Вокзал

Шум вокзала спутывал все мысли. Здесь, на удивление, было не так суетливо, как обычно. В Москве стояло солнце, заливая перрон своим теплом. Сегодня вокзал был местом встреч, а не разлук. Боков, кажется, один торопился среди размеренно гуляющей толпы. Он до сих пор не был уверен, стоило ли приходить сюда. В руке он сжимал письмо, пришедшее ему на почту двумя днями ранее. Там был номер рейса, время и дата, а ещё множество неозвученных слов, которые хотелось бы услышать в живую. Жене и самому было что сказать. Звонить в другую страну дорого, да и следователь почти не надеялся, что на том конце провода отзовутся. Знал он одно — по телефону отношения не выясняются. К тому же такие отношения. Карпов воспринимал всё, что связанно с шахматами очень болезненно и остро в последние дни перед турниром. Женя стал реже видеть его (да и наверняка не только Женя), а в последнюю их встречу вообще произошла ссора. Боков не винил молодого гроссмейстера — права не имел. Он попросту не знал, что между ними. То к нему лезли с объятиями и лаской, плакались в плечо из-за навалившихся проблем, то отталкивали, чтоб Женя не мешался перед турниром. И следователь всё понимал: министерство давило, болезнь отца, груз ответственности, но всё равно было очень неприятно. Женя привык быть рядом. Ему хотелось поддерживать Карпова, подставлять крепкое плечо, если оно будет нужно. Возможно Боков не прав, но по-другому ухаживать и заботиться он не умел. А когда его прогнали перед отлётом на Филиппины, он подумал, что это точка их странных отношений, полных недосказанностей. Он не держал обиды — на Толю и злиться-то невозможно было. Боков относился к шахматисту со всей нежностью и трепетом сердца, пусть до их встречи даже и не подозревал, что может так любить. Он тосковал. После смерти Марины весь мир словно окрасился в равнодушие и померк, выцвел в безжизненный серый цвет. Карпов пусть и не залечил этой раны, зато вернул кусочек тепла в жизнь Бокова. Медленными шажками они шли навстречу друг другу, словно боясь спугнуть молчаливый покой, наступающий между ними при каждой встрече. Спустя столько лет найти утешение Боков и не мечтал. А когда всё-таки нашел, то долго не верил, что солнце вновь может выглянуть из-за серых туч. Паровоз гудит, заставляя покинуть лабиринты своих мыслей и поднять глаза на вывеску с номерами рейсов. Внутри всё натянулось от напряжения. Женя словно забыл все слова, которые скопились у него на душе за время долгой разлуки. Боков пошел искать нужный вагон. Он чувствовал себя бродячим псом, готовым пристать к прохожему только потому, что тот однажды почесал за ухом. Кто-то скажет, что лучше оставить человека и уйти из его жизни после стольких ссор, причинивших боль. Но Женя так не считал. Толя был ему нужен, а он нужен был Толе. Это стало какой-то простой истиной, которую оба чувствовали на подсознательном уровне, пусть даже и не могли объяснить. Им хватало этого немого понимания. А обиды нужно уметь прощать. И они обязательно простят друг другу. Сейчас. Женя сует письмо в карман и крепче сжимает букет пионов, купленный для Толи. Он и приоделся поприличнее, постарался для Карпова. Сердце разгонялось все быстрее от ощущения скорой встречи. Он подходит ближе, боясь, что оклик по имени выйдет слишком громким или грубым. Счастье-то любит нежность и тишину. А окликивать и не нужно было. Их взгляды пересеклись, найдя родные глаза в сотни других таких же. И вот уже Женю заключают в крепкие объятия, заставляя внутри всё цвести от счастья. Боков впервые за долгое время улыбается мягко и солнечно, прижимая к себе Карпова. Объятия выходили нежными, словно Толя был чем-то хрупким и драгоценным. А для Бокова он таким и был. Женя готов был спрятать шахматиста от всего мира и этот же мир положить к его ногам. Хотелось защищать, залечивать его раны после изнурительной игры. Он наконец-то мог быть рядом с Толей, как и хотел. Слов не хватает, в один миг они все были стёрты из памяти. Женя гладил Толю по затылку, держа его в своих руках, словно ребёнка. Сердце рвалось из груди, а сам Боков не верил, что это всё происходит наяву. Он боялся потерять Карпова из-за этого треклятого турнира, из-за нервов шахматиста, из-за своей грубости, которую может и не всегда удавалось сдерживать. Сказать хотелось так много, но Женя не был бы собой, если бы не уместил все своё тепло, заботу и нежность в ёмкое: —Я скучал. И этого оказалось более чем достаточно.