Скамейка

      Эту историю мне рассказала подруга соседа отца-алиментщика знакомого этого мальчика. Я могу поведать её достаточно интересно, исключительно для легкого её чтения. Но, пожалуй, придётся приукрасить свой текст, чтобы ситуация казалась менее банальной. Ему было немного лет, около одиннадцати, наверное. Мне так сказали. Хотя, возможно, ему было ещё меньше. Из поведанной мне истории я даже забыл его имя, поэтому назовём его Вася.       Он шёл по улице, загнанный в угол хрупкого детского разума своими мыслями.       Всё действие происходило снежной зимой, во второй половине декабря. Вася шёл домой и размышлял о своей тройке за четверть. Тройка была непозволительна, она была ужасна, она краснела в его дневнике ярким, живым пламенем, выедающим его душу. Это было связано с родителями, которые нещадно будут его ругать. Потом он подумал о яблоке, лежащем в его коричневом рюкзаке. Думаю, не нужно упоминать, что рюкзак этот был весьма часто подвержен насмешкам. Вспомнив и это, Вася ещё больше погрустнел. Но яблоко всё равно было там. Слегка поскользнувшись, он побрёл дальше.       Его ноги устали, и, несмотря на холод, Вася сел на новую красную скамейку рядом и начал шарить в рюкзаке. Рассудив, он понял, что просто может ничего просто не сказать родителям, пока они сами не попросят показать дневник. Но этого может и не случиться. И хоть ему от этого несколько полегчало, по его щекам скатилось пару слёз, которые возникают на лице от лёгкой детской грусти. Наконец, изрядно порывшись, он достал зелёное яблоко из сумки. Вася укусил его и слёзы вмиг пропали с его лица – яблоко оказалось слишком кислым. Мальчик выплюнул его. – Чего плюёшься, а? – над ним стоял незнакомый дед в очках с круглыми линзами. Вася и прежде видел его. Этот пожилой человек был в ватнике и без шапки, с лысиной и густыми седыми волосами, от него несло табаком. – А? А? – Яблоко невкусное, – сказал Вася с непониманием, – вот и выплюнул! – Ась? Не слышу уже… – дед подсел к Васе на другой конец скамейки. – Чевой? А?..       Дед задумался и почесал затылок. – Ну ты так не делай больше... Так больше не того... – дед опять задумчиво замолчал. – Мне уже семьдесят шесть лет, я яблоки до сих пор люблю. С Союза... Ух... А я-то там... О-о-о... А я-то там... А-а-а... – А вы кем были, дедушка? – Васе стало действительно интересно, он даже отвлёкся от яблока и положил его на скамейку. Что-то произошло, однако мальчик пока что не понимал, что именно не так, и в какую горькую ловушку он попал. – Я-то? Я челночником был... Ну… Значит последнюю половину жизни челночником проработал... А другую челночником. Не работал, правда, челночником. Интерес был. Направленный. – Пожилой мужчина горько вздохнул. – На реке жили. А потом челночником.       Дед ещё раз вздохнул. Затем огляделся. После взял яблоко и откусил с не надкушенной стороны остатками своих зубов и положил его обратно. – А знаешь, да, действительно-то... Ух... Яблочко-то странное, знаешь! – Дед тоже поперхнулся. – Внучок, я пойду, пожалуй. Холодно-то. Ух!        Яблоко слегка перекатилось, и Вася заметил, что оно ярко окрасилось. Дед попытался встать и не смог. – Чего тут... Етить... – Он попытался снова. – Етить... За ногу его...       Дед остановил свои попытки. После минуты раздумий его лицо начало багроветь. – Ты шутник что-ли? – Он повернул голову к мальчику. – Шутник? За ногу тебя... Вот так тебя, вот так...       Пожилой человек попытался схватить Васю, однако, ему это не удалось.       Сейчас наш герой и сам понял своё бедственное положение. Лавочка была недавно окрашена, и они с незнакомым дедом приклеились к ней насмерть. Он было снова впал в горькие раздумья, теперь уже о своих единственных брюках, однако, дед, чертыхаясь и почёсывая затылок, пришёл к какой-то новой мысли. – Любаша! – он закричал куда-то в сторону ближайшего подъезда. – Любаш, это, ёпт, Любав! – Ась?! – прокричал женский голос в ответ. – Чо?! – Сюда иди! – сказал дед, и продолжил уже тихо, будто про себя, – етить твою налево. Да, щенок, ща-с всё будет. Щас. Ага. Ух... – Ась? Ась. Чо сидишь... – толстая бабушка неожиданно уже оказалась рядом, активно и неестественно жестикулируя. – Отморозишь всё, ой дурак!       Дед слегка сжался и махнул рукой. – Чо сижу. Сижу вот. Приклеился. – А ну-ка! Ага... Опа! Вот так, милый…       Бабушка взяла за руку дедка и стала пытаться поднять его. Дед пытался помочь как мог, но так и не смог оторваться.       И тут старушка поскользнулась на голом льду и упала на спину, расшибив затылок. Кровь растекалась по льду. У Васи округлились глаза, он смотрел на неё, не отрывая взгляда. – Любав, ты чевой тут. – Дед попытался сам оторваться, от неожиданности и спонтанных движений, руки его также приклеились к спинке скамейки. – Э! Любав. Вставай, етить-колотить. Любав!       Он не мог ничего поделать, кроме того, чтоб начать её пинать. С каждым пинком лужа крови становилась всё больше. Дед побагровел ещё сильнее, с его лба стекал пот, он яростно стукал по жене галошами.       Но, бабка сдохла. Она не отвечала и даже не мычала. Дедок перестал её бить и уставился на Васю. – Ты! – сипло и натужно сказал он. – Ты! А! Ух! Да я тебя задушу за Любашку-то... За Любовь мою... – Он на секунду успокоился и продолжил. – Челноки. Любаша... Делали челноки вместе, олух! – Дед снова начал орать. – Я ничего, я ничего, я ничего, – пролепетал Вася, а в голове родилась мысль про то, что он действительно представляет из себя "ничего". К нему медленно, словно змея, подкрадывался страх.       Тут из-за спины раздались шаги. К скамейке подошло ещё две старушки – обе тонкие, строгие, как будто учительницы в школе. – Любаша, а пенсия, пенсия-то что. Она – Герой Союза! А я... Творческий я. – Дед замолчал и отвернулся. – Что тут? Иннокентий Петрович, немедлен-н-н-но объяснитесь! – старушка в серой куртке начала его отчитывать, похоже ничего не заметив. Другая тупо смотрела на свежий труп. – Катерина Трофимовна, Катерина Трофимовна, - прикрывался дед рукой. – Любаша того. – Чего того? – Того самое.       Трофимовна резко развернулась, наконец поправила очки, и теперь уже трое начали разглядывать лежащую. – Батюшки! – Воскликнула она и попыталась было наклониться посмотреть, но чуть было не стала новой жертвой гололедицы. Тогда она тоже аккуратно начала пинать мёртвую, пытаясь её «оживить».       Вася отчаянно пытался оторваться со скамейки и убежать. На глазах уже не было слёз, в них поселился ужас и страх, хоть он и не понимал, откуда. Его, непонятно почему, пугало происходящее.       Он вспомнил, что в последний раз такое видел, когда умерла его двоюродная сестра. Она была взрослой красивой белокурой девушкой. В памяти всплыли сгорбленные фигуры её матери, её отца. Тогда столпилось немного людей, но их глаза не были наполнены злобой на него. Васе было там скучно, он гулял по кладбищу и ел конфеты.       А вот за забором кладбища стояло много взрослых, обсуждавших явно нечто странное. – Девочка-то сладкая была, – говорил толстый лысый мужик. – И туда, и туда, и сюда давала, – ехидно вторил другой. – Орешек сладкий был, раздупливал раза четыре, – хвастался третий. Что-то подобное обсуждали и все остальные. Мальчик ничего не понимал и понимать не хотел.       Вернувшись из своих мыслей, Вася с удивлением заметил толпу вокруг. Все, кто мог подойти с ближайших дворов, переулочков и тропинок, оказались здесь. Народ, пытаясь разобраться в ситуации, начал галдеть. Прилипший Иннокентий Петрович кричал что-то неразборчивое. – Это он, всё он! Любаша! Челноки! Челны... Пенсия... – Убили! Убили! Убили! Отравили! – орала с надрывом мать с розовой коляской. Ребёнок в коляске ревел. – Ой, нам пора. Автобус сорок первый скоро. Щас придёт уже. Пошли, пошли! – какой-то молодой отец оттащил своё дитё. Оно устало идти, поэтому отец взял его на руки и пошёл быстрым шагом. Отец невольно проскользил на льду, сказал грубое и некультурное слово и удалился.       Трофимовна подошла к деду и начала бить его сумочкой. – Дура, ты чего меня бьёшь? – орал дед в перерывах между ударами. – Как же-ж ты так... Не ус-ле-дил... Любаша три сотенных бумажки мне за молоко должна была! – не унималась бабка.       В толпе не выдержали: – Да позвоните уже кто-нибудь в скорую!       Вася прикрывал глаза руками, и, раздвигая пальцы, иногда выглядывал. Любаву оттащили, по кровавому следу было видно, что подальше от льда. Люди обступили старушку, приговаривая "Ну и дела...", "Вот это да..." и "Да где же эти врачи!". Скорая приехала относительно быстро, да только не могла пробиться через людей. Позже, подъехали двое полицейских. Они мягко начали разгонять собравшихся, пока толпа заметно не поредела. Смерть старушки быстро констатировали.       Вскоре возле трупа остались только медики, полицейские, Иннокентий Петрович и Трофимовна со своей подругой. Усталые работники скорой выслушивали причитания и охи старушек, дед молчал, смотря на покойную. Тогда-то полицейские и заметили одинокого мальчика с откусанным яблоком на скамейке. – Ты что тут делаешь? – спросил тот, что пониже и с щетиной.       Вася не отвечал. Второй, что повыше и постарше, в этот момент внимательно рассматривал кровавую лужу рядом. – Знаешь-ка что, иди отсюда, не надо бы тебе тут сидеть-насиживать, – сказал он.       Вася молчал, слёзы невольно текли у него, он пытался размазывать их по щекам. Тогда первый полицейский погладил его по голове, слегка разлохматив её, и попытался мягко поднять мальчика, взяв его за руку. – Я застрял… Прилип, вроде как. – проронил мальчик. – Вон оно что!       Оба по-доброму ухмыльнулись и переглянулись. Взяв его за руки и уперевшись в скамейку, полицейские выдернули Васю с места, и все вместе они улетели в замороженный сугроб. Они расхохотались и один даже, взяв снежок, кинул в другого. Тот притворно охнул. Вася невольно улыбнулся.       Вдруг, вспомнив кто они, и оглядевшись, под присмотром остальных, полицейские опомнились, неловко встали, отряхнулись, и, нахмурив брови и сделав скорбное выражение лица, снова подошли ко всем остальным.       Этого небольшого весёлого момента хватило, чтобы Вася радостно побежал домой, позабыв и деда, и странно лежащую старушку. Скоро будет Новый год, конец четверти, скоро его ожидают новые фломастеры, карандаши, книжки и конфеты, скоро он никогда не вспомнит о том, что сегодня видел, и, конечно же, о тройке в четверти, никому ничего о ней не сказав. Только вот от негодования родителей ему было не убежать – небольшой кусок штанины остался на скамейке, приклеенный навсегда.