Алый след на бледной коже

Он ненавидел свою слабость. Ненавидел чувствовать что-то, единственное, что радовало, – лезвие, которым Се Лянь проводил из раза в раз, оставляя на белоснежных запястьях красные, слегка неровные из-за дрожи в руках, порезы. Тёплая, густая, тёмная кровь стекала по его рукам, оставляя алые следы на руках, унося с собой вину – вину за его собственную слабость, за свои ошибки, промахи, осознание собственной беспомощности. Каждый новый рубец был напоминанием об этом, о том, кем он был раньше, и о том, во что превратился сейчас – сломленный, преследуемый тенью прошлого. Небожитель жадно хватался за это ускользающее чувство контроля, пусть и добытое такой страшной ценой, зная, что стоит остановиться, но не в силах прекратить этот порочный круг, где боль была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. Всё это продолжалось из раза в раз – один день – алые порезы, другой день – белые полосы, которые напоминали о собственной немощности. Пальцы осторожно проводят по рубцам, заставляя чувствовать жжение. Неприятно, но расслабляюще, словно создано для избавления от моральной боли, словно это является наказанием. Наказанием за собственную слабость. Глаза на секунду прикрываются, лезвие, острое, будто специально заточённое, всё ещё лежит в руке, периодически трясясь вместе с владельцем, дрожь которого пронзила насквозь. Се Лянь знал. Знал, что это неправильно, что подобное саморазрушающее поведение не поможет ему, не избавит от бед, да и для небожителей подобное было равно слабости. Пальцы сжали лезвие сильнее. Разве может он продолжать творить такое? Разве может он дать волю своей слабости? Из глаз невольно полились слёзы. Парень не издал ни звука, ни всхлипа, словно боясь, что его кто-то услышит, боясь, что кто-то увидит, застанет его врасплох в таком виде – приподнятые рукава, руки, по которым стекает тёмная кровь, пальцы, которые сжимают острое лезвие, круги под глазами и слёзы, которые он боялся показывать даже себе. Вокруг была пустота, словно всё одновременно замолчало. Ни шелеста листьев, ни ветра, который проникал внутрь дома, охлаждая и создавая некий «сквозняк». Небожитель знал, что это плохой предвестник – слишком сильно был уверен. Слишком сильно был уверен, что это пришёл он. Вновь. – Сяньлэ, – прозвучало в тишине, отзываясь эхом в ушах. Се Лянь сразу же откинул лезвие, оглянувшись. Никого. Его галлюцинация… или нет? В янтарных глазах всё так же стояли слёзы, а необработанные раны так же кровоточили, оставляя капли на деревянном полу. Внезапно обернувшись, тот заметил зеркало. Нет. Он не хотел смотреть. Парень закрыл глаза, сжался комочком, прижав колени в груди, а затем начал глубоко дышать, пытаясь успокоиться. – Посмотри, какой ты сейчас слабый. Словно кукла, которую бросила хозяйка. Словно собака без владельца, – вновь прозвучал ледяной голос у него над ухом. Он вздрогнул. Слишком знакомо, слишком… удручающе. Даже здесь Безликий Бай его нашёл, даже здесь он не оставил его в покое, досаждая своими издевками. – Открой глаза. – Уходи, – прошептал Се Лянь сквозь слёзы. Он не хотел смотреть в зеркало, потому что уже знал, что там увидит – себя, слабого, беспомощного, сжавшегося в комочек, словно маленький котёнок. Шепот стал громче, навязчивее. Видения хлынули потоком, яркие и жестокие. Падения, предательства, смерти… Все самые темные моменты его жизни, все ошибки, все, что он так отчаянно пытался забыть. Безликий Бай играл его воспоминаниями, как марионетками, распаляя и без того кровоточащие раны его души. Се Лянь закричал, зажимая голову руками, пытаясь остановить этот кошмар. Он боролся, как зверь в клетке, но противник был неуловим, вездесущ. Это был он сам, его собственные страхи, его собственное чувство вины, воплощенное в чудовищной форме. И когда казалось, что силы окончательно покинули его, когда тьма почти поглотила его сознание, он услышал другой голос. – Гэгэ? Голос был тихим, глубоким, проникая в самую глубь души, будто желая исцелить. Он был наполнен… тревогой? – Гэгэ, что с тобой? – спросил его владелец чуть громче и настойчивее. Хуа Чэн. Небожитель узнал бы этот голос из сотни, нет, тысячи людей и демонов. Он – единственный, кто оставался с ним, несмотря ни на что, однако… Саньлан не должен видеть его таким. Слабым. Беспомощным. Сломанным. Ничтожным. – Уходи, – прошептал Се Лянь, отворачиваясь. – Не смотри на меня… И прежде чем тьма смогла снова поглотить его, он почувствовал сильные руки, обнимающие его, прижимающие к себе. Тепло, такое реальное, такое настоящее, искреннее. Это не было похоже на фальшь, которую тот привык видеть. Это не привычный холод, это действительно тепло, которое укрывало сильнее и сильнее, словно стремясь согреть не тело, а саму душу. – Я никуда не уйду, Гэгэ, – прозвучал в ответ голос Хуа Чэна, твердый и непоколебимый. – Я всегда буду рядом. Се Лянь дрожал, его тело всё ещё сжато в комок, но руки демона не отпускали. Они держали его крепко, словно боялись, что он рассыплется в прах, если ослабят хватку хоть на мгновение. Словно держали фарфоровую куклу, одно движение по отношению к которой могло её сломать. – Ты не должен видеть меня таким… – голос небожителя был прерывистым, едва слышным. Он не мог поднять глаза, не мог заставить себя встретиться взглядом с тем, кто видел его в самом жалком состоянии. Не мог признаться себе в собственной слабости. – А каким я должен тебя видеть? – Хуа Чэн не повышал голоса, но каждое его слово звучало с непоколебимой уверенностью. – Совершенным? Ты и так для меня такой. Но если ты упадёшь – я подниму. Если запнёшься – я поддержу. Если захочешь сбежать – я поймаю. Ты можешь быть любым, гэгэ. Я не уйду. Се Лянь сжал зубы, но слёзы текли сами, капая на руки Хуа Чэна, смешиваясь с собственной кровью. – Я... не могу... – Можешь. Хуа Чэн осторожно разжал его пальцы, вынимая лезвие, и отбросил его в сторону. Затем одной рукой приподнял подбородок Се Ляня, заставляя того наконец посмотреть на него. – Ты не один. И в этот момент что-то внутри Се Ляня дрогнуло. Может быть, это была усталость. Может – безысходность. А может – та самая нить надежды, которую он давно перестал замечать. Он закрыл глаза и обмяк в этих объятиях, словно наконец позволив себе устать. Хуа Чэн не сказал больше ни слова. Он просто держал его, одной рукой гладя по волосам, другой прижимая к себе, будто пытаясь защитить от всего мира. И в этой тишине, в этом тепле, Се Лянь впервые за долгое время почувствовал, что собственная тьма отступает.