Послушайте!

      Послушайте! Послушайте, извольте, помилуйте, разве это ль не счастье, быть триумфатором и прибить врага прикладом ружья? Я, послушайте же, абсолютно счастлив всей своей скудной сущностию — война окончена, Наполеон повержен, мы — победители и герои, Россия цветет…!       Но во мне до сих пор бурлит странная горечь, насмехающаяся надо мной скрежетом под рёбрами. Я абсолютно счастлив, я весел, но из памяти моей никогда не уйдут сотни трупов, лежащих друг над другом горою, из памяти моей никогда не уйдут те братские могилы и медленно помирающие с хвори солдаты, измученные до полного безразличия над своей судьбою. Взрывы, крики людей, пятна крови, стекающие хрупкими каплями по белым пряслам и лопаткам церквей, оскверненным трещинами: Коломна запекшимися кровью устами рассказывала мне, она видела, как в людей стреляли под стенами Успенского собора. Она сидела в темени разбитых комнат в уже грязном платке, с великой болью в глазах она вспоминала то, чего не стоило вспоминать, в синих глазах её стояли слёзы, не катящиеся по лицу и она с поднятою головою сидела, смотря куда-то в мои глаза пустым взглядом. В блакитных сумерках сверкало её лицо. «Меня распяли, как Христа. Конечно, я померла, но потом воскресла наново».       Идя по разбитым, соженным и утонувшим в этой дьявольской крови деревням, изнасилованным французами, я слышал протяжные завывания, пение — я чувствовал, что уже помираю, что мне мерещится, но я остался жив и я всё ещё стою перед вами всеми, я пишу это письмецо дрожащими руками; стало быть, не мёртв я, жив. Я сошёл с ума, но я жив. А это важнее.        Алексей Рюрикович смотрит на меня со странною, необъяснимою скорбью. Этой скорби я не понимаю, но мне тоже жаль его. Смоленск помнил: помнил, как в августовской ночи армия Наполеона ворвалась в горящий город, зарезала целые кварталы, считая, что дома поджигают местные, как закалывали штыками всех подряд и как матери варили еду с кожи ботинок, пока в подвалах разрушенных домов гнилью воняли обглоданные трупы. В его янтарных глазах, совсем уже неживых и молчащих, видна только бесконечная боль и вина, разрывающая что-то у меня в сердце, а натянутые на голову бинты снова уже обмокли кровью. Раны у него так и не проходят.       Николай Менескович сжимает кулаки при виде польских уланов до хруста костей. Вступая войском в Польшу и освобождая её от Франции, он с отвращением и презрением смотрел на ляшских солдат, но даже не кривил бровей — сила воли его слишком велика даже для такого. Он никому, даже Киеву, не говорит, что было в оккупацию, но на всей его туше и всём его лице отпечатками и следами остаются изуверские шрамы. Киев не мог покрасоваться таким же, но мог покрасоваться огромной болью во взгляде и неестественной самоотверженностью в бою. Он уже говорил без стыда.        — В меня вползли, как тараканы в щели; не в сам Киев, нет, но земля моя… о, земля моя! Чуешь, Петрограде? чуешь крови запах впервые? В Боярке — там, где діди дубы сажали, на те дубы людей вешали, как сливы. За три картошки, за горстку муки. Французы кричали: «Incendiarie!», а то были попросту голодные дети, — Киев смеялся, невесело и хрипло, как давно уже полоумный. — «Їхні тіла вітер гойдав, як намисто з плоти. В Василькове, в Василькове то речка кровью водилася, поляки с саблями — вони ж за Наполеона! — резали всех до единого. Старуху, що у порога пряла, закололи, хлопцу с дудкой отрезали голову и повесили голову эту на забор, чтоб все видели и каждый знал, что его ждет при малейшем непослушаньи, дитину с разрезанным горлом кинули в колодец. Французы убегали и сделали из людей мост чрез Днепр, а когда мост распался, сделали не мост, я плотину, где и трупы, и живые были. Я, Сашка, не пострадал, но теперь мои сёла — пепел, мои люди втоптаны в траву гарью.       В войне я поседел на половину головы — это могло бы приниматься позором в мои-то двадцать лет, но сейчас до такого никому нет дела и, смотря на других юношей, я замечаю — теперь уже они тоже старики под кроной молодости. Я — безумец, я убил стольких людей, я участвовал в стольких боях и был столь зол на весь мир, что меня боятся и сейчас. Наивного паренька с холёными руками в изглаженных шелках во мне не осталось, но родился солдат и, наверное, столица. Всякую ночь я просыпаюсь от собственного ужаса, от повторяющихся в голове воспоминаний и мнимых криков, с тем я свыкся.       Я молился. Я плакал на исповеди, перед боем я каждый раз крестился пред Христом и я не знаю, простил ли меня Господь, но я навсегда запомнил его знамя и кресты, когда мы шли на сраженье войсками.       Москва всё ещё мертва. Труп Михаила Юрьевича так и не нашли и всякий раз я бледнею, представляя, какой смертию он погиб. Теперь он на века молод и на века явлён в памяти моей некто святым, некто великим. Иногда я понимаю, что люблю его до сих пор, и мне становится очень холодно — это я виноват в его смерти, нет мне прощенья и милости, раз я позволил сдать город. У Михаила Юрьевича остались двое сыновей, сейчас они на попеченьи Владимира; у Подольска до сих пор по половине тела ожоги, а Мытищи и сейчас слишком хорошо для своих лет орудует ружьём. Я веду короткие романы с дамами и кисейными барышнями, они все влюблены в меня по уши, но я в них — нет. Я чувствую, будто сердце моё померло где-то в Филях; но, конечно, это не так. Вот, стою в погонах и медалях, я — столица великой державы, я — триумфатор.       Послушайте же, я абсолютно счастлив!