Ши Хансе. Она стояла прямо у его двери. Как будто ждала. Ее фарфоровое лицо залил яркий румянец смущения. Ядовито-аквамариновые глаза, такие знакомые и такие чужие одновременно, были широко распахнуты, полны искренней паники и вины. "О-ой! Извини! Извини п-пожалуйста!" – ее голос сорвался на высокую, дрожащую ноту. Она отпрыгнула назад, как испуганный олененок, сжимая книги у груди. "Я… я не… не заметила д-дверь открылась… я… я просто…" Она запиналась, готовая, казалось, провалиться сквозь землю от стыда. В ее глазах не было и тени той ледяной силы Существа. Только гипертрофированная стеснительность и страх перед тем, что она помешала, вторглась, сделала что-то не так. Лелуш замер. Его спокойствие, только что такое глубокое и нерушимое, дало трещину. Адреналин, мгновенно впрыснутый в кровь столкновением и видом этих глаз так близко, заставил сердце бешено колотиться. Что она здесь делает? Подслушивала? Выслеживала? Но ее вид… ее вид кричал о совершенно ином. Она выглядела растерянной, виноватой, абсолютно не опасной. "Все в порядке," – сказал он быстро, стараясь заглушить дрожь в голосе, заставить его звучать нормально. "Я не заметил тебя. Ничего страшного." Он сделал шаг назад, создавая дистанцию, его глаза непроизвольно метнулись к своей закрытой двери. C.C. Там. Одна. Ши Хансе, все еще красная как мак, судорожно кивнула. "Эм… М-Милли…" – она сглотнула, собираясь с духом. "Милли с-сказала… передать… что о-очень хочет в-видеть тебя в к-кабинете студсовета. С-сейчас. О-она наст-тояла." Она произнесла это, словно выучив трудную фразу на чужом языке. Ее глаза умоляли о прощении за само это послание, за то, что она его беспокоит. Лелуш почувствовал, как внутри него снова борются две силы. Спокойствие, оставшееся после вида C.C. с кроликом – теплое, защитное, зовущее обратно в комнату. И тревога – холодная, колючая, вызванная близостью этих аквамариновых глаз и внезапным вызовом от Милли. Что нужно президенту студсовета? И почему именно сейчас? И почему через нее? Он посмотрел на Ши Хансе. На ее смущенное, прекрасное лицо. На глаза, в которых плавала только робость. Ничего зловещего. Ничего угрожающего. Только неловкость новичка, попавшего в неудобное положение. "Понял," – сказал он, стараясь сохранить нейтральный тон. "Спасибо, что передала. Я… скоро приду." Она кивнула еще раз, видимо, счастливая, что выполнила поручение и может уйти. Повернулась и почти побежала вниз по коридору, ее черный хвост развевался за ней, как знамя стеснительности. Лелуш остался стоять у своей двери. Рука инстинктивно потянулась к ручке. Вернуться? Проверить? Убедиться, что все по-прежнему спокойно? Но он уже видел. Она была спокойна. С кроликом. В безопасности. Он вздохнул. Глубоко. Вдохнул запах коридора – пыль, старое дерево, слабый, чужой шлейф озона от удаляющейся Ши Хансе. Спокойствие внутри него, поколебленное, но не разрушенное, снова начало брать верх. Он вспомнил теплоту ее лба под своими губами. Доверие в ее глазах, когда она обнимала игрушку. Это было реально. Это было важно. Кабинет студсовета. Милли. Возможно, просто какая-то ерунда по поводу фестиваля или собрания. А Ши… Ши была просто странной новенькой с пугающим цветом глаз, но, кажется, безобидной. Пока. Он отпустил ручку двери. Повернулся и пошел по направлению, куда скрылась Ши Хансе. Его шаги были уже не такими стремительными, как раньше. Более размеренными. В душе, поверх легкой ряби тревоги, все еще лежало глубокое, тихое спокойствие от образа в его комнате: девушка с изумрудными волосами, обнимающая розового кролика, как самый дорогой в мире клад. Этот образ был его щитом. Его якорем. Его тихой гаванью в набирающем силу шторме. Весь день висел на Лелуше тяжким, невидимым плащом. Студсовет. Милли, сияющая, как новогодняя гирлянда, объявила Ши Хансе новым членом совета. Последующий балаган – вопросы, шутки, попытки Ривальза подкатить к новенькой – все это слилось в оглушительный гул. Лелуш наблюдал. Физически присутствуя, но мыслями все еще в комнате с C.C. и кроликом. И наблюдал за ней. Ши Хансе. Она была… идеальной стесняшкой. Слишком идеальной? Каждый взгляд в ее сторону Лелуш ловил ее реакцию: опущенные ресницы, легкий румянец на фарфоровых щеках, нервное перебирание пальцами края формы. Когда Ривал (тот ещё дурак, конечно) попытался ее пригласить в караоке, она так покраснела, что, казалось, вот-вот испарится, и пролепетала что-то невнятное про «спасибо, но я… я не… может в другой раз?..». Искренность смущения била ключом. Ни тени расчета. Ни намека на игру. Лелуш сидел в углу зала студсовета, пальцы сжимали стакан с остывшим чаем, которого он не пил. Его внутренний детектив, тот самый, что разгадывал имперские заговоры, был в замешательстве. Камень подозрения, тот самый, что придавил его при первом взгляде на ее аквамариновые глаза, начал медленно, неумолимо отрываться от души. Трещал по швам. Рассыпался. А если… просто совпадение? Мысль, едкая и стыдная, заползла в сознание. А если она просто… девушка? Невероятно красивая, болезненно стеснительная, с пугающе знакомыми глазами, но… просто человек? Вид ее настоящих, не наигранных мучений от всеобщего внимания, ее искренняя попытка слиться со стеной – все это било по его паранойе точнее любого аргумента. Он чувствовал себя подлецом. Гадким, мелочным подлецом, который подозревает ангела в том, что он демон, только из-за цвета крыльев. Его тошнило от собственных мыслей, от этой гнетущей тени, которую он сам же и отбрасывал на нее. День тянулся мучительно долго. Вечер наступил, наконец, принеся с собой иллюзию покоя. Но покой не пришел. Тягостное чувство вины, смешанное с остатками тревоги, гнало его прочь из комнаты, где C.C. мирно спала, обняв кролика. Ему нужно было воздуха. Пространства. Того места, где высоко и одиноко, и где звезды кажутся ближе, чем людские заботы. Крыша Академии Эшфорд. Холодный ночной воздух ударил в лицо, чистый и острый, как лезвие. Он вдохнул полной грудью, пытаясь вытеснить им духоту дня. Звезды здесь, над Пендрагоном, всегда были ярче. Мириады алмазных искр на черном бархате неба. Бескрайняя тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города и шелестом ночного ветра в старых деревьях парка. Лелуш подошел к ограждению, оперся локтями на прохладный металл. Закрыл глаза. Пытался ощутить только холод металла под руками, шелест ветра, бескрайнюю пустоту над головой. Отпустить подозрения. Отпустить стыд. Хотя бы на минуту. И тогда он услышал. Не звук. Скорее, ощущение. Чье-то присутствие. Тихий вдох. Едва уловимое смещение воздуха. Сердце Лелуша, только начавшее успокаиваться, рванулось в бешеный галоп. Адреналин, горький и знакомый, хлынул в кровь. Он резко обернулся, тело напряглось инстинктивно, готовое к обороне или бегству. И увидел ее. Ши Хансе. Она стояла у самого ограждения, метрах в пяти от него. Не пряталась. Не подкрадывалась. Просто стояла. Высокая, стройная фигура в темной форме казалась силуэтом на фоне звездного неба. Ее лицо было обращено вверх. Черный хвост, распущенный теперь, длинным шлейфом ниспадал по спине, шевелясь на ветру. И она смотрела на звезды. Не просто смотрела. Впитывала. Ее осанка, обычно скованная стеснением, была непривычно прямой, почти царственной. Голова чуть запрокинута. Ядовито-аквамариновые глаза, отражающие мерцание бесчисленных светил, были широко открыты и полны… чего? Не робости. Не страха. Безмерного, тихого благоговения. Как будто она впервые видела эту бескрайность. Как будто звезды говорили с ней на тайном языке, и она понимала каждое слово. В этом взгляде была такая чистая, такая невинная красота души, что Лелуш на мгновение забыл дышать. Она почувствовала его взгляд. Не сразу. Но ее поза изменилась. Плечи ссутулились, голова опустилась. Царственность растворилась, сменившись привычной робостью. Она медленно повернулась к нему. Лунный свет серебрил ее фарфоровую кожу, подчеркивал нереальную красоту черт. И в этих страшных, знакомых глазах теперь снова читалась только стыдливая неловкость. "Ой…" – ее голосок, тихий и мелодичный, дрогнул на ночном воздухе. "Л-Ламп-перуж-ж?" Она запиналась на его имени, как на скороговорке. "Прости… я-я тебя не замет-тила. Я…" Она сделала маленький шаг назад, как бы отдаляясь, уступая пространство. Ее руки сжались перед собой. "М-можно я просто п-побуду здесь? Тут…" – она снова бросила быстрый, тоскливый взгляд на звездное полотно, – "…тут спокойно. Очень… спокойно." Эти слова. Этот голос. Этот взгляд, полный немой мольбы не прогонять, не нарушать ее миг тишины под звездами – они стали последней каплей. Лелуш почувствовал, как что-то окончательно рушится внутри него. Не камень – целая скала подозрений, паранойи, самооправданий. Рушится с оглушительным грохотом, который слышал только он. Он стоял, глядя на эту девушку – такую хрупкую, такую стеснительную, такую искреннюю в своем желании просто постоять под звездами – и его охватила волна всепоглощающего стыда. Он был слеп. Глух. Идиот. "Беспросветный дурак", как метко назвала его истинная C.C. Он проецировал свои страхи, свои кошмары, свою боль на невинное существо. Он видел монстра там, где был просто человек. Человек с необычными глазами и ранимой душой, ищущий покоя в том же месте, что и он. Невозможно. Невозможно так идеально играть. Такую глубину смущения, такую чистую радость от звезд, такую незащищенность в просьбе – это нельзя сымитировать. Это нельзя подделать. Это шло изнутри. Из самой сердцевины ее стеснительной, прекрасной души. Лелуш опустил голову. Его руки разжали невидимые тиски, в которых он держал ограждение. Горячая волна стыда залила лицо. Он не смел поднять глаза на нее. "Не извиняйся," – его голос прозвучал хрипло, но мягко. Гораздо мягче, чем он мог ожидать. Он сделал шаг назад. Не от нее. От ограждения. К люку, ведущему вниз. Давая ей пространство. Обещая уйти. "Я… я ухожу. Оставайся. Сколько захочешь." Он повернулся, чтобы уйти. Но перед тем как спуститься, он замер. Не глядя на нее, глядя в темноту лестничного пролета, он добавил, почти шепотом, слова, которые были и извинением, и признанием поражения, и… чем-то вроде перемирия: "Звезды… они и правда красивые... сегодня." Он не ждал ответа. Просто шагнул в темноту, оставляя ее одну под бескрайним, звездным куполом. Спускаясь по холодным ступеням, Лелуш чувствовал странную легкость. Тяжкий плащ подозрений был сброшен. Оставалась только горечь стыда и… облегчение. Облегчение от того, что он наконец увидел. Увидел не призрак Существа, а Ши Хансе. Девушку. Стеснительную. Красивую. Любящую звезды. И он поклялся себе – про себя, без громких слов – больше никогда. Никакого шпионажа. Никаких скрытых подозрений. Его война, его страхи – это его крест. Не ее. Она заслуживала только одного: чтобы ее оставили в покое. Чтобы она могла спокойно стоять на крыше и смотреть на звезды. Без его отравляющих мыслей, без его вездесущей тени. Дверь на крышу мягко закрылась за ним, оставляя Ши Хансе наедине с ночью и тихим шепотом бесконечности. А Лелуш шел по темному коридору, и в его душе, наконец, воцарилась тишина. Тишина после бури подозрений. Тишина, в которой только эхом отдавался ее робкий голос: "Тут спокойно..." И он знал – это была правда. Для нее. И теперь, наконец, и для него. Несколько дней. Тихих. Светлых. Странно-безмятежных. Лелуш утонул в ритме, который сам выковал: лекции – быстрый рывок в комнату – C.C., ждущая у двери (не всегда, но все чаще!) с тем самым кроликом в руках – еда, купание, тихие разговоры у окна, когда он читал вслух, а она слушала, уткнувшись головой ему в плечо. Он ловил моменты, когда в ее золотых глазах вспыхивало нечто большее, чем животное доверие – любопытство. К словам. К картинкам в книгах. К его улыбке. Он учил ее простым вещам: как держать ложку, как нажимать кнопку на чайнике, как гладить кролика по ушам. И каждый маленький успех, каждый проблеск понимания в ее взгляде наполнял его теплом, таким плотным и реальным, что оно вытесняло все тени прошлого и будущего. Он утопал в этой заботе, как в теплом океане, а она, казалось, утопала в нем, находя в его присутствии островок абсолютного спокойствия в своем сломанном мире. И вот, в один из таких вечеров, когда сумерки окрашивали комнату в сиреневые тона, а C.C., чистая и умиротворенная, возилась с кроликом на ковре, пытаясь усадить его перед воображаемым чаепитием, раздался стук. Не громкий. Не настойчивый. Робкий. Почти неслышный. Как царапанье испуганной мыши о дверь. Лелуш нахмурился. Милли? Ширли? Слишком тихо. C.C. подняла голову, насторожилась, золотые глаза широко распахнулись, в них мелькнул знакомый осколок страха. Он быстро встал, жестом успокаивая ее: "Все хорошо. Я посмотрю." Он подошел к двери, не открывая сразу. "Кто там?" Ответа не было. Только повторился тот же жалобный, вибрирующий стук. Еще тише. Будто стучащий терял последние силы. Лелуш осторожно приоткрыл дверь, готовый захлопнуть ее при малейшей угрозе. Она упала ему в объятия. Теплая, легкая, вся дрожащая, как лист на ветру. Ши Хансе. Ее идеально собранный черный хвост растрепался, пряди смоляных волос прилипли к мокрому от слез лицу. Фарфоровая кожа была мертвенно-бледной, покрытой красными пятнами рыданий. Она не просто плакала. Она захлебывалась. Судорожные, хриплые всхлипы вырывались из ее горла, сотрясая все ее хрупкое тело. Она вцепилась в его рубашку так, будто тонула, а он был единственной соломинкой. Лелуш остолбенел. Физически ощутил, как мир вокруг резко сузился до точки – до этой дрожащей девушки в его руках, до ее отчаянных рыданий. Его разум, секунду назад погруженный в тихий ритуал чаепития с плюшевым кроликом, отключился. Остался только инстинкт – удержать, не дать упасть. "Ши?!" – вырвалось у него, голос сорванный от неожиданности. "Что случилось?!" Она не могла говорить. Только трясла головой, заливаясь новым потоком слез. Ее пальцы впивались в ткань его рубашки. Она прижалась к нему всем телом, ища защиты, тепла, спасения от чего-то невыносимого. Она подняла на него свои аквамариновые глаза. Но это были не глаза стеснительной ученицы. Это были глаза очевидца Ада. В них бушевал ужас, такой глубокий и первобытный, что Лелуш почувствовал ледяной холодок вдоль позвоночника. В них не было стыда, не было робости. Только чистая, нефильтрованная боль и кошмар. "К-кровь…" – выдохнула она, и слово прозвучало как предсмертный стон. "В-везде кровь… На… на белом… белом полотне…" Ее голос прерывался, слова вылетали обрывками, как осколки разбитого зеркала, отражающего ужас. "К-красный… к-круг… п-посредине…" Лелуш замер. Ледяная игла вонзилась прямо в сердце. Белое полотно. Красный круг. Образ выжглся в сознании с болезненной ясностью. Флаг. Флаг Японии. "Стадион…" – шептала Ши, ее тело содрогалось в его руках. "Ог-огромный… С-Сайтама… Гул… П-потом… грохот…" Она зажмурилась, будто пытаясь отогнать видение, но оно было сильнее. "Ч-черные… десятки… н-нет, сотни! Ч-черные великаны…" Ее руки инстинктивно сжались, изображая что-то огромное, металлическое. Найтмеры. "Они… они стр-стреляют! Д-друг в друга! Искры… огонь… Крики… Т-так много криков…" Лелуш чувствовал, как его собственное дыхание перехватывает. Он видел это. В своих кошмарах. В своих расчетах. Резня в Сайтаме. Бойня, устроенная его же Гиассом, обращенным против Юфимии. Найтмеры Чёрных Рыцарей, стреляющие в солдат Британии. Хаос. Кровь. Смерть. "И… и он…" – голос Ши стал еще тише, еще страшнее. "Он в м-маске… Ч-Черная маска…" Она описала руками округлый контур. Маска Зеро. "Ст-стреляет… В нее… В ту… в ту девушку… в б-белом… с р-розовыми волосами… Она… она удивлена… Глаза… такие добрые… п-преданные… пустые..." Юфимия. Имя прозвучало в его голове громче грома. Картина встала перед глазами с пугающей четкостью: Юфи, его невинная сестра, в белом платье, падающая от пули его пистолета, выпущенной рукой, он в маске Зеро. Кошмар, ставший реальностью в его прошлой жизни. Кошмар, который… должен был случиться только через год! Лелуш отшатнулся, будто его ударили. Он все еще держал Ши, но его руки онемели. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Он смотрел на эту рыдающую девушку, вцепившуюся в него, как в спасительный плот, и его разум отказывался понимать. Как?! Как она может это знать?! Мысли метались, как пойманные в ловушку звери. Это не воспоминания! Это невозможно! Это… будущее! Его будущее! Его самый страшный грех, который еще не свершился! Ши, казалось, не замечала его шока. Она продолжала, захлебываясь слезами и ужасом: "К-кровь на белом… К-красный круг… на флаге… он п-пылает… Он жжет глаза! А к-крики… они не з-замолкают! В голове! Везде! С-спаси… помоги… п-пожалуйста… не могу… не могу дышать…" Она снова зарылась лицом в его грудь, ее тело билось в истерической дрожи. Ее рыдания были уже не человеческими – это был вой раненого зверя, душа которого разорвана на части видениями чистилища, которого она не могла понять, но которое чувствовала каждой клеткой. Лелуш стоял, окаменевший. Дверь в его комнату была приоткрыта. В проеме он увидел C.C. Она стояла, прижимая кролика к груди, ее золотые глаза были огромны и полны немого ужаса. Не за себя. За него. За эту странную девушку, принесшую в их тихую гавань вихрь чужого кошмара. Он машинально притянул Ши ближе, обнял, пытаясь унять ее дрожь, хотя сам дрожал изнутри. Его взгляд упал на ее аквамариновые глаза, теперь залитые слезами, искаженные болью. Цвет Существа. Цвет убийцы. Цвет посланника Бездны. Но в них не было силы. Не было знания. Только невыносимые страдания от видений, которые не должны были принадлежать ей. Сталь. Кровь. Белое полотно с красным кругом. Стадион Сайтамы. Черные Найтмеры. Маска Зеро. Выстрел в Юфимию. Фрагменты кошмара складывались в чудовищную мозаику. Мозаику его будущего. Того самого, что он планировал, что должен был предотвратить в этом новом цикле, в этой "переигранной партии". Но как она… как эта стеснительная, прекрасная Ши Хансе… как она могла видеть это? Чувствовать? Помнить?! Он прижал ее голову к своему плечу, гладя ее смоляные волосы дрожащей рукой, пытаясь успокоить невыносимые рыдания. И впервые за долгое время настоящий, леденящий страх проник в его душу. Не страх за себя. Не страх за C.C. Страх перед неизвестностью. Перед тем, что эта девушка, с глазами цвета его самого страшного кошмара и душой, полной необъяснимых видений, была звеном в цепи событий, которые он не мог просчитать. Она была аномалией. Живым воплощением вопроса, на который у него не было ответа. И пока Ши Хансе рыдала в его объятиях, изливая кошмар будущего, которое еще не наступило, Лелуш Ламперуж стоял в дверном проеме своей комнаты, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, а тихий мир заботы о C.C. рушится под тяжестью непостижимой тайны, пришедшей к нему с рыданиями и аквамариновыми глазами.Глубокая ночь опустилась на комнату Лелуша, как бархатный полог, расшитый серебристыми нитями лунного света, пробивавшимися сквозь щель в шторах. Воздух был тихим, почти священным, наполненным лишь ровным дыханием спящей C.C., прижимавшей кролика к щеке на своей кровати, и… прерывистыми всхлипами Ши Хансе, чье хрупкое тело Лелуш осторожно уложил на свою постель после того, как истерика сменилась изможденным сном. Он сидел на краю кровати, спиной к ней, склонив голову в ладони. Перед его внутренним взором плясали обрывки ее слов, как кровавые блики на белом полотне: сталь, грохот, белое платье, красный круг, выстрел, удивленные глаза… Юфимия. Откуда? Как? Вопросы бились о стены сознания, как пойманные птицы, не находя выхода. Год. Целый год до того, как это должно было случиться! Или… или уже не должно? Что изменилось? Что меняет она? Тихий стон за спиной заставил его вздрогнуть. Он обернулся. Ши Хансе пошевелилась на его кровати (куда он её заблаговременно перенёс!). Не резко, а медленно, мучительно, как будто всплывая из глубин ледяного омута. Ее веки дрогнули, затем медленно приподнялись. Ядовито-аквамариновые глаза, обычно такие ясные или наполненные стеснительной робостью, теперь были мутными, затуманенными остатками кошмара и слез. Они метались по потолку, не фокусируясь, полные немого ужаса и непонимания. Она втянула воздух со свистом, как человек, чуть не утонувший. Лелуш замер, не решаясь пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое пробуждение. "Ши?" – прошептал он, голос был хриплым от напряжения и беспомощности. "Ты… как ты?" Она медленно повернула голову на подушке. Ее взгляд скользнул по нему, задержался на его лице. В глазах не было узнавания – только растерянность и глубокая, щемящая усталость. Губы дрогнули. "К-кошмар…" – выдохнула она, голос был разбитым, чуть больше шепота. "С-сперва… я п-подумала… просто к-кошмар… Ужасный… но к-кошмар…" Она закрыла глаза, сжав веки, будто пытаясь выдавить из памяти видение. Пальцы вцепились в край его одеяла. "П-потом…" – голос ее сорвался. "В кружке… р-рисования…" Она открыла глаза. В них плескался настоящий ужас, свежий и невыносимый. "К-краска… красная… Я м-макала кисть… и вдруг…" Она резко втянула воздух. "Б-белое полотно… не холст… Ф-флаг! И к-красный круг… как р-рана… и кровь… так много крови… льется… п-по нему… и я…" Она замерла. Зрачки расширились до предела, поглощая аквамарин. Она смотрела не на Лелуша, а сквозь него, в ту страшную реальность, что прорвалась в ее сознание. "Я… я была ею…" – прошептала она с леденящей ясностью. Не "видела ее". "Была". "Чувствовала… п-пыль стадиона… з-запах пороха… г-гул толпы… п-потом тишину… у-ужасную тишину… п-перед выстрелом…" Ее рука инстинктивно сжалась на груди, над сердцем. "А потом… боль… Холодная… острая… и… удивление… Т-так глупо удивлена… Почему?.. З-за что?.." Слезы, молчаливые и обильные, потекли по ее фарфоровым щекам. Она не рыдала. Плакала тихо, безнадежно, как плачут над могилой. "Я не п-понимаю…" – ее голос был поломанным, потерянным. "Что это? Откуда? К-кто я?.." Она посмотрела на Лелуша, и в ее взгляде была чистейшая, детская мольба о ответе, которого у него не было. "Я не хочу… не хочу умирать…" – прошептала она, и в этих словах слышался не просто страх смерти, а ужас перед той конкретной, несправедливой, невыносимой гибелью под маской Зеро, которую она чувствовала на себе. "Не хочу… чтобы меня… н-ненавидели… все…" Последние слова прозвучали как откровение еще большей боли. Видение дало ей не только память о выстреле, но и ощущение всеобщей ненависти. Ненависти толпы к "Кровавой Принцессе". Ненависти, которая была частью *его* плана, *его* манипуляции. И эта ненависть, как ядовитый туман, окутывала ее сейчас, проникая в самые потаенные уголки ее ранимой души. "Они н-ненавидят…" – она сжалась в комок под одеялом, пряча лицо. "В-все… я чувствую… их з-зло… их страх… их… омерзение… К-как я могу… жить с этим?.. Я… я просто хочу жить… Т-тихо… спокойно… Никому не мешая… Без этих… к-криков в голове… Без этой н-ненависти…" Лелуш сидел, окаменевший. Его собственная вина – вина из другого времени, другого цикла – обрушилась на него с новой, сокрушительной силой. Он смотрел на эту девушку, сжатую в комок страдания под его одеялом, и видел не Ши Хансе, а эхо Юфимии. Эхо ее невинности, ее удивления перед жестокостью мира, ее незаслуженной гибели. И это эхо вопияло о жизни. О простом, базовом праве на существование без кошмаров и всеобщей ненависти. Он не думал. Действовал на инстинкте, на той глубинной нежности, которую научился чувствовать, заботясь о C.C., и на горечи чудовищного прозрения. Он осторожно, очень медленно, протянул руку. Не к ее плечу. К ее руке, сжимавшей одеяло так, что костяшки побелели. Его пальцы легли поверх ее холодных пальцев. Она вздрогнула, но не отдернула руку. Только приоткрыла глаза, полные слез и немого вопроса. "Ши…" – его голос был тихим, но твердым. Гораздо тверже, чем он себя чувствовал. "Слушай меня." Он поймал ее взгляд, заставил себя удержать его, несмотря на боль и ужас, отражавшиеся в этих аквамариновых глубинах. "То, что ты видела… Это не твоя смерть. Понимаешь? Не твоя." Он подчеркнул каждое слово. "Это… страшное воспоминание. Чужое. Оно ворвалось в тебя, как вирус. Но оно – не ты." Он видел, как ее губы дрогнули. Как в глазах мелькнул проблеск надежды, быстро задавленный новым страхом. "Но… но я чувствовала…" "Чувствовала боль. Ужас. Несправедливость," – мягко, но настойчиво продолжал он. "Но это не делает тебя той девушкой. Ты – здесь. Ты жива. Ты дышишь. Ты – Ши Хансе. Ты рисуешь. Стесняешься. Любишь смотреть на звезды." Он перечислил то немногое, что знал о ней, как заклинание против кошмара. "И никто тебя здесь не ненавидит. Никто." Он не знал, правда ли это. Но он должен был сказать. Должен был дать ей эту соломинку. "Эти чувства… ненависть, страх толпы…" – он искал слова, пытаясь объяснить необъяснимое. "Они были направлены не на тебя. Они были частью… того момента. Частью зла, которое случилось там. Оно прилипло к видению, как грязь. Но это не твоя грязь, Ши. Ты можешь стряхнуть ее." Она смотрела на него, завороженная, слезы медленно стекали по щекам, но рыдания утихли. Его слова, его уверенность (пусть и напускная) были якорем в бушующем море ее паники. "Я… я просто хочу жить…" – повторила она, уже не как мольбу, а как утверждение. Как открытие. "Без… без этого." "Ты будешь жить," – сказал Лелуш. И в этот момент он не просто утешал. Он давал обет. Себе. Ей. Памяти Юфимии, чье эхо страдало в этой девушке. "Мы… мы разберемся с этими видениями. Найдем способ. Но ты будешь жить. Тихо. Спокойно. Никому не мешая." Он повторил ее слова, вкладывая в них всю свою решимость. "Я помогу." Он не знал как. Не знал, что это за дар или проклятие у нее. Не знал, как связано Существо, эти глаза и ее видения. Но он знал одно: он не позволит кошмару прошлого убить еще одну невинную душу в настоящем. Ши смотрела на него. Аквамариновые глаза, еще полные слез, постепенно очищались от панического тумана. В них появлялась слабая, дрожащая надежда. И глубочайшая благодарность. Она медленно, очень медленно разжала пальцы, вцепившиеся в одеяло, и повернула ладонь вверх. Позволяя его руке лежать на своей. Доверие. Хрупкое, как первый лед, но настоящее. "С-спасибо… Л-Ламперуж…" – прошептала она. "Я… я попробую… п-поверить." Он кивнул, не отпуская ее руку. В комнате снова воцарилась тишина, но уже иная. Напряженная, но не раздираемая криками кошмара. Наполненная дыханием трех спящих: C.C. с кроликом, Ши Хансе, постепенно успокаивающейся под его рукой, и его собственным – глубоким, полным новой, тяжелой ответственности. Он смотрел на сплетенные руки – его и Ши – и на лунную дорожку на полу. Дорога впереди была окутана мраком тайны и угроз. Но здесь, сейчас, в этой тишине, под его защитой были две хрупкие жизни, доверившиеся ему. И ради них, ради их права на тихую жизнь без кошмаров и ненависти, он был готов снова стать стратегом. Стать щитом. Даже против призраков прошлого и загадок, написанных цветом ядовитого аквамарина. Тишина глубокой ночи сменилась мягким, перламутровым рассветом. Первые лучи солнца, робкие и прохладные, прокрались сквозь щель в шторах, коснулись лица Лелуша, заставив его веки дрогнуть. Он проснулся не резко, а медленно, как всплывая из теплых, темных глубин океана сна. Воздух в комнате был напоен покоем – тяжелым, сладким, почти осязаемым. Он лежал на спине, первое, что ощутил – легкий вес на своем плече. Голова Ши Хансе. Она спала, повернувшись к нему, ее смоляные волосы растрепались по его рубашке и подушке. Дыхание ровное, глубокое, без следов вчерашних рыданий и кошмаров. Ее лицо, обычно такое напряженное от стеснения или искаженное страхом, было расслаблено. Совершенные черты смягчились, губы чуть приоткрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на фарфоровые щеки. Она казалась невероятно молодой и беззащитной. И… спокойной. Такой спокойной, как никогда прежде. Рядом, на своей кровати, спала C.C. Она лежала на боку, лицом к ним, все так же прижимая к себе розового кролика. Одна рука была вытянута в сторону Лелуша, пальцы слегка разжаты, как будто она даже во сне тянулась к нему, ища подтверждения, что он рядом. Ее золотые глаза были скрыты веками, дыхание – тихое, ровное. Островок безмятежности. Лелуш не шевелился. Боялся спугнуть этот хрупкий мир, сотканный из доверия и усталости. Он смотрел на потолок, чувствуя тепло Ши на своем плече, видя периферийным зрением спящую C.C., и в его душе царила тишина. Не пустота. А глубокая, насыщенная тишина после бури. Тишина, в которой отзвучали крики кошмаров, слова о крови, флагах и выстрелах, растворившись в лучах рассвета. Он лежал и дышал. Просто дышал. Вдыхал прохладный утренний воздух, смешанный с едва уловимыми ароматами – чистых волос Ши, ткани кролика, которым прижималась C.C., пыли старого дерева. Это был запах дома. Не дома-крепости. Дома-убежища. Для всех троих. Постепенно Ши начала шевелиться. Легкий вздох. Пальцы, сжимавшие край его рубашки во сне, разжались. Веки затрепетали, потом медленно поднялись. Ядовито-аквамариновые глаза открылись. Они были чистыми. Ясными. Без тени вчерашнего ужаса или слез. Сначала в них было сонное недоумение, растерянность от незнакомого места и близости. Она замерла, увидев его лицо так близко, почувствовав, что ее голова лежит на его плече. На щеках вспыхнул легкий румянец стеснения, но не паники. Не страха. Просто… осознание близости. Она осторожно приподнялась на локте, отстраняясь на сантиметры, но не уходя. Ее взгляд скользнул по спящей C.C., по кролику в ее руках, потом вернулся к Лелушу. И в этих невероятных глазах, цвета его самого страшного кошмара и самого непостижимого дара, зажглось что-то теплое. Благодарность. Глубокая, тихая, почти священная. Она открыла рот. Сначала ничего не вышло, только легкое движение губ. Потом голос, тихий-тихий, как шелест шелка по утренней росе, прозвучал в тишине комнаты: "Я…" – она сглотнула, собралась с духом. Глаза не опустила. Смотрела прямо на него. "Спасибо… Лелуш." Не "Ламперуж". Не запинаясь. Просто "Лелуш". Имя прозвучало естественно, тепло, как ключик, поворачивающийся в замке доверия. Она сделала паузу. Взгляд ее стал немного рассеянным, будто заглядывая внутрь себя, проверяя что-то важное. Потом ее губы тронула крошечная, почти неуловимая улыбка. Улыбка изумления. Изумления перед чудом. "Я… рядом с тобой…" – она произнесла это с легким удивлением, как констатируя невероятный факт. "Не видела… кошмаров…" – еще одна пауза, взгляд снова ушел внутрь, сканируя память сна. Она покачала головой, словно не веря себе. "Уже… лет… пять?" – цифра прозвучала как вопрос к самой себе, смутным воспоминанием о долгом сроке страданий, который вдруг прервался. Лелуш почувствовал, как воздух вырывается из его легких. Не резко. Тихо. Как шарик, медленно сдувающийся. Пять лет. Пять лет кошмаров? С тех пор, как Существо заключило свою сделку? С тех пор, как настоящая C.C. отдала свой разум? Эта хрупкая девушка жила в аду видений все это время? Его сердце сжалось от острой, щемящей жалости и нового витка вины – за то, что не поверил сразу, за то, что подозревал. Ши, не замечая его реакции, продолжала, ее голос стал еще тише, виноватым, как у ребенка, который боится быть обузой: "Прости… что я тебе надоедаю…" – она опустила глаза, пальцы снова забегали по одеялу. "Пожалуйста… не выгоняй меня." Голос дрогнул на последних словах, выдав глубину страха быть отвергнутой, потерять этот нежданный островок покоя. Она подняла на него взгляд, и в аквамариновых глубинах светилась чистая, беззащитная мольба. "Рядом с тобой…" – она снова ткнула пальцем себе в грудь, потом жестом охватила всю комнату, спящую C.C., – "…хорошо. Тихо. И… нет их. Нет криков. Нет крови. Только… тишина." Она замолчала, смотря на него, ожидая приговора. Весь ее вид говорил: Я знаю, что я странная. Знаю, что приношу проблемы. Знаю, что мои глаза пугают. Но пожалуйста… дай мне остаться там, где кошмары отступают. Лелуш не мог говорить. Комок в горле был горячим и огромным. Он видел не просто девушку. Он видел израненную душу, нашедшую нечаянное исцеление в его присутствии. Видел эхо страданий, длившихся годы. Видел доверие, подаренное ему так просто и так беззаветно. И он видел свою роль. Не стратега. Не мстителя. А якоря. Гавани. Защитника для двух потерянных, сломанных, но бесконечно драгоценных существ. Он медленно поднял руку. Не к ней. К своему собственному лицу. Протер ладонью глаза, смахивая несуществующую пыль, а на самом деле – влагу, подступившую к векам. Потом опустил руку. Посмотрел на нее. На Ши Хансе. На ее ждущее, наполненное страхом и надеждой лицо. Он не произнес громких слов. Не дал обещаний, которые мог не сдержать. Он просто улыбнулся. Тепло. Искренне. Улыбкой, в которой была и грусть за ее пять лет мучений, и облегчение, что кошмары отступили, и твердая решимость. "Никто тебя не выгонит, Ши," – сказал он тихо, голос был немного хрипловатым, но невероятно мягким. Он осторожно, едва заметным движением, пододвинул к ней чашку с остывшим, но еще теплым чаем, который поставил себе на тумбочку перед сном. Жест простой. Бытовой. Но наполненный значением: Ты здесь. Ты своя. "Места хватит всем." Он не стал добавлять "пока" или "если кошмары не вернутся". Он просто констатировал факт, как она констатировала факт своего спокойного сна. Хватит. Для нее. Для C.C. Для него. Для их странного, хрупкого трио, нашедшего друг друга среди обломков прошлого и угроз будущего. Ши посмотрела на чашку. Потом на него. Аквамариновые глаза наполнились такой яркой, такой бездонной благодарностью, что они, казалось, светились изнутри. Она кивнула. Неловко. Смущенно. Но улыбка на ее губах стала чуть увереннее, чуть светлее. "С-спасибо…" – прошептала она снова, но теперь это было не только за прошлую ночь, а за утро. За чай. За слово "хватит". За право остаться. Она осторожно взяла чашку в обе руки, как драгоценность, и сделала маленький глоток. Потом еще один. Сидела, прижавшись спиной к изголовью, с чашкой в руках, глядя перед собой. На спящую C.C. На солнечный луч, удлиняющийся на полу. На Лелуша. В ее позе не было прежней скованности. Было умиротворение. Растерянное, новое, но настоящее. Лелуш откинулся на подушку, закрыл глаза. Солнце грело его лицо. Он слышал тихие глотки чая рядом, ровное дыхание C.C. через комнату. В его душе не было грандиозных планов. Не было тревоги за будущее. Не было даже вопроса "как?" по поводу ее видений. Был только тихий, твердый стержень принятия. Он был их гаванью. Их якорем. Их защитником. И для этого не нужны были Геасс или империи. Нужно было просто быть. Быть рядом. Давать чай. Говорить "хватит места". И знать, что своей простой человеческой близостью он дарит покой душе, которую пять лет терзали кошмары. На краю кровати C.C. пошевелилась. Открыла золотые глаза. Увидела их – Лелуша с закрытыми глазами, умиротворенного, и Ши с чашкой чая, спокойную. Увидела кролика у себя в руках. Ее губы тронуло подобие улыбки – смутное, неосознанное, но радостное. Она прижала кролика ближе и закрыла глаза снова, погружаясь в сон, где не было страха, а только тепло и мягкая игрушка. Тишина комнаты наполнилась утренним светом и миром. Хрупким. Драгоценным. Выкованным из доверия, слез, кошмаров и простого чая в утренних лучах. И Лелуш знал – ради этого мира он будет бороться. Не клинком. Не интригами. А своей простой, человеческой способностью быть рядом. Быть якорем. Быть домом. Несколько дней. Не недели. Не месяцы. Но каждый из этих дней был как чистый лист, на котором Лелуш Ламперуж заново выводил не планы мирового господства или хитроумные интриги, а простые, теплые иероглифы обыденного счастья. Время текло медленно, медовой рекой, наполненной не тревогой, а тихим удивлением перед тем, как жизнь, казалось бы, сломанная и исковерканная, умеет зализывать раны и расцветать нежными бутонами. Ши становилось легче. Это было видно невооруженным глазом. Не резко, а как тает утренний иней под солнцем – постепенно, неотвратимо. Аквамариновые глаза, эти бездонные озера, в которых бушевали кошмары, теперь чаще отражали любопытство к миру вокруг. Она все так же стеснялась, прятала взгляд, краснела при малейшем внимании, но в ее стеснительности появилась новая нота. Не паническая, а скорее… застенчиво-наблюдательная. Она могла сидеть в углу комнаты Лелуша, свернувшись калачиком, с блокнотом на коленях (Лелуш купил ей новый, с плотной бумагой и пастелью), и рисовать. Не каракули страха, а что-то осмысленное: солнечный зайчик на полу, контуры спящей C.C. с кроликом, ветку платана за окном. И когда Лелуш осторожно подходил, она не вздрагивала, не прятала лист, а лишь чуть сильнее краснела и робко показывала ему. В ее взгляде читалось: Смотри. Это мой мир. Тот, что не страшен. Кошмары… Они не исчезли совсем. Иногда по ночам она вздрагивала, тихо стонала. Но больше не было истерик, не было ощущения, что она есть та умирающая принцесса. Лелуш научился распознавать первые признаки – учащенное дыхание, мелкую дрожь. Он не будил ее резко. Просто садился рядом, клал руку на ее смоляные волосы или просто начинал тихо говорить. О чем угодно. О погоде. О глупом анекдоте Риваллза. О том, как C.C. сегодня уронила варенье на кролика. Его голос, ровный, спокойный, был якорем, который вытягивал ее из пучины видений обратно в безопасную гавань их комнаты. И она, проснувшись, уже не плакала, а просто искала его руку в темноте и сжимала ее, как талисман, шепча: "Спасибо… Я здесь…" А Лелуш… стал становиться более человечным. Слово "стал" было неточным. Он не прилагал усилий. Это происходило естественно, как дыхание, как смена дня и ночи. Жесткая скорлупа Проклятого Принца, Императора Зеро, гения-манипулятора, трескалась и осыпалась, обнажая мягкую, давно забытую сердцевину. Он ловил себя на том, что улыбается без причины. Просто потому, что C.C. утром впервые сама налила себе сок (и пролила половину, но это неважно!). Потому что Ши нарисовала ему смешную карикатуру (он в очках и с торчащими волосами, похожий на рассерженную сову). Потому что солнце светило в окно, а в комнате пахло свежим хлебом и… миром. Он учился терпению. Не стратегическому ожиданию, а настоящему, бытовому терпению. Когда C.C. полчаса пыталась завязать шнурки, а он просто сидел рядом, подбадривая, а не делал за нее. Когда Ши запиналась на каждом слове, рассказывая о кружке рисования, и он слушал, не перебивая, ловя каждое робкое слово. Он учился нежности. Не показной, не как оружию, а как естественному языку общения. Как поправить одеяло на плечах Ши, когда она засыпала за книгой. Как вытереть варенье с щеки C.C. после ее "чайной церемонии" с кроликом. Каждое такое прикосновение было не действием, а состоянием души. C.C. была рада новой сожительнице. Это проявилось не в словах (она все еще говорила нечленораздельно), а в действиях. В том, как она, обычно ревниво охранявшая свое пространство рядом с Лелушем, однажды утром подвинулась на кровати и ткнула пальцем в место рядом с собой, глядя на Ши. В том, как она подсунула ей свою половинку печенья – жесткий, немного помятый кусочек, но подаренный с серьезным выражением лица, как величайшую ценность. В том, как она иногда просто сидела рядом с Ши, пока та рисовала, и смотрела на движущийся карандаш с глубоким, почти философским интересом. Кролик, конечно, оставался ее главным сокровищем, но теперь у него появился конкурент в лице стеснительной художницы с аквамариновыми глазами. И C.C., казалось, вполне мирилась с этим. Их молчаливое общение – золотые и аквамариновые взгляды, обмен печеньем или карандашами, совместное созерцание облаков за окном – было трогательным ритуалом взаимного принятия двух потерянных душ, нашедших пристанище под одной крышей. Правда... не все было так гладко. Точнее – Милли Эшфорд. Энергичная, любопытная, неугомонная президент студсовета, чья жизнерадостность могла сдвинуть горы (или хотя бы мебель в студсовете), вдруг обнаружила, что ее любимый объект для поддразнивания и заботы – Лелуш – обзавелся не просто одной, а двумя загадочными сожительницами! И это было невыносимо интересно! Она стала постоянным, ярким и шумным штормом, врывающимся в их тихую заводь. Она стучала в дверь в самые неожиданные моменты – когда Лелуш помогал C.C. мыть волосы, когда Ши робко показывала ему новый рисунок, когда все трое просто молча сидели, наслаждаясь вечерней тишиной. "Лелу-у-уш! Открывай! Это я, Милли!" – ее голос звенел за дверью, как трещотка. "Принесла пирог! Домашний! От мамы! И хочу познакомиться поближе с вашими… э… гостьями!" И стоило ему открыть, как вихрь в юбке цвета фуксии врывался внутрь, неся с собой запах свежей выпечки, облако духов и неиссякаемый поток вопросов. "Ой, Ши-тян! Ты что рисуешь? Какая прелесть! Можно посмотреть? Ой, а это ты, Си-Си? Здравствуй, Си-Си! Как поживает кролик? Ой, он такой милый! Лелуш, ты где взял такого? А Ши-тян, ты откуда? Почему так стесняешься? А вы тут все вместе… как? А Лелуш не надоедает? Он же вечно хмурый и в своих мыслях! А вы… а вы…" Вопросы сыпались, как горох из дырявого мешка. C.C. обычно замирала, широко раскрыв глаза, и крепче прижимала кролика, словно тот был ее щитом против этого урагана. Ши Хансе превращалась в помидор, пыталась спрятаться за блокнот или за спину Лелуша, бормоча что-то невнятное. А Лелуш… Лелуш не раздражался. Это было самым удивительным. Раньше назойливость Милли могла вывести его из себя за секунды. Он видел в ней помеху, шум, отвлекающий от важных дел (читай: планов мести и мирового переустройства). Теперь же… теперь это его развлекало. Скорее, даже умиляло. Он стоял, прислонившись к косяку двери или к шкафу, скрестив руки на груди, и наблюдал. Наблюдал, как Милли, не дожидаясь приглашения, усаживалась на единственный свободный стул (а то и на край кровати), раскладывала пирог и начинала свое "расследование". Наблюдал, как ее искренний, чуть бестактный энтузиазм разбивается о каменную стену молчания C.C. и робкий частокол односложных ответов Ши. Наблюдал, как она, не смущаясь, переключалась с одной на другую, пытаясь растопить лед и найти подход. И на его губах появлялась легкая, непроизвольная улыбка. Не саркастическая. Не уставшая. А искренне теплая. Как если бы он смотрел на щенка, который отчаянно пытается подружиться с двумя флегматичными кошками. В Милли не было зла. Не было подвоха. Была лишь буйная, неугомонная жажда жизни и желание всех вокруг сделать чуточку счастливее, пусть и своими, слишком громкими методами. Она была глотком нормальности, яркой, шумной, но такой нужной в их странном, тихом мирке. "Милли," – говорил он, наливая ей чаю (и заодно Ши и C.C., которая с подозрением косилась на незнакомый напиток, но потом осторожно пробовала). "Не засыпай их вопросами. Ши стесняется, а C.C.… C.C. просто любит тишину." "Ой, ну Лелу-у-уш!" – Милли надувала губки, но тут же улыбалась. "Я же просто хочу познакомиться! Они такие милые! Загадочные! Как героини романа! Особенно Ши-тян с этими глазами! Просто фантастика! А Си-Си… она просто очаровашка с моим кроликом! Ты где ее нашел? В приюте для милых чудаков?" Лелуш не отвечал на каверзные вопросы. Он просто качал головой, улыбка не сходила с его губ. Он видел, как Ши, услышав комплимент своим глазам, сначала напряглась, но потом, уловив искренность в голосе Милли, чуть расслабилась и даже попыталась улыбнуться в ответ. Видел, как C.C., услышав про "очаровашку", на секунду перестала мять уши кролику и посмотрела на Милли с непонимающим, но не враждебным интересом. Милли могла говорить часами. О студсовете. О новых планах на фестиваль. О том, как Ривалл опять облажался на тренировке. Ее голос заполнял комнату, но это был не раздражающий шум. Это был фон жизни. Яркий, немножко бестолковый, но живой. И Лелуш ловил себя на том, что слушает. По-настоящему слушает. Не как стратег, выискивающий полезную информацию. А как человек, которому просто… приятно. Он чувствовал, как тяжесть прошлого – вина, боль, мания величия – потихоньку растворяется в этой простой, теплой атмосфере. Заменяется чем-то новым. Принятием. Принятием себя здесь и сейчас. Не как сверхчеловека, а как Лелуша. Парня, который живет в общежитии, заботится о двух странных девушках, пьет чай с пирогом и слушает болтовню неугомонной Милли Эшфорд. И в этом принятии была невероятная свобода. Свобода просто быть. Без масок. Без грандиозных миссий. Без необходимости что-то доказывать. Когда Милли, наконец, улетала, как бабочка на следующее важное дело, оставляя после себя крошки пирога и ощущение легкого хаоса, в комнате воцарялась тишина. Но уже не прежняя, напряженная тишина ожидания беды. А довольная, усталая тишина после визита хорошего, хоть и шумного друга. C.C. выдыхала и возвращалась к своему кролику. Ши осторожно улыбалась Лелушу, будто говоря: Она громкая, но… неплохая. А Лелуш убирал чашки, и в его душе звучало только одно: "Спасибо." Спасибо Милли за этот глоток нормальной, шумной, бесхитростной жизни. Спасибо за то, что она, сама того не ведая, помогала ему становиться тем самым "более человечным", о котором мечтала настоящая C.C., отдавая свой разум. В этом бестолковом, ярком, немного надоедливом внимании Милли Эшфорд была своя, особая нежность мира, который он учился любить заново. Обрыв. Не просто высокий утес. А край мира. Под ногами Сузаку Куруруги – не камень, а пустота, черная, бездонная, дышащая ледяным ветром забвения. За спиной – остатки его старой жизни: Пендрагон, дымящийся в долине, шрамы войны, призрак отца, кровь Юфимии на его руках, и та зияющая пустота после того, как у него украли смерть Лелуша – его искупление, его священную жертву. Воздух звенел не от ветра, а от напряжения, от последнего натянутого нерва перед разрывом. Он стоял на самом краю, пальцы ног свисали в бездну, и тяга вниз была почти физической. Утопиться? Да. Пристрелиться? Легче. Чем жить с клеймом "убийцы отца", с украденным искуплением, с эхом металлического голоса: "Убийца отца... Если завтра наступит..." Завтра наступило. И принесло только новую боль. Новую безысходность. Он искал Его. Не зная где. Не зная как. Инстинктивно пришел сюда, на этот проклятый обрыв, где когда-то хотел свести счеты впервые. Как будто место само звало. Звало закончить начатое. И ОНО пришло. Не появилось. Не материализовалось. Оно просто было там, сзади. Как тень, отброшенная его собственным отчаянием. Он почувствовал Его раньше, чем услышал скрежет стали или ощутил ледяное дыхание не-жизни. Давление. Абсолютное. Метафизическое. Воздух сгустился до состояния свинца, выжимая воздух из легких, пригвождая к месту. Запах озона и древнего камня – визитная карточка Бездны. Сузаку не обернулся. Не нужно было. Он знал эти аквамариновые вспышки, пылающие в периферии зрения. Знакомый до кошмарной боли ядовитый свет. Знакомый ужас. "Я готов," – выдохнул Сузаку. Слова сорвались хрипло, безжизненно, как последний выдох. Готов к чему? К забвению? К расплате? К возврату? Не важно. Лишь бы прекратить это. Лишь бы стереть хоть что-то. "Память... об Юфимии..." – эхом отозвалось в черепе. Страшная цена. Но он был готов. Готов отдать последнее, что связывало его с чистотой, с любовью, с ощущением, что он когда-то мог быть хорошим. Готов отдать боль потери, лишь бы избавиться от боли вины. Тишина повисла на долю вечности. Только ветер выл в пропасти, и сердце Сузаку колотилось, как барабан в руках безумца. Потом раздался Голос. Тот самый. Металлический. Скрип космических шестерен, лязг смыкающихся стальных челюстей. Но на этот раз в нем была… игривость? Холодная, бездушная, но игривость. Как у кота, играющего с мышью перед смертельным укусом. «Цены…» – слово упало, как камень в колодец его надежд. «…меняются…» Пауза. Весомая. «…как акции.» Абсурдность сравнения в устах этого Существа была леденящей. «Игры… тоже меняются.» Сузаку почувствовал, как земля уходит из-под ног не метафорически. Цена меняется. Значит… не память? Что тогда? Что ОНО хочет взамен за шанс все исправить? Его душу? Его вечную службу? Его страдания? Он замер, ледяной ужас нового неизвестного сковал его сильнее прежнего. «Ты…» – Голос стал ближе. Сузаку почувствовал ледяное дуновение на затылке. «…должен позаботиться…» – слова звучали как приговор, высеченный на скрижалях судьбы. «…об ней…» Пауза. Микронная, но наполненная невыразимой значимостью. «…как об Юфимии.» Об ней? Как об Юфи?! Мысль ударила, как молот. Кто? Какая "она"? Его сердце, только что ледяное, рванулось в бешеный галоп. Надежда? Новая мука? Ответа не было. «Ты узнаешь её...» – констатация факта. Не обещание. Факт. «Он заботится о ней.» Он? Лелуш? Жив? «Там… их две...» Две? Кто? Загадка на загадке. «Ты должен защитить их...» Приказ. Без права на отказ. «Это… цена переигрывания партии...» Цена. Не забвение боли. А новый груз. Груз ответственности. Защиты. Заботы. Как он когда-то, слишком поздно и слишком неискренне, пытался заботиться о Юфи. Теперь это было условием. Его искуплением. Через заботу о других. «Он уже заплатил цену...» Он. Лелуш. Платил? Чем? Страданием? Значит… он тоже в игре? Значит, они оба… пешки в новой партии? «А готов… ли ты?» Вопрос повис в ледяном воздухе. Не о физической готовности. О готовности души. Принять эту новую роль. Защитника. Покровителя. Ценой отказа от своего эгоцентричного страдания. Готов ли он жить не ради смерти или искупления, а ради других? Готов ли заменить меч щитом? Боль. Вина. Безысходность. И… единственный шанс. Шанс не стереть прошлое, а искупить его через будущее. Через заботу. Через защиту тех, кого он "узнает". Через исполнение долга, который он так чудовищно провалил с Юфи. Он открыл глаза. Смотрел не в бездну. В небо. Холодное, беззвездное, безнадежное. Но где-то там, за тучами, были звезды. Как на крыше Эшфорда, где Ши находила покой. Возможно, там был и его покой. Не в смерти. В исполнении долга. «Да.» – одно слово. Плоское. Без энтузиазма. Но окончательное. Готов. Принимаю цену. Принимаю игру. Он не услышал шагов. Не почувствовал движения. Только вспышку. Ослепительную, ядовито-аквамариновую вспышку света, вырвавшуюся из-за его спины и на мгновение окрасившую край обрыва, камни, его собственные руки в неземной, ледяной цвет. И одновременно – холод. Не просто холод. Абсолютный нуль. Точка замерзания вселенной, сконцентрированная в острие. Он почувствовал его не как боль сначала. Как проникновение. Как нарушение всех законов бытия. Темный клинок Существа, материализовавшийся из пустоты, прошел сквозь его спину ниже лопатки, вышел из груди с тихим, влажным звуком, который он услышал громче любого взрыва. Сталь, холоднее космического вакуума, наполнила его изнутри, выжигая не органы, а саму суть его старого "Я". Не боль… – успел подумать он с странным спокойствием. Освобождение… И тогда сила удара, не физическая, а метафизическая, вышвырнула его вперед. От края. В бездну. Он падал. Небо и земля поменялись местами. Ветер завывал в ушах, рвал одежду. Камни обрыва мелькали бешеной лентой. А в ушах, поверх рева падения, прозвучали последние слова. Металлический скрежет, уже удаляющийся, растворяющийся в ночи: «Сделка… завершена.» Финал. Приговор. Отметка в Книге Судьбы. «Удачи…» – пауза, наполненная ледяной иронией. «…рядовой Куруруги.» Рядовой. Не Рыцарь Круга. Не убийца. Рядовой. Низший чин. Пешка. Начало с чистого листа. С нуля. В новом времени. С новой миссией. Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Темнота снизу стремилась навстречу. Но Сузаку уже не видел ее. Он видел лишь образы, посланные Существом как ориентиры: Её... Таинственная "она", которую он должен узнать и о которой заботиться, как о Юфи. Две... Загадочные фигуры, нуждающиеся в защите. Он... Лелуш. Уже платящий свою цену. Где-то там. Возможно, ждущий. И в последний миг перед тем, как тьма поглотила его полностью, перед тем как сознание растворилось в вихре перехода, в груди Сузаку, рядом с ледяным жалом клинка, родилось нечто новое. Не страх. Не боль. Твердая решимость. Решимость найти их. Защитить. Искупить прошлое не смертью, а жизнью, отданной служению. Цена была принята. Игра началась. Рядовой Куруруги шел в бой. Его оружием теперь была не сталь, а готовность к заботе. Его полем боя – неизвестность нового времени. И где-то впереди его ждали те, кого он должен был узнать. Те, кого он должен был спасти. Его последний шанс. Его искупление. Камни. Холодные, шершавые, впивающиеся в щеку. Запах пыли, влажного камня и… чего-то химически-чистого. Сузаку Куруруги не открывал глаз. Его сознание, выдернутое из ледяной пустоты падения в бездну, цеплялось за тело, как утопающий за обломок. Каждая клетка горела странным огнем – не болью, а памятью абсолюта. Памятью того ледяного клинка, пронзившего не плоть, а саму сердцевину его старого «я». Памятью слов: "Рядовой Куруруги". Унижение? Нет. Ясность. Он был пуст. Выскоблен. Старая вина, старый стыд, старые титулы – все сгорело в аквамариновом пламени того удара. Осталась только обетованная пустота и железная скрепа приказа: Найди. Защити. Заботься. Как об Юфимии. Он открыл глаза. Не на обрыв. Не в бездну. Потолок. Низкий, белый, с трещинкой, бегущей от угла. Знакомый. Очень знакомый. Общежитие Академии Эшфорд. Комната. Его комната. 2016 год. Солнечный луч, золотой и нагло-беззаботный, резал пространство, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. За окном – привычный гул кампуса, смех, скрип велосипедов. Мир. Живой. Не сожженный войной. Не оплаканный. Не его. Сузаку сел на кровати. Движение было механическим. Тело слушалось – молодое, целое, без шрамов от битв или внутренних ран, еще не нанесенных. Но внутри… внутри была тишина после взрыва. Гулкая, оглушающая. Он поднял руки, сжал кулаки. Разжал. Потрогал лицо. Ни маски Зеро. Ни морщин от непролитых слез. Только гладкая кожа семнадцатилетнего. Рядовой Куруруги. Начало. Чистый лист. С одной кровавой надписью на обороте: Защити их. Оделся на автомате. Форма Академии. Синяя ткань легла на плечи чужим грузом. Каждый шаг по коридору отдавался эхом в этой внутренней пустоте. Звуки, запахи, лица однокурсников – все было гиперреальным и одновременно невероятно далеким. Как смотреть сквозь толстое, искажающее стекло. Он шел на первый урок, но его мысли вихрем крутились вокруг одного: Кто ОНИ? Где? Как найти? Как узнать? Приказ Существа висел в сознании тяжелой гирей. Он заботится о ней. Там… их две. Ты узнаешь её..." Лелуш жив. Заботится. О ком? О двух? Сердце, пустое от старой боли, вдруг кольнуло новой, странной ревностью? Нет. Тревогой. Лелуш… с его манипуляциями, его холодным расчетом… что он делает с теми, кого Существо велело защищать? Уроки проходили как в густом тумане. Голоса преподавателей бубнили о тригонометрии, истории Британии, вещах, которые теперь казались абсурдными мелочами перед лицом его миссии. Сузаку сидел у окна, пальцами водил по прохладному стеклу, будто пытаясь нащупать трещину в реальности. Его взгляд бессознательно выискивал в толпе студентов знак. Знакомые глаза? Особую хрупкость? Что-то, что кричало бы: "Я та, о ком нужно заботиться!" Но видел только обычных подростков – смеющихся, зевающих, списывающих. Ничего. Пустота внутри резонировала с пустотой вокруг. Он был призраком в мире живых. Перемена. Гулкая, неугомонная толпа хлынула из аудиторий. Сузаку двигался с потоком, как щепка. Его тело вело его куда-то, разум был отключен, погружен в лабиринт вопросов без ответов. И вот, на повороте коридора, ведущего к кабинетам старшеклассников, его слух, обостренный годами тренировок и напряжением, выхватил из какофонии звуков голос. Его голос. Лелуша ви Британии. Живой. Настоящий. Не хрип последнего дыхания на площади. Не металлический холод приговора в камере. А живой, раздраженный, человеческий голос. Звук ударил Сузаку в солнечное сплетение, выбив остатки воздуха из легких. Он замер, прижавшись к холодной стене, сердце колотилось как бешеный барабан, глотая панику. Он здесь. Рядом. "– Нет, Милли! Прекращай уже!" – голос Лелуша звучал резко, с редкой для него (во всяком случае, для того Лелуша, которого знал Сузаку) ноткой искреннего раздражения. "Я понимаю, что ты любишь девочек, но Ши! Она..." Дальше слова потонули в общем гуле и скрипе открываемой двери. Но одного имени хватило. Ши. Как электрический разряд. Имя, брошенное Лелушем с такой защитной интонацией. Имя, которое прозвучало в приказе Существа: "Он заботится о ней... Там... их две." Ши. Одна из них. Та самая "она"? Та, о ком он должен заботиться как об Юфимии? Сузаку оттолкнулся от стены. Разум, мгновение назад погруженный в туман, проснулся с ясностью обнаженного клинка. Цель. Он нашел нить. Тонкую, хрупкую, но ведущую прямо к Лелушу и к тем, кого защищал. Он видел, как Милли Эшфорд, сияющая и слегка обиженная, выпорхнула из-за угла и скрылась в толпе. Значит, Лелуш остался один. В коридоре. Близко. Сузаку двинулся. Не бежал. Шел быстро, целенаправленно, как рыцарь на поле боя, но без прежней смертоносной грации. Его шаги были твердыми, тяжелыми. Каждый удар сердца выстукивал: Ши. Защита. Цена. Искупление. Он зашел за угол. И увидел его. Лелуш Ламперуж стоял спиной к нему, опершись одной рукой о стену, другой потирая переносицу под очками. Его поза выражала крайнюю степень усталости и раздражения. Но не холодной, расчетливой злобы Зеро. А человеческого, бытового недовольства. Как будто он только что закончил долгий и бесполезный спор. Это был не Император. Не Зеро. Это был просто… студент. Утомленный шумной подругой. Сузаку впервые видел его таким. Уязвимым. Настоящим. "Ламперуж," – голос Сузаку прозвучал хрипло, непривычно громко в неожиданно стихшем уголке коридора. Лелуш вздрогнул, как от удара током. Резко обернулся. Фиолетовые глаза за стеклами очков расширились, отражая шок, граничащий с ужасом. Он узнал Сузаку. Узнал мгновенно. Но не как друга. Не как врага. Как призрак. Как воплощение кошмара, который не должен был быть здесь, сейчас, в этой мирной реальности. Его лицо побелело. "Куруруги?" – имя сорвалось с его губ шепотом. "Ты… как…?" Сузаку сделал шаг вперед. Коридор был пуст вокруг, звуки жизни доносились приглушенно. Это был их миг. Их личная бездна. "Я умер," – сказал Сузаку просто, без пафоса. Его голос был плоским, как поверхность мертвого озера. "Там. У обрыва. От Его клинка." Он видел, как Лелуш содрогнулся, как его рука непроизвольно сжалась в кулак. "Он… Существо… с аквамариновыми глазами… вернул меня. Сюда. С условием." Лелуш замер. Весь его вид выражал предельную концентрацию, сканер разума, привыкший анализировать империи, был направлен на Сузаку. "Условие?" – спросил он тихо, голос напряженный, как тетива лука. "Заботиться. Об ней." Сузаку подчеркнул слово. "Как об Юфимии. Защищать. Он сказал…" Сузаку сделал паузу, в его голосе впервые прорвалось что-то кроме пустоты – горькая ирония. "…что ты уже заплатил свою цену. Что заботишься о них. О двух." Лелуш отшатнулся, будто получил физический удар. Его глаза за стеклами очков метнулись по коридору, проверяя, не слышит ли кто. Потом вернулись к Сузаку. В них бушевала буря: недоверие, ярость, паника, и… невероятное, жгучее понимание. "Ты… ты видел Его?" – выдохнул Лелуш. "Слышал? Говорил с Ним?" Сузаку кивнул. Однозначно. "На обрыве. Перед тем как Его клинок отправил меня сюда. Он сказал: "Ты узнаешь её". А потом я услышал тебя. Ты говорил с Милли. О… Ши." Он произнес имя осторожно, как сапер, обезвреживающий мину. "Это она? Одна из… двух?" Молчание повисло между ними, тяжелое, как свинцовое покрывало. Лелуш смотрел на Сузаку, будто видел его впервые. Видел не предателя, не убийцу отца, не Рыцаря Смерти. Видел такого же пепла. Такого же игрока, брошенного обратно на доску Темной Фигурой. Его лицо, обычно такое контролируемое, дрогнуло. Сжатые губы задрожали. В фиолетовых глазах, таких же бездонных, как у Существа, но наполненных человеческой мукой, мелькнула бездонная усталость и… странное родство по несчастью. "Да," – прошептал Лелуш наконец. Слово было похоже на стон. Он снял очки, протер переносицу. Его рука дрожала. "Ши Хансе. Новенькая. И… C.C." Он произнес второе имя тише, словно боясь, что его услышат стены. "Она… C.C. не та. Она сломана. По-настоящему. Существо… Оно принесло ее мне. Как условие моего возвращения. 'Позаботься о ней' – сказало Оно. И я…" Голос Лелуша сорвался. Он посмотрел куда-то в сторону, в пустоту коридора, но видел явно что-то другое. "Я забочусь. Обеих. Ши… у нее видения. Кошмары. О… о том, что было. Или будет. Она видела Сайтаму. Видела… Юфимию." Он замолчал, глотая ком в горле. Сузаку почувствовал, как ледяная игла вонзилась ему в сердце. Юфимию. Имя, за которое он был готов отдать память. И эта девушка, Ши… она видела ее смерть? Чувствовала? Как? Почему? Он не спрашивал. Вид Лелуша – сломанный, уязвимый, несущий груз заботы о двух сломанных душах – был красноречивее любых слов. Это был не стратег. Не мститель. Это был страж. Изможденный, но не сдающийся. "Зачем?" – спросил Сузаку наконец. Голос был хриплым. "Зачем Оно это делает? С нами? С ними?" Лелуш горько усмехнулся. Звук был похож на скрежет камней. "Партию переиграть. Сказало Оно мне перед… перед ударом. 'Сделай так, как сам бы хотел'. Игрой нас считает. Пешками." Он снова посмотрел на Сузаку, и в его взгляде была бездна. "Ши… ее глаза. Точь-в-точь как у Него. Аквамариновые. Горящие. Но в них… только страх. И боль. Она не Оно. Она жертва. Как мы все." Глаза как у Него. Сузаку почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Знак. Метка. Но Лелуш говорил о ней с… нежностью? Защитностью. Как о чем-то хрупком и дорогом. "Ты веришь ему?" – вырвалось у Сузаку. "Существу? Что, заботясь о них, мы… искупим? Исправим?" Лелуш долго смотрел на него. Потом его взгляд смягчился. Стал почти… жалостливым. "Я верю только в то, что они здесь. Сейчас. Им нужна защита. От мира. От прошлого. От… Него." Он махнул рукой, словно отгоняя саму тень Существа. "C.C. беззащитна, как ребенок. Ши… ее разрывают кошмары, которых она не понимает. Они моя… ответственность. Теперь," – он посмотрел прямо в глаза Сузаку, – "похоже, и твоя. Рядовой Куруруги." В его голосе не было насмешки. Было признание. Принятие нового статуса. Нового союзника поневоле. Сузаку молчал. Буря эмоций бушевала в его опустошенной груди. Старая ненависть к Лелушу… она была там, где-то глубоко. Но она казалась теперь такой далекой, такой неважной перед лицом этой новой, чудовищной реальности. Перед лицом двух потерянных душ, за которых он отвечал. И перед этим изможденным, но не сломленным Лелушем, который нес свой крест без жалоб. "Я… должен увидеть их," – сказал Сузаку наконец. Голос был тихим, но твердым. Не приказ. Констатация. Исполнение долга. "Узнать." Лелуш кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он понимал. Понимал этот груз. Этот долг. "Хорошо," – сказал Лелуш просто. "Идем." Они шли по коридорам Академии – бывший Проклятый Принц и бывший Рыцарь Смерти, а ныне – два стража, связанные жуткой волей неведомой силы. Молчали. Слова были не нужны. Общее понимание абсурда и тяжести их положения висело между ними плотнее любого разговора. Сузаку чувствовал каждый шаг, каждый взгляд студентов (обычных, беззаботных!), как укол. Он шел навстречу своей новой "Юфимии". Девушке с глазами его кошмара. Лелуш остановился у знакомой двери. Его комнаты. Он повернулся к Сузаку. В его взгляде было предупреждение и просьба. "Они… хрупкие," – сказал он тихо. "Не пугай их." Сузаку кивнул. Глубоко вдохнул. Готов. Как солдат перед штурмом неизвестной крепости. Лелуш открыл дверь. Комната была залита теплым, послеобеденным солнцем. Идиллия. И в центре этой идиллии… Она сидела на полу. Спиной к ним. Длинные, смоляные волосы были собраны в небрежный хвост, открывая изящную шею. Перед ней на расстеленном листе бумаги лежали пастельные мелки. Она что-то рисовала, сосредоточенно склонившись. Ши Хансе. А рядом, прислонившись к кровати, сидела вторая. Зеленые волосы, как изумрудный водопад, рассыпались по плечам. Золотые глаза были полуприкрыты, лицо выражало сонное умиротворение. В руках она крепко прижимала к себе розового плюшевого кролика. C.C. Но не та, которую знал Сузаку. Эта была… пустой. Бездонно чистой и беззащитной. Как фарфоровая кукла. Сузаку замер на пороге. Его дыхание перехватило. Он смотрел на Ши. На ее спину. На аккуратную линию плеч. И ждал. Ждал, когда она обернется. Ждал увидеть те самые глаза. Глаза Существа. Источник его ужаса. Его проклятия. Ши, услышав шаги, обернулась. Время остановилось. Аквамариновые глаза. Да. Те самые. Бездонные. Глубокие. Цвет ядовитого льда, горящего в глубине реактора. Цвет Бездны, куда его швырнули. Цвет клинка, пронзившего его душу. Но… В них не было силы. Не было всеведения. Не было ледяного пламени Абсолюта. В них было… смущение. Робость. Искренний, теплый интерес. И легкая тревога при виде незнакомца. Они были огромными, как озера, и так же беззащитными перед вторжением. Они смотрели на Сузаку не как на угрозу или инструмент, а как на нового человека. Возможно, друга. Возможно, врага. Но прежде всего – человека. "О-о…" – Ши тихо вскрикнула, роняя пастель. Она инстинктивно прижалась спиной к кровати рядом с C.C., словно ища защиты. C.C. открыла золотые глаза, насторожилась, крепче прижала кролика. Ее взгляд скользнул с Лелуша на Сузаку – оценивающий, лишенный страха, но полный вопроса. Сузаку стоял, не в силах пошевелиться. Он узнал ее. Не по чертам. Не по имени. По тому, что ударило прямо в сердце, в ту пустоту, где раньше жила боль по Юфимии. Узнал по абсолютной, хрустальной хрупкости, которую нужно оберегать. По беззащитности перед миром, который может раздавить. По тому, как ее аквамариновые глаза, несмотря на их жуткий цвет, светились чистым светом растерянной, но живой души. Как светились глаза Юфи, когда она верила в лучшее. До того, как он… "Заботься о ней... Как об Юфимии..." Приказ Существа перестал быть абстракцией. Он стал плотью. Этой девушкой с пугающими глазами и робкой улыбкой, замершей перед ним. И этой зеленоволосой вечностью, сжимающей игрушку как символ безопасности. Лелуш осторожно шагнул вперед, встав между Сузаку и девушками, как живой щит. Его взгляд говорил: Вот они. Твоя цена. Твоя миссия. Твоя искупление. Сузаку сделал шаг. Не назад. Вперед. Через порог. В комнату. В их хрупкий мир. Его сердце колотилось, но пустота внутри вдруг наполнилась новым, незнакомым чувством. Не любовью. Еще нет. Ответственностью. Тяжелой, как доспехи. И необходимой, как воздух. "Привет," – сказал Сузаку. Голос его звучал непривычно тихо, срывался. Он попытался улыбнуться. Получилось неуклюже. "Я… Сузаку Куруруги. Я…" Он запнулся. Рядовой? Страж? Тот, кто пришел заботиться? "Я друг Лелуша," – выдавил он наконец. Самое простое. Самое безопасное. Ши Хансе смотрела на него своими огромными, аквамариновыми озерами. Смущение сменилось осторожным любопытством. Она неуверенно улыбнулась в ответ – крошечной, робкой искоркой света в глазах цвета бездны. "П-привет…" – прошептала она. "Я… Ши Хансе." C.C. внимательно посмотрела на Сузаку. Потом на Лелуша. Потом снова на Сузаку. И вдруг… протянула ему своего помятого, розового кролика. Серьезно. Как пропуск. Как знак доверия. Или просто потому, что он был новым человеком, а кролик – ее способ коммуникации. Сузаку замер. Он посмотрел на игрушку. На зеленоволосую девушку с золотыми глазами. На Лелуша, наблюдающего за ним с немым вопросом. На Ши Хансе, чьи аквамариновые глаза теперь смотрели на кролика с легкой улыбкой. Рядом с Лелушем… Его слова эхом отдались в пустоте: "Они… хрупкие." Сузаку медленно, очень осторожно, опустился на одно колено, чтобы быть на уровне C.C. Он протянул руку. Не к кролику сразу. К пустому пространству между ними. Потом посмотрел ей в глаза – золотые, чистые, как утро. "Можно?" – спросил он тихо, указывая взглядом на кролика. C.C. подумала секунду. Потом решительно сунула кролика ему в протянутую руку. Ее лицо оставалось серьезным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Сузаку взял мягкую игрушку. Она была теплой от ее рук. Он поднял взгляд. На Ши. Она смотрела на эту сцену – громадного, неуклюжего юношу, бережно держащего розового кролика на коленях перед зеленоволосой девушкой – и ее аквамариновые глаза смягчились. В них появилось доверие. Небольшое. Хрупкое. Но настоящее. Лелуш стоял в стороне. На его лице, обычно таком напряженном, появилась тень усталой улыбки. Улыбки человека, который только что передал часть своего непосильного груза. Который увидел, что его крепость, его хрупкое убежище, приняло нового защитника. Не врага. Сузаку поднялся, все еще держа кролика. Он посмотрел на Ши. На ее глаза. Цвета его кошмара. Цвета его искупления. "Я… буду рядом," – сказал он ей. Просто. Честно. Как клятву. Не зная, что это значит конкретно. Зная только, что это правда. "Если… если позволите." Он посмотрел на Лелуша, потом снова на девушек. Лелуш кивнул. Молча. Но этого было достаточно. Принятие. Союз. Начало новой партии. На этот раз – не в одиночку. Ши Хансе снова улыбнулась. Шире. Теплее. И в ее аквамариновых глазах, таких страшных и таких беззащитных, Сузаку Куруруги, рядовой, солдат без прошлого, нашел свою первую цель. Не убить. Не умереть. А защитить. И в этой цели, как в тепле солнца на полу комнаты и мягкой шерсти глупого розового кролика в его руке, он почувствовал первый, робкий росток надежды. Надежды на то, что завтра, если оно наступит, может быть не таким ужасным. Комната Лелуша, еще минуту назад наполненная тихим вечерним покоем, превратилась в эпицентр содромирующего кошмара. Воздух загустел, пропитанный запахом страха и озона. Приглушенный свет настольной лампы отбрасывал гигантские, пляшущие тени, которые казались живыми и зловещими на фоне происходящего. Ши Хансе сидела на краю кровати, куда ее усадил Лелуш после ужина. Она только что тихо улыбнулась в ответ на что-то, сказанное Сузаку, ее пальцы перебирали складку простыни – привычный жест стеснительности. C.C., устроившаяся в своем углу с кроликом, лениво наблюдала за ними золотыми глазами, в которых теплился редкий огонек спокойствия. Сузаку стоял у окна, спиной к стеклу, его лицо, обычно напряженное, сейчас было относительно расслабленным. Лелуш разливал чай – ритуал, ставший символом их хрупкого, странного перемирия. И вдруг. Тишина. Не просто отсутствие звука. А внезапная, гнетущая пустота, ворвавшаяся в комнату, как ледяной вихрь. Звук чашки, которую Лелуш ставил на стол, замер в воздухе, не достигнув дерева. Дыхание C.C. прервалось на полуслове. Сузаку резко повернул голову. Ши замерла. Совершенно. Как кукла с перерезанными нитями. Ее поза – чуть склоненная голова, полуулыбка – застыла в неестественной неподвижности. Рука, перебирающая простыню, замерла в воздухе. Даже ресницы не дрогнули. Лелуш почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. "Нет..." – мысль-предчувствие, острая как бритва, пронеслась в его голове. Не снова. Не сейчас. Он видел ее в таком оцепенении только однажды – на крыше, когда она смотрела на звезды с тем же безжизненным благоговением. Но тогда не было... этого. Глаза. Они расширились. Не постепенно. А взорвались изнутри белой паникой. Аквамариновые озера, обычно такие ясные или стеснительно прикрытые, стали огромными, неестественными, заполненными до краев чистым, нефильтрованным ужасом. Зрачки сузились в булавочные головки, плавая в этом море неестественного цвета. В них не было Ши. Не было стеснительности, робости, любопытства. Была только бездонная пропасть чужого кошмара. И потом Крик. Он разорвал тишину не как звук, а как физическое явление. Как ударная волна, сбивающая с ног, разрывающая барабанные перепонки, впивающаяся когтями прямо в мозг. "Н-НЕТ!" – голос был не ее. Он был сдавленным, хриплым, полным нечеловеческой агонии. "Я НЕ ЗЕРО! Я НЕ... Я НЕ... К-КТО Я?!" Она вскочила. Резко, с силой, которую невозможно было ожидать от ее хрупкого тела. Стол с чашками задрожал. Ее руки впились в виски, пальцы вцепились в черные волосы, рвали их. "Я НЕ ЮФИМИЯ!" – выкрикнула она, и в этом имени, произнесенном с такой болью и отрицанием, Лелуш и Сузаку ощутили нож вины. Сузаку, стоявший у окна, побледнел как смерть, его рука инстинктивно сжалась в кулак. Лелуш замер, чашка с чаем выскользнула из его пальцев, разбилась о пол с хрустальным звоном, который никто не услышал. Юфимия. Сестра. Белое платье. Алая роза... "Я НЕ ЗНАЮ ИХ! Я НЕ УБИВАЛА! Я НЕ СТРЕЛЯЛА! УБ-БИТЬ ВСЕХ ЯПОНЦЕВ! НЕТ!" – она металась по комнате, как загнанный зверь, натыкаясь на мебель, не видя ничего вокруг. Ее движения были резкими, отрывистыми, лишенными координации. "ЭТО НЕ Я! Я НЕ ЗЕРО! Я НЕ ЮФИМИЯ!" – она повторяла это как заклинание, как отчаянную попытку отгородиться от того, что нахлынуло изнутри. C.C. вжалась в свой угол, прижав кролика к груди так сильно, что казалось, он вот-вот лопнет. Ее золотые глаза были огромны, полны животного страха, но не за себя. За Ши. За этот взрыв безумия. Она издала тихий, жалобный звук, похожий на стон раненого животного. "СЕСТРА! НЕТ!" – новый визг, пронзительный, раздирающий душу. Лелуш вздрогнул. Корнелия. Это был голос отчаяния, который мог принадлежать только Корнелии, видящей падение Юфи. "ГИЛФОРД! НАЙТИ ЗЕРО!" – команда, выкрикнутая с ледяной яростью и безнадежностью. Голос снова сменился, стал жестче, старше, полным командной интонации. "ЭТО ПРИ-И-И... Я... Я..." – он сломался, захлебнулся. "АТАКА! ТОКИО-3 ШТУРМУЮТ ЧЕРНЫЕ РЫЦАРИ! ГДЕ ПОМОЩЬ?!" Токио-3? Черные Рыцари? Штурм? Мысли Лелуша метались, пытаясь ухватиться за смысл. Его собственное создание – Черные Рыцари – атакующие... Токио? Не Японию? Токио-3? Звучало чужеродно, неправильно. Но крик продолжался: "ГИЛФОРД, ОТВЕТЬ! ЗЕРО! МЫ ПОГИБАЕМ! ПОТЕРИ КОЛОССАЛЬНЫЕ! ГДЕ ТЫ, КОГДА ТЫ НАМ ТАК НУЖЕН?!" – это был уже не один голос. Это был хор. Хор отчаявшихся солдат, командиров, сливающихся в один вопль предательства и гибели. Голос Корнелии, требовательный и яростный, переплетался с этим хором, создавая жуткую симфонию краха. Гилфорд. Корнелия. Черные Рыцари. Зеро. Потери. Обрывки. Ужасающие обрывки. Черное Восстание. Но не то, что он знал. Не то, что планировал. Другое. Искаженное. И оно должно было случиться через год! Как она могла это видеть? Чувствовать? Кричать от имени Корнелии и гибнущих солдат?! И тогда начались конвульсии. Не просто дрожь. А судороги, выворачивающие тело неестественным, жутким образом. Ши содрогнулась всем телом, как от удара током, и рухнула на пол. Ее спина выгнулась дугой, голова запрокинулась так, что шея казалась неестественно тонкой и хрупкой. Пятки били по полу в бешеном, неконтролируемом ритме. Руки выбросило в стороны, пальцы скрючились в когти, рвавшие воздух и ковер. Ее тело било об пол с такой силой, что казалось, кости вот-вот разлетятся. Из горла вырывались хриплые, булькающие звуки, уже не слова, а предсмертные хрипы. Слюна стекала по подбородку, смешиваясь со слезами. Глаза закатились, оставив видны только белки, прорезанные тонкими нитями аквамариновых радужек. "ШИ!" – Лелуш рванулся вперед, забыв о разбитой чашке, о чае на полу. Его аналитический ум отключился, остался только инстинкт – остановить это, спасти. Он бросился на колени рядом, пытаясь удержать ее бьющееся тело. Оно вырывалось с нечеловеческой силой. "Держи ее! Сузаку, помоги!" Сузаку, очнувшись от оцепенения, рванулся с места. Его лицо было искажено не только ужасом, но и глубочайшей виной. Крик "Я не Зеро!" прожгло его насквозь. Он знал, что Лелуш был Зеро в той резне. Он стрелял. И теперь этот кошмар жил в этой хрупкой девушке, терзая ее изнутри. Он схватил ее плечи, пытаясь прижать к полу, но ее тело выгибалось, как стальная пружина. "Что с ней?! Лелуш, что происходит?!" – крикнул Сузаку, его голос сорвался на визг. Он видел приступы, но не такое. Это было похоже на одержимость. На агонию. Лелуш, изо всех сил удерживая ее ноги, которые били как молоты, смотрел на искаженное судорогами лицо Ши. В белых глазах, в хрипах, в этом жутком хоре голосов... он понял. Это не просто воспоминания. Это прорыв. Прорыв не одной личности, а множества: Юфимия – жертва. Зеро (Лелуш) – убийца. Корнелия – мстительница и командир. Черные Рыцари – преданные и гибнущие солдаты. Все ключевые фигуры трагедии Сайтамы и Черного Восстания слились в ее сознании в один оглушительный, разрушительный вихрь. И этот вихрь рвал ее на части. "Она... она видит все!" – выдохнул Лелуш, его голос был хриплым от усилия и осознания. "Сайтаму! Восстание! Она... она... они! Все сразу! Юфи, Зеро, Корнелия, солдаты... Боже, она чувствует их смерть, их боль, их вину!" "ГДЕ ТЫ, ЗЕРО?!" – новый вопль вырвался из перекошенного рта Ши, уже не женский, а срывающийся на мужской, полный ярости и отчаяния – голос командира Черных Рыцарей? Тамаки? Оги? Тодо? "ПРЕДАТЕЛЬ! МЫ ВЕРИЛИ!" И в этот момент, в пылу судорог, ее закатившиеся глаза сфокусировались. Ненадолго. Ужасающе ясно. И они уставились прямо на Лелуша. На того, кто стоял на коленях рядом, держа ее плечи. На того, кто был Зеро в той реальности. "ТЫ!" – хрип вырвался из ее горла, больше похожий на рык раненого зверя. В этом взгляде, мелькнувшем на долю секунды в безумии конвульсий, было все: обвинение, ненависть, предательство, боль. Это был взгляд Корнелии к убийце сестры. Взгляд Черных Рыцарей к бросившему их командиру. Взгляд Юфимии в последний миг. Лелуш отпрянул, как от удара. Его руки разжались. Он отшатнулся, ударившись спиной о стену. Его лицо стало пепельно-серым. Он не мог выдержать этого взгляда. Взгляда на самого себя со стороны своих жертв. "Нет... Я... Я не хотел... Я не..." – бормотал он бессвязно, сжимая голову руками, будто пытаясь вырвать из нее воспоминания. Ши снова забилась с удвоенной силой, ее крики слились в нечленораздельный, душераздирающий вой. C.C. в углу зарыдала – тихо, безнадежно, прижимая кролика к лицу, как будто он мог защитить ее от этого ужаса. Лелуш, опомнившись, из последних сил удерживая ее ноги, чувствовал, как по его лицу текут горячие слезы – слезы бессилия, ужаса и яростной жалости. Он видел, как аквамариновый свет в ее глазах, видимый даже сквозь закатившиеся белки, пульсирует, становясь ярче, ядовитее. Он напоминал тот самый свет Существа, что убил его на площади. Связь была очевидна, чудовищна. "СТОП! ПРЕКРАТИ! ОНА УМРЕТ!" – закричал Лелуш, не зная, к кому обращается – к невидимому Существу, к судьбе, к самой Ши. Он прижал ее ноги к полу всем весом, чувствуя, как каждое судорожное биение отдается болью в его собственных костях. "Ши! Держись! Вернись ко мне!" Но ее тело выгнулось в последней, невероятно сильной судороге. Голова с грохотом ударилась об пол. И... все прекратилось. Тишина. Глубокая, оглушительная, тяжелее любого крика. Тело Ши обмякло, став безжизненным и тяжелым в руках Лелуша. Дыхание стало поверхностным, едва заметным. Веки сомкнулись. На бледном, искаженном остатками агонии лице, застыли слезы, смешанные со слюной. Она лежала, как разбитая кукла, выброшенная после жестокой игры. Лелуш медленно отпустил ее ноги. Его руки дрожали. Он опустился на пол рядом, спиной к кровати, не в силах оторвать взгляд от ее неподвижного лица. По щеке стекала капля крови – он не заметил, как порезался о осколок разбитой чашки. Сузаку сполз по стене на пол, его лицо было спрятано в коленях, плечи судорожно вздрагивали – он плакал, тихо и безнадежно, раздавленный виной и ужасом. C.C. в углу затихла, но ее огромные золотые глаза, полные слез и первобытного страха, были прикованы к Ши. Лунный свет, пробивавшийся сквозь штору, серебрил беспорядок в комнате – разлитый чай, осколки фарфора, сброшенные подушки. И лежащую в центре этого хаоса Ши Хансе – хрупкую, разбитую, хранящую в своем молчании теперь жуткую тайну множества душ и кошмаров из прошлого и, возможно, будущего. Лелуш поднял дрожащую руку, осторожно смахнул прядь черных волос со лба Ши. Кожа под пальцами была холодной и липкой. "Что ты такое?" – прошептал он, и его голос звучал чужим, сломленным в этой гробовой тишине. Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Ответа, который, быть может, знало только то Существо с аквамариновыми глазами. Или сама Бездна, откуда оно пришло. Комната Лелуша больше не была убежищем. Она стала полем боя, где только что потерпели поражение все. И самым страшным трофеем побежденных было молчание и тайна, лежащая теперь бездыханным телом на полу. Тишина после ее пробуждения была гулкой, как пустота после взрыва. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из темноты бледное, искаженное страданием лицо Ши Хансе. Ее аквамариновые глаза, обычно стеснительно опущенные или наполненные тихим благоговением к звездам, теперь метались по потолку, не находя фокуса, отражая лишь хаос внутреннего ада (Сузаку ушёл в свою комнату). Она втянула воздух со свистом, как человек, выброшенный на берег после кораблекрушения. "Ши?" – голос Лелуша прозвучал хрипло, натянуто, как струна, готовая лопнуть. Он не смел прикоснуться, боясь обжечься или спровоцировать новый виток ужаса. Она медленно повернула голову. Взгляд скользнул по его лицу, но не узнал, не сфокусировался. Казалось, она видела сквозь него, в какую-то бездну позади. Губы дрогнули, беззвучно шевелясь. "Я… стрелял…" – выдохнула она наконец, голос был чужим, низким, лишенным привычной дрожи стеснения. Голосом мужчины. Голосом, пропитанным ужасом и непреложной решимостью одновременно. Голосом Зеро. Голосом Лелуша в тот роковой миг. "В белое… такое чистое… невинное… Пистолет дрожал… но рука… рука была как камень. Приказ. Должен был. Искупить." Лелуш почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он узнал эту интонацию. Узнал этот сокрушительный груз вины и фанатичной убежденности. Она не просто рассказывала. Она была там. В шкуре убийцы. В его шкуре. Ши содрогнулась всем телом, как от удара током. Ее глаза дико расширились, аквамарин в них вспыхнул нестерпимо ярко – уже не цветом спокойного моря, а ядовитым сиянием реакторного сердца. Она вжалась в подушку. "Нет! Нет-нет-нет!" – ее собственный голос, тонкий, пронзительный от ужаса, вырвался наружу, заглушая эхо мужского тембра. Руки вцепились в простыни. "Я… я чувствую! Пуля… горячая… здесь…" Она судорожно схватилась за грудь, чуть левее центра. "Разрыв… внутри… все… все рушится… Кровь… теплая… липкая… на белом…" Ее голос превратился в стон, в хриплый шепот умирающей. "Почему?.. Он смотрит… преданно… но стреляет… Почему я?.. За что?.." Юфимия. Она чувствовала выстрел Лелуша как свой собственный. Чувствовала жизнь, утекающую сквозь пальцы Юфи. Чувствовала ее недоумение, ее преданность, превращающуюся в ледяное непонимание. Лелуш не выдержал. Он рванулся вперед, схватил ее дрожащие руки, пытаясь оторвать от воображаемой раны. "Ши! Дыши! Это не с тобой! Это… это видение! Прошлое, которое…" Он запнулся. Которое еще не случилось? Которое может не случиться? Слова застряли в горле комом лжи. Ее взгляд, мутный от боли и слез, наконец упал на него. Но не видел Лелуша. Видел его – человека в белой маске, стоящего над ней с дымящимся пистолетом. "Ты…" – прошептала она, и в этом слове был ужас, упрек, и капля последней, угасающей надежды. "Зачем?.. Я… я хотела только мира…" Голос Юфимии, чистый, растерянный, прозвучал из ее уст, заставив Лелуша внутренне содрогнуться. Это было не подражание. Это было воплощение. Потом образы смешались, переплелись в безумном вихре. Ши зажмурилась, застонав, корчась на кровати. "Сталь… грохот…" – ее голос снова стал низким, жестким. Голосом командира, теряющего контроль. "Глаза! Сотни глаз! На меня! Они ждут приказа! Ждут крови! Мои Черные Рыцари… но они стреляют… друг в друга?.. Нет! Стоп! Я не…" Голос сорвался на крик – крик Зеро, тонущий в грохоте битвы. Крик Лелуша, осознающего, что его Гиасс обратился против его же мечты. "Сестра!.." – внезапный вопль, полный животного ужаса и ярости, вырвался из ее горла. Голос Корнелии. "Где она?! Боже, кровь! Ее кровь! Убийцы! Тварь! Зеро! Я сожгу тебя дотла!" Ши вскочила на кровати, глаза дико метались, будто ища врага в тенях комнаты. Она рванулась вперед, Лелуш едва удержал ее. "Преданные глаза…" – шепот сменил ярость. Голос снова изменился, стал глубже, старше, исполненным боли и обреченной верности. Гилфорд. "Ваше высочество… простите… не успел..." Ши схватилась за голову, будто от невыносимой боли. "Она уходит… такая светлая… а я…" И сквозь весь этот кошмарный калейдоскоп чужих голосов, чужих агоний, пробивался ее собственный, тонкий, разбитый шепот: "Кто я?.. Я – он? Я – она? Я – та, в кого стреляют? Я – та, кто кричит? Я – тот, кто предан?.. Меня рвут! Меня разрывают на куски! Они все во мне! Их боль… их страх… их смерть! Они лезут в меня! Хотят занять мое место! Я не хочу умирать! Я не хочу убивать! Я не хочу быть ими! Я хочу…" Она замолчала, задыхаясь. Слезы текли по ее щекам ручьями, смешиваясь с потом. Тело била крупная дрожь. Она уставилась на Лелуша, и в ее аквамариновых глазах, наконец, был только она. Забитая, загнанная в угол, не понимающая ничего девочка, перед лицом непостижимого ужаса. "Я… я просто хочу быть…" – выдохнула она, и это было похоже на последний вздох. "Быть… Ши. Только Ши. Рядом… с тобой…" Ее взгляд скользнул на спящую C.C., прижимающую кролика. "…с ней…" Потом, куда-то в пустоту, за стены комнаты, туда, где, казалось, она чувствовала присутствие еще одного страдальца: "…с ним… с С-Сузак-ку, вроде?…" Голос ее был тихим, но в нем звучала невероятная, щемящая тоска по простоте существования. По праву быть собой, а не сосудом для чужих кошмаров и чужих смертей. "Не хочу чужих масок… чужих выстрелов… чужих ран… Хочу просто… дышать… чувствовать… быть здесь. С вами. Без… без этой боли внутри. Без этих… призраков." Последнее слово она произнесла с такой ненавистью и страхом, что Лелуш содрогнулся. Она упала назад на подушку, обессиленная, закрыв глаза. Слезы продолжали течь из-под сомкнутых век. Она была похожа на сломанную куклу, брошенную после жестокой игры. Лелуш сидел, окаменевший. Его разум, всегда острый, всегда ищущий стратегии и объяснения, был парализован. Он слышал не рассказ. Он был свидетелем распада. Распада личности под натиском воспоминаний, которые не были ее собственными, но ощущались как самые реальные и мучительные. Она была живым узлом, сплетенным из трагедий его прошлого (будущего?), центром, куда стекалась боль всех участников той кровавой драмы на стадионе Сайтамы. Зеро, Юфимии, Корнелии, Гилфорда, даже, возможно, тех самых "Рыцарей" и зрителей. Все они кричали внутри нее, разрывая ее хрупкое "я" на части. Он осторожно, как сапер мину, протянул руку и коснулся ее плеча. Она не отдернулась, лишь слабо вздрогнула. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым. "Ши…" – начал он, не зная, что сказать. Обещать, что видения уйдут? Он не мог этого гарантировать. Утешать, что это лишь сон? Это была ложь, слишком явная после ее воплей. "Ты… ты здесь. С нами. Это… твоя комната. Твоя жизнь." Она открыла глаза. В них не было понимания. Только глубокая, бездонная усталость и вопрос: "Надолго ли? Пока… пока они не придут снова? Пока я не стану… кем-то другим?" Лелуш не нашел ответа. Он просто сидел рядом, держа ее холодную руку в своей, слушая ее неровное дыхание и тихое сопение C.C. в углу. Хрупкий мир его комнаты, его островок покоя, был разрушен. На его руинах лежала девушка, несущая в себе вихрь чужой трагедии, и он не знал, как ей помочь. Он мог только быть рядом. Быть якорем в ее безумном шторме. Быть тем, к кому она могла прижаться, когда призраки прошлого (будущего?) становились невыносимы. Рассвет застал их в той же позе. Ши дремала, но каждый ее сон был коротким и тревожным, прерываемым вздрагиваниями и тихими стонами. Лелуш не спал. Его фиолетовые глаза, запавшие от усталости, были прикованы к ее бледному лицу. Вопросы висели в воздухе, тяжелые и неразрешимые. Как? Почему? Что она такое? И самый страшный вопрос: Если она видит то, что еще не случилось… значит ли это, что это неизбежно? Или ее видения – предупреждение? Возможность все изменить? Но как изменить то, что уже живет внутри нее как мучительная реальность? Как спасти Юфимию, если Ши уже чувствовала пулю в своей груди? Как остановить себя, если она уже была им, держа в руках орудие убийства? Когда первые лучи солнца окрасили комнату в бледно-розовые тона, C.C. проснулась. Она села на своей кровати, кролик валился с ее колен. Ее золотые глаза, обычно пустые или полные животного страха, смотрели на Ши. Не с испугом. С интересом. С каким-то глубинным, неосознанным узнаванием страдания. Она слезла с кровати, подошла босиком к постели Лелуша. Не к нему. К Ши. Она остановилась рядом, уставившись на спящую (дремлющую) девушку. Потом осторожно, очень медленно, протянула руку. Не чтобы коснуться. Чтобы… поймать что-то невидимое в воздухе над Ши. Она водила пальцами, как будто ощупывая невидимые нити, дрожащие от напряжения, или ловя невидимых бабочек паники, порхающих над изголовьем. На ее лице было сосредоточенное, почти детское выражение. Она что-то чувствовала. То, что не видел и не понимал Лелуш. Ши открыла глаза. Увидела C.C., склонившуюся над ней с ее странным жестом. В аквамариновых глазах не было страха. Было удивление. И… капля того самого благоговения, которое Лелуш видел у нее на крыше, но обращенное теперь не к звездам, а к этой зеленоволосой загадке. C.C. опустила руку. Она посмотрела прямо в глаза Ши. И вдруг… улыбнулась. Не той циничной, знающей улыбкой прежней бессмертной. А простой, детской, немного неловкой улыбкой. Как будто делилась секретом. Как будто говорила: Я вижу твоих призраков. Они страшные. Но они… просто призраки. Она протянула Ши своего розового кролика. Непроизвольный жест утешения? Или передача талисмана? Ши медленно, неуверенно протянула руку и взяла игрушку. Прижала к груди, туда, где во сне она чувствовала пулю. Она посмотрела на C.C., потом на Лелуша. В ее глазах, помимо усталости и боли, появилось что-то новое. Непонимающее, но… принятое. Признание, что здесь, в этой комнате, с этими людьми (и сломанной богиней, и беспросветным дураком), есть что-то, что может быть убежищем. Даже от призраков. Лелуш почувствовал ком в горле. Этот немой обмен между двумя сломанными душами, этот жест C.C. – это было важнее любых слов. Это был намек на связь. На возможность не одиночества перед лицом непостижимого кошмара. "Просто… будь, Ши," – прошептал он, наконец находя слова. Не обещания. Не объяснения. Просто признание ее права на существование. "Здесь. Сейчас. С нами. Мы…" Он посмотрел на C.C., которая теперь увлеченно рассматривала узор на одеяле, словно забыв о минувшем моменте. "…мы здесь. И мы видим тебя. Только тебя." Она не ответила. Просто крепче прижала кролика, закрыла глаза. Но уголки ее губ дрогнули в слабой, едва заметной попытке улыбнуться. Это была не радость. Это была благодарность. За право дышать. За право чувствовать свою боль, а не чужую. За право просто быть в этом хрупком, наполненном тенями прошлого и будущего, но все же реальном моменте.