Не одиноко.

Сегодня я сдала последний экзамен. После можно будет расслабиться на каникулах. Возможно, съездить куда-то на пляж. Перечитать «Лисью нору» не торопясь. Покрасить волосы, а то уже корни отросли. И я давно хотела попробовать сделать тыквенный пирог. Гуляш из говядины получился с 4 раза — и то только потому, что я закрыла дверь на кухню и зачиталась про него на час. Он вышел с лёгким дымком, но нежный. И принёс немалый опыт в готовке. Тыкву я не очень люблю, но настроение что-то испечь, а тыквенный пирог достаточно атмосферный для июня. Экзамен не был тяжёлый. Немецкий язык мне нравится. Переводить интересно, но немного хромает разговорная часть. Этот предмет даётся легче также из-за преподавательницы. Она знакомит нас с культурой более подробно, чем просто пиво и колбаски. Обычаи немцев. Пара, на которой ты сбегаешь из своей страны на пару часов. Иногда она приходила со своим ребёнком. Без понятия, как его зовут. Она к нему обращается только «солнышко», «дорогой», «обезьянка» и куча других прозвищ, не имеющих смысла для меня. Но со смыслом для них. Уверена, даже «солнышко» не до конца уверен, как его имя. Малыш часто сидел рядом с ней — рисуя. Иногда читал с нами переводы. Иногда даже отвечал на её же вопросы. Не всегда правильно. Но никогда не срывал занятие. Я была последней, потому что репетировала речь, пока другие сдавали экзамен. Заслуженные 84 балла и закрытая сессия. Заслуженный покой и отдых. — Могу… я задать вопрос? — неуверенно начала она. Я немного напряглась. Скорее автоматически. Очевидно, вопрос не касается немецкого языка. Очевидно, вопрос личный. И у меня есть подозрения, что это за вопрос. А я не люблю вопросы. Потому что я не могу не ответить. Обняв себя руками, я кивнула осторожно. «Я могу не отвечать — если не хочу». — Мне только интересно… — начала она. Чужая любознательность — не моя прерогатива. Меня это не касается. — Сколько тебе было, когда ты это сделала? — она кивнула на мои руки. Я могла бы подписать каждый шрам датой и причиной. Дать каждому шраму на животе и ногах — имя. Провести хронологию и даже вспомнить всё, что не осталось следом на теле, но осталось в памяти. Моя память — моё проклятье. Это становилось забавным. Меня клонит от жестокой правды до однословного ответа или лучше — игнорирования. Обычно такое невыносимо злит. Но если отбросить свои эмоции, я вспоминаю её сына. Может, это не тот интерес из любопытства, а из переживания. Я расслабила руки. Её не интересует моя боль. Её интересует, как сделать так, чтобы такая боль никогда не коснулась её ребёнка. — Ммм… где-то 15. В 19 лет было небольшое затишье, кажется, полтора года. В тот момент это было максимальное количество времени, я считала. Следующий перерыв был в 22 года. А последний начался в 24. Первые несколько лет я не придавала этому значения. Но оно затягивает. Это путь, к которому возвращаешься снова и снова, как будто другого выхода нет. Любая эмоционально нестабильная ситуация решалась самоповреждением. Не было острого — в ход шли ногти. В компании друзей? Можно «пошутить» и подраться. Хоть головой об стену бейся. И с этим тоже приходилось бороться. Сначала месяц — срыв. Потом полгода — срыв. Полтора года. Я думала: всё, это меня больше не касается. И всё же — снова срыв. Приходит понимание: это не «прошло». Это ремиссия. Оно всегда со мной. Всегда держать себя в руках. В пятнадцать балуешься «кошачьими царапинами». В двадцать уже оцениваешь: зашить или само заживёт? И болевой порог растёт. — Пере…рыв? — не поняла она. — Ну, знаете, когда чем-то занимаешься постоянно. Потом не занимаешься какое-то время. Это же перерыв называется? Я не могу говорить об этом так просто. Сказать вслух, что я режу себя. Или резала. Вслух это звучит ужасно. — Значит… сейчас ты этим не занимаешься? — обычно она более уверенно говорит. — Если вы начали этот разговор, чтобы предложить помощь — то я откажусь и пойду. — Я просто хочу понять, но ты должна знать, что всегда можешь обратиться ко мне. «Звони в любое время» «Обещай, что больше так не будешь» «Злись на меня, но не на себя» Фразы, которые никто не говорил всерьёз. «В следующий раз — режь сильнее» — была, наверное, самой искренней. Но моим фаворитом остаётся то, как моя мать избила меня после того, как увидела порезы. Кричала про "внимание". Какой позор. Что скажут люди. И продолжала игнорировать меня. В любом случае эти фразы поддержки всегда будут пустыми. Я набрала полную грудь воздуха, потеребила пальцы. Покусала губы. Слишком напряжённое лицо. И выпустила воздух трубочкой. — Вам не нужно понимать это, — пожала плечами. — Если вы боитесь, что ваш ребёнок так сделает — я могу с уверенностью сказать, что не сделает. Он доверяет, чувствует себя в безопасности. Любимым и нужным. А если и пойдёт что-то не так — вы точно не проигнорируете это. Иногда достаточно просто любить и быть рядом. Слишком много сказала. Параллели провести — легко, но этого мало, чтобы увидеть всю историю. Больше никаких вопросов. Даже если ответ был расплывчатым. — Мне пора, меня дома ждут коты, — я собрала вещи, забрала зачётку и пошла к выходу. Разговор нужно выкинуть из головы. Это не моё дело и не моя зона ответственности. Люди любят играть в заботу, но за двадцать шесть лет я видела её по-настоящему — единицы. В супермаркете, перебирая в голове ингредиенты для пирога, я вспомнила ещё один тип людей. Они хотят выглядеть сочувствующими. Говорят тепло, осторожно нащупывают почву. А потом, глядя на шрамы, произносят: — На это больно смотреть, — проводят пальцем по ноге, пока мы сидим на диване. Не с жалостью и не с интересом. Просто, чтобы подчеркнуть: они вовлечены. — Ну так не смотри, — я забираю ногу и опускаю штанину. Больно — не когда делаешь себе это. Больно — на следующий день. И все последующие. Когда принимаешь душ, и трудно просто устоять под лёгким напором тёплой воды. Когда мыло жжёт, а любое движение причиняет дискомфорт. Ещё тяжелее — прятать тело. Выбирать: жариться летом или терпеть взгляды и шёпот за спиной. Ненавидеть себя. Своё тело. Смотреть в зеркало и презирать. Хуже чужих взглядов только собственный. Этот путь я уже прошла. Теперь мне всё равно, кто смотрит и что говорит. Если рядом был бы кто-то — этого с моим телом не случилось бы. Всё просто. Когда я это поняла, стало легче. Я надеваю платья, даже если плечи изуродованы. Ношу шорты, даже если нога в полоску. Даже вечерние платья — и гуляю. Они не портят меня и не украшают. Дома меня встретили коты. Фин роется в пакете, что-то мне рассказывает. Персефона — на комоде, смотрит и ждёт, пока я подойду её погладить. После домашней рутины — бокал вина и рецепт пирога. Когда-то с Мией у нас была традиция: готовить что-то, что выкинет моя голова, и пить в процессе. Не просто выпивать — к концу готовки готовыми были уже мы. Пельмени с малиной. Тёртый пирог, которым мы отравились. Пицца получилась один раз — наверное, потому что её сложно испортить. Я встала напротив тыквы. Бой один на один. Жить одной — значит таскать пакеты самой и воевать с твёрдой едой. Однажды я купила мороженое в пластмассовом яйце. Полчаса пыталась открыть, почти отморозив руки. Маникюрные ножницы не помогли, и в итоге оно открылось, когда я просто надавила. Пока я разрезала тыкву, порезала палец. Пошла в ванную и нашла эластичный пластырь. От куда он тут? Я всегда сама обрабатывала свои раны — быстро, без жалости, без лишних движений. Это было привычнее, чем позволить кому-то прикоснуться. Но однажды всё пошло иначе. Кошка, которую я хотела покормить, царапнула меня. Мелочь. Я бы даже не посмотрела. Но коллега настоял. Мы вышли на перекур, и он аккуратно обрабатывал мои руки, будто это было важно. Стоять и ждать, пока кто-то «колдует» над тем, чем я бы пренебрегла, — было странно. Неловко. Но я не остановила его. Он дал пластырь с собой, что бы обработала дома. Вернувшись на кухню, я увидела: Фин и Персефона лежат на подоконнике. Тыква ждёт. Гугл говорит — можно отварить, чтобы легче резать и добавлять в тесто. На улице ложился туман. Фин со мной смотрел в окно и тёрся мордочкой об мою щёку. Сейчас я была одна. Но в этом не было одиночества — только тёплое чувство, что всё, что мне нужно, уже рядом. В духовке — пирог, в комнате — коты, а у меня — я сама.