Солнца ласковая рука (оказалась висящим над головой топором)

Will you scorn me?

Will you break me?

Are you able to forsake me?

Will you scorn me?

Will you hate me?

Won’t you finally concentrate my pain?

Oomph! — «Scorn»

Ten piedad

Свобода? Свобода. Свобода! Ну, в некотором роде. Зику было тринадцать, и ему всё ещё непривычно называть Тома отцом, несмотря на то, что он уже четыре года как женился на маме и стал его полноправным опекуном. Почему-то казалось, что тогда Том станет как Гриша. Впрочем, сейчас Зик думал не о том: сейчас его оставили практически одного дома, потому что у мамы что-то серьёзное. Это Зик понял, когда в разговоре родителей мелькнуло слово «онкология», а Том затем вышел на свежий воздух, присел прямо на траву, посмотрел на упаковку сигарет и вернул её обратно в карман рубашки. Зик тогда присел рядом и спросил: «Что будет с мамой?» — Дину он всё-таки любил побольше, чем родного отца, хотя оба родителя явно прятали какие-то свои секреты. Ему Том ответил, что у мамы очень плохая болезнь и, чтобы лечить её, надо уехать в столицу — объяснял он, словно ребёнку какому-то. Нет, Зик, конечно, по закону считался ребёнком, но ему ведь тринадцать, значит, он уже должен быть более умным и собранным. Так мама говорила. Затем Том обзвонил ближайших соседей, чтобы сына проведывали, и помог маме собраться в дорогу. Зик запоздало подумал, что у столицы с их местностью есть какое-то сходство. Деревней здешние дома назвать сложновато, но проблем у их жителей стало много, когда они стали отделены стеной от города Парадиза, после войны. Почему-то сегодня дома сидеть совсем не хотелось. Может, от того, что скоро кто-то из знакомых нагрянет, а делать будто бы нечего. Ну в самом деле, что ему тут мяч об стену бросать? Это скучно. А другие взрослые если и придут сегодня, то, наверное, без детей. К тому же, прийти смогут только Брауны или Грайсы, ведь Пик болеет, а Гальярды у родни во Франции, в город-форт Либерио практически на границе с Испанией. Зик это запомнил, потому что очень хотелось ему в Испании побывать — там солнечно, тепло и интересно! Впрочем, сейчас ему точно не до этого. Зик побросал бейсбольный мяч об стену ещё какое-то время, сунул его в карман и поехал в город на велосипеде. Что-то где-то било набатом, наверное, солнца ласковая рука в ежовой рукавице по голове. У него есть немного денег наличными, чтобы посидеть в кафе «стена Мария», от того же владельца баров «стена Роза» и ресторанов «стена Сина», который, кажется, приходился маме родственником. Происшествие сколько-то лет назад, землетрясение, разрушило местную «Марию» целиком — небольшой интересный факт, который Зик попросту смог вспомнить на ходу. В углу, где он обычно садился, занято. Там двое городских детей и, видимо, их взрослый, мрачного вида дядька, на самом деле в их школе уборщик, вроде как Леви. Зика невзлюбил давно и навсегда, потому что… А тут и причин не надо, так всегда будто бы было. Мальчик всё равно сел рядом, предварительно взяв два пирожка с маком и гранатовый сок. Детей он знает, это Эрен и Микаса, и они, похоже, считают его своим другом. Не то чтобы Зик часто общался с первоклашками, просто его однажды эта девочка попросила помочь с найденным ей котёнком, и оказалась ученицей в той же школе, что и он сам. Зик вышел и покатил дальше по дороге, ощущая хруст песка на зубах. Нет, это просто мак. Он хотел бы остановиться у дерева и передохнуть, потому что сердце бьётся, как у солдата, целующего икону на груди перед тем, как отправиться на верную смерть. Зику недавно исполнилось тринадцать лет, и он не хочет умирать. Он хочет на речку возле города, что с песчаным пляжиком и мягкой травкой, и воробушки чирикают рядом какие-то, покушать просят. Перед ним разверзлось кровавое поле коварных маков, поэтому он съехал на другую тропку. Почему-то, катясь по жёлтым звёздочкам горицветов, легче не стало. И ещё он заплутал. К вечеру только смог добраться. К вечеру людей тут почему-то немного. Только женщина одна сидела и не двигалась, рядом Эрен с Микасой. Играют у воды. Зик бросает велосипед и садится рядом. Меланхолия заходящего солнца позади него. Ещё Зик вспомнил, как они разговорились в их первую встречу. Зик упомянул Тома, и пришлось объясняться, почему не зовёт его отцом. Тогда и оказалось, что Эрен — его брат, но не Микаса, потому что она только приёмная дочь Гриши. Затем Эрен пустился в детали и в конце сделал вывод: за Микасу он в ответе. Зик в тот день пожал плечами, а сейчас он смотрит на недвижимую фигуру по колено в воде. Сердце, помилуй. Теперь солнце садится со стороны воды, другой берег отдаляется и исчезает из виду, и рядом с Зиком садится поморник. Других людей нет совсем. Только брат всё ещё стоит к нему спиной, уже на причале. Смотрит, наверное, как волк на лес родной. — Так и будешь здесь сидеть? — спрашивает Эрен. Голос его звучит совсем не так, как четыре года назад. Почему-то… удивительно, когда это касается родного брата. Зик поднимается и подходит ближе. — Что… это… было? — слова даются с трудом, словно ему пришлось сорок лет бродить по пустыне. Возможно, это не так далеко от правды, и он тысячу раз видел этот день, а затем тот стирался из его памяти. Эрен поворачивается, и кажется, будто пара мгновений прошла за несколько миллиардов. У Эрена уже один глаз, одна нога и два костыля, которые падают на дерево причала, когда Эрен тянется к нему. Зик пойман врасплох жгучей молнией объятий, и ему кажется, если бы Эрен захотел, то вызвал бы Гул Земли сейчас же. — Забудь, — на ухо Дьявол шепчет приказ, и Зик повинуется. Эрен стоит к нему спиной, смотря за горизонт событий.

Caer

«Надо же, Эрен! Ты даже мне не говорил, что хочешь вступить в Разведку.» — Зик наконец-то догнал брата и сводную сестру. Мама — а Карлу на удивление просто оказалось называть мамой — попросила поговорить с Эреном. Прошло чуть более десяти лет с тех пор, как участие родителей в заговоре против Марле раскрыли. Отец старался, как мог, чтобы Зик не был в этом замешан, но больше у него не было выбора. А ещё Зик знал, что совсем скоро отец погибнет, вероятно, передав свою силу Эрену. А Зику — хребет Звероподобного: это Филин передал, наказав охранять до наступления срока. «Спящий титан». Все трое — Эрен, Микаса и их друг Армин — оказались на набережной, говорили о чём-то. Зик присел рядом с троицей, а Эрен только отвернулся и пробормотал: «Если ты от мамы, то я тебя слушать не буду.» Зик его отговаривать и не собирался. Он сам не так уж и давно перестал быть кадетом, три года служит в Гарнизоне Сигансины. Зик видел, как отбирают в Разведку. Если человек решил, что пойдёт именно туда — так и будет. Ему же Разведка была не так уж и важна, ему необходимо было и достаточно денег в семью приносить, и рядом с ними быть. При надобности. Потому что Зик знал, как это может обернуться. Сначала всё спокойно, а затем рваный хаос. Все четверо сидели молча, и Зик подумал: наверное, не так уж и плохо жить на острове. Сейчас. Ну и если не считать тонкостей того, как Микаса попала в семью Йегеров. Колокольный звон возвестил о возвращении Разведки. Ещё несколько спокойных минут и… Тишина. Птицы. Вспышка. Падение. …И старшему Йегеру приходится хватать брата и сестру и бежать к дому. Не без помощи Ханнеса получилось спасти маму, всё-таки, двое взрослых людей лучше одного. Знакомое лицо, но Зик не отвлекается. О своей маме сейчас не стоит думать. Её нельзя было спасти. Слёзы всё равно наворачивались на глаза, когда он нёс Карлу, а рядом спешил Ханнес с детьми. Зика пропустили на спасательную лодку вместе с остальными — видели, его близким помощь нужна. Микаса сидела молча, чуть схватившись за голову. Даже отец удивлялся сильным мигреням у девочки. Эрен говорил с мамой, а Зику почему-то казалось, что ей недолго осталось. Потому и прошептал растерянно, что благодарен Карле за то, что стала ему второй матерью. Зик даже не заметил хода времени. Он недвижно сидел на месте, охраняя сон Эрена, Микасы и Армина. Послышались шаги. Отец. Зик поднял голову. Взгляд растерянный. Отец всё сразу понял: сам всё увидел. Сейчас Зик готов сделать всё, лишь бы защитить ту семью, что у него осталась. Раньше он будто бы не думал об этом, теперь же ресурсы мозга уходили на продумывание того будущего, в котором живы хотя бы Эрен и Микаса. Но бессмысленный взгляд уцепился за превращение Эрена, пока сам он пробудил Звероподобного ото сна. Их приметил Шадис, да так и вернул обратно заплутавших в ночи детей. Эрен всё ещё твёрдо намерен поступить в Разведку, а Зик рылся в воспоминаниях о Марле, попутно борясь с воздействием остатков силы островного короля и рубя титанов вне стен уже как член корпуса Разведки. Спираль его падения закручивается, когда почти выпустился сто четвёртый кадетский корпус, и вновь объявился марлейский воин. В тот день Зик отпросился у начальства, объяснив ситуацию, проводил день с младшими товарищами. Стрельнуло, и Эрен начал падать, а Зик тут же за ним, хватая за руку. Над головой — застывшие созвездия старого мира. Перед глазами одни пески. Молния прожигает ему руку, и оказывается, что он замахивается ею, чтобы бросить бейсбольный мяч об стену (сейчас с удовольствием расшибся б об неё сам). Эрен стоит рядом, задумавшись о чём-то. Зик не сразу понимает, что есть вымысел, а что — правда. Да и разве было хоть одно зерно правды в мире, удобренном прахом сгоревших рукописей? — Эрен… Мы же братья, верно? — Зик чувствует, будто бы спрашивает очевидную истину с двойным дном. Столько возможных ответов, начиная от фактического, проходя через чувственный, и заканчивая теоретическим. По крови, по отцу — да. Эрену наплевать, но об этом Зик узнает только под тем же чёрным углём созвездий Путей. Могли бы стать ими по-настоящему, пройдя через огонь Парадиза. Ведь всё же правду говорят, что путь к Раю пролегает в Чистилище. Но об этом Зику пока что знать не надо, а потому Дьявол снова шепчет: — Забудь. Зик и Эрен стоят у стены госпиталя, и Зик бросает Эрену бейсбольный мяч.

Día de luto

Зик и сам удивился, когда ему удалось уговорить Магата не передавать силу пленного Эрена кому-либо из кандидатов. Когда он услышал, кого захватили Райнер с Бертольдом, чуть ли не сразу ринулся проверять: у него есть брат. И, как видно, отец и его воспитывал с таким же рвением, если из-за решётки на него смотрел озлобленный зверёныш со сверкающими зелёным огнём глазами. Впрочем, сейчас всё уже позади, вылазку за Энни будут проводить Пик и Порко, когда второй освоится со способностями Зубастого. Спасать девчонку из прошлого, прибывшую с Эреном, смысла не было. «Эрен,» — он начал спокойно, присев на стоящий рядом стул. Имя опробовал на языке ещё один раз, — «Эрен, ты ведь хочешь выжить? Тогда послушай меня, пожалуйста.» В ответ — хмурый дикий взгляд. Точно, волчонок. — «Какая тебе разница, выживу я или нет? Вы все уж точно помогать мне не будете,» — и голос у него тоже едва окрепший, а уже сочился ядом. «Эрен, я твой брат.» В воздухе будто бы похолодало. Зик настолько же спокойно продолжил свою речь, объясняя Эрену, что ему надо будет делать, а чего лучше избегать. В его голосе сквозила настоящая, ничем не прикрытая забота. Эрен, как видно по злым глазам, не оценил. Впрочем, завтрашний день покажет, усвоил ли он урок или же нет. Зик мог только надеяться, что ответ положительный. Так и произошло, правда, всё равно прямой контакт с Эреном ему не разрешён первые три месяца. Если не повезёт, и Эрен будет что-то вытворять — полгода, а то и год. Либо даже никогда, если сверху сочтут, что проще будет скормить его другому, преданному их державе Марле элдийцу. Впрочем, Эрен, как видно, что-то понял-таки, и теперь характер показывает нечасто. Иногда брата забрасывали повоевать по каким-то мелочам. Проверяли. Он брыкался, конечно, но задания исполнял. Так что Зик мог быть более-менее спокоен. Эрен не в беде, взаправду умел за себя постоять, несмотря на то, что на острове наверняка не тренировался так же, как тренировали воинов здесь. Зик даже сам имел возможность лицезреть, как Эрен управлялся со своим титаном. Неплохо. Единственное, с другими воинами он не срабатывался совершенно, но оно и понятно. Вот поэтому Зик спокоен, говоря с Эреном снова. Уже более сдержанно, скорее как командир. Потому что они шли домой, где Зик заварит чаю и приготовит чего-нибудь съестного да приличного. На пороге невзначай коснулся плеча Эрена, где красовалась красная повязка — руку пронзает током, и поток жутких звёзд возвращает его к моменту, как он ловит голову Эрена, крича не то от боли, не то от безысходности. Этот день наверняка запомнится, как день скорби, ведь никогда ещё на этой Земле не происходило геноцида подобных масштабов. А Дьявол шепчет: — Вспомни.

Estrellas

На чужих крышах под чужим солнцем стоят двое, наблюдая за процессией под ними. Семана Cанта, красочное шествие без смысла для третьей стороны. У Зика в глазах пустота, безразличие — высшая степень смирения с судьбой. Он не хочет знать ни того, куда Эрен его затащил, ни причины. Ему достаточно. Всего. Для него сейчас просто-напросто открылась очередная грань вечности, в которую его затащил брат, которому он доверял, которого любил, пусть и по-своему, а тот оказался совершенно иным человеком, чем представленный Зиком образ. Это Эрена в их «семье» учили правильно любить. Эрен — благородный и гордый пелагорнис-гигант, что парил некогда над бескрайними водами морей. Потому он и добился своего. Такого в клетке не запереть. Это Зик — просто-напросто недобитый пересмешник. Насмехается горько и слабо, причём над собой же. Нежелательный продукт. Его только в коробку с дырками сунуть, и будет продолжать себе ломано петь, возможно, в мечтах становясь продуктом более значимым и грозным. От невесёлых мыслей почему-то сам же Эрен и отвлекает. — Мир, в котором никогда не было титанов… Интересный, верно ведь? Зик не отвечает. Ему попросту нечем отвечать уже. Только кивает, показывая какую-никакую вовлечённость в разговор. Эрен хмыкает, но состояние брата не комментирует. Он сам проходил через подобное, пусть и в куда худшем варианте. — И ведь люди здесь… Они всё равно сражаются друг против друга. За какие-то вымышленные ценности. За вариант толкования… Бога, — рукой проводит, охватывая процессию. Зик примерно понимает, к чему Эрен клонит. — Я лишь делал то, что считал нужным. Умереть — это хуже, чем попросту… не родиться, не находишь, Эрен? — на лицо натягивает привычную полуулыбку. Его мама учила улыбаться несмотря на боль и душевное беспокойство: так проще будет выживать, говорила она, потому что ближнему всё равно, а враг слезам лишь обрадуется. — Я просто хотел, чтобы мои друзья… Те, кто остались… Чтобы они были героями. Чтобы не боялись жить вне одного не такого уж и большого островка… — То есть, виноваты чувства? — Эрен отворачивается, и Зик продолжает, — ну уж не звёзды точно. Ничего ведь нас не направляет, кроме собственной руки. — Знаешь, ещё когда я был кадетом и не знал даже, что я титан, с нами произошла одна неприятная вещь. Уже когда Армин предоставил отчёт, у него с нашим инструктором был разговор. Интересный. Что было для нас проще — спасти нашу подругу самостоятельно, рискуя жизнями, или сообщить об этом в штаб? По какому пути пройти сложнее? Зик всё также невесело улыбается, думая о веретене деления судьбы. — А ты выбрал путь лёгкий? И я хотел по своей лёгкой дорожке пройти. И по Путям идти легко вечность… — опускается в полутона сумасшествия, размышляя об иных воспоминаниях, составленных под давным-давно умершими звёздами. — Я даже не знаю, почему мне хотелось поговорить с тобой, — брат пускает колкость, повернув голову обратно. — И говорил бы. И ещё говорил. И добавь ещё в конце, что я тот ещё урод, желавший лишить одну нацию этого вашего «свободного выбора», — апатия в момент сменяется раздражением. — «Плодитесь и размножайтесь», твердит высшая сила многих религий нашего с тобой мира, да и этого, вероятно, тоже. Ну и ну, высшее предназначение! Материальный зов плоти. Говори, сколько хочешь, что что-то во мне сломалось, но мне так противно думать об этой досадной ошибке. Для Зика это больная тема. Гнойная рана без опарышей. Опухоль в мозгу. Эхинококк в лёгком. Расхождение духа и тела, антиэйфоричное ощущение безысходности от того, на чём все вокруг просто помешаны. Для Эрена это ложь. — Ты ведь тоже неправ. — В Путях ты это мне столько раз наговорил, что я давно уже тебя услышал. Но я никогда не пойму тебя, Эрен, — Зик качает головой, отводя взгляд далеко-далеко. — Я никого никогда не пойму. У меня было двадцать девять лет и ещё вечность, чтобы смириться с тем, что я не самый приспособленный. Отвратительная отрицательная мутация прямиком из цирка уродов. Слова льются и льются потоком самоненависти, Зик чувствует, как у него спирает горло в попытке не залить лицо слезами. Надо же. После объятий отца и правда словно вечность не чувствовал слёз на глазах. — Зик. Я даже не просил понять меня. Я лишь хотел попытаться поговорить с тобой. Ещё раз. Спокойно. — Но ведь главное — ничего из этого не важно. Я не важен. Никто не захочет обо мне вспоминать. Никто никогда не поймёт. Потому что я и вправду ничтожный, — тут Зик прикрывает лицо рукой, не желая и дальше позориться. Думает, какая уже разница? Не то чтобы Эрену будет кому рассказать. Кажется, будто ладони в крови. Ну и ладно. — Зик. Как ты думаешь, что пролетает перед глазами у погибающего бога? Зик не отвечает несколько минут (по ощущениям; на самом же деле время — выдумка). — Вечность. Настоящая. — Возможно, — тут Эрен вздыхает, смотря куда-то вдаль, его голос на миг приобретает мечтательный оттенок, — хотелось бы мне проснуться, когда не знал ещё, откуда взялись титаны, и всё исправить… Они молча стоят ещё сколько-то времени. — Знаешь, почему я пришёл, Зик? — Снова проесть мне мозги. — Ты умираешь. Без контакта с телом голова долго не живёт. — Так дай мне уже умереть. Эрен поворачивает голову, и на лице его — ожоги от титанового жара. Смотрит настолько прямо в глаза, значит, в душу, что становится некомфортно. — Нет. Живи.

Sol

Вдох. Выдох. Ты словно заново являешься на свет. Глаза сухие, потому моргаешь. Солнце. Во рту тоже сухо. Ты всё помнишь. И даже это золотое солнце. Сейчас у тебя нет времени задуматься, что за странное милосердие проявил к тебе Эрен. Разум подсказывает, что нужно найти укрытие. Но, разумеется, ничего нет и не будет. Правда, странно будет умереть после того, как тебе буквально приказали жить, вырвали из столь желанных объятий смерти. Ты даже не знаешь, как ты ещё остался жив. Не иначе, и правда Эрен устроил. Всё же поднимаешься на локтях и осматриваешься. Местность незнакома. Наверное. Ты не знаешь, сколько пролежал на сухой земле под этим палящим солнцем. Ты даже не знаешь, где ты находишься. Больше похоже на попытку духа уцепиться за реальность в последние моменты жизни. Может, это действительно так. Какое же это странное милосердие. Какое же ты потерянное создание. Тебе везёт. У беженцев не спрашивали ни документов, ни прошлого. Потому-то ты и призрак. Снизу, исподлобья, наблюдаешь за перестраивающимся миром и иногда — за теми, кого приходилось знать. Разумеется, на глазах у них не появляешься, не нужно это. Леви уже снёс тебе голову раз, и наверняка научится передвигать предметы силой разума, чтобы сделать это снова из инвалидной коляски. В твоём прошлом будто прогрызены чёрные дыры. Самая большая должна быть в день твоего рождения или хотя бы в день, когда вы впервые повстречались с Эреном. Ах да, конечности теперь не отрастают. Поэтому и ходишь без мизинца на левой руке — необходимо было проверить. Какой же у тебя был удивлённый взгляд, направленный на незаживающую рану и вытекающую из неё кровь. Тогда-то тебе и подумалось, что сейчас ты — просто человек. И даже от привычки курить пришлось отказаться. Через пять лет ты напоминаешь обыкновенного человека. Вот только рожа у тебя перекошенная, а глаза затравлены бессмыслицей существования. Зато никому-никому не нужен, и хоть от этого радуешься. Ведь людям совершенно всё равно на одинокого рабочего, который спокойно себе поживает на окраине города. Тебе неизвестно, почему Эрен дал тебе этот непонятный второй шанс. Может, и правда для того чтобы прожить его без цели. Так же, как и у всей остальной жизни. Вот только почему? Затем уже замечаешь маленькую деталь: у обычных людей время словно бы течёт куда быстрее. Но от старости умирать тебе не страшно — жизнь воина была одной большой, отложенной на потом смертью. Думаешь ещё, что хоть сможешь наконец спросить Эрена, почему он приказал тебе жить. Ведь так странно, что вы с Эреном — семья, родственники, но соприкоснулись единожды и никогда в этом мире не имели шанса поладить. Ведь для тебя солнца ласковая рука оказалась висящим над головой топором.