Нежное молчание

      Утренний завтрак проходил в спокойной атмосфере полноценности. За столом царили и приятная тишина, и обсуждения обычных дел. Малышка Кэнди уминала кашу на коленях отца, который не смог ей отказать, поедая лёгкий завтрак. Сапфир, несмотря на ночной разговор, вёл себя спокойно, даже нежно, интересовался обыденными делами доктора, но с подозрением всё же поглядывал на блондина, чтобы тот не совершал лишних действий за столом в сторону Милка. Его расположение духа оказалось благосклонным, по большей части из-за того, что психолог не рассказал о происшествии между ними, а значит, ему можно частично доверять. Тучка напевал какую-то простенькую мелодию себе под нос, поедая такую же кашу, что и сестра, но на водяной основе и без масла. Одет в школьную форму для сокращения времени. — Папа, — красные невинные глазки смотрели на родителя. — А кто отвезёт меня в садик? — Ну... — голубые глаза задумчиво поднялись вверх, оценивая ситуацию. Их маршрут всегда начинался с сына, так как к нему было ближе, потом дочка, а за ними и сам он, и он всегда опаздывал, естественно, не говоря этого своим малышам. — А давайте я отвезу малышку Кэнди? У меня запись позволяет сначала её отвести не спеша, а затем и самому так же не спеша поехать на работу, — Пюр говорил непринуждённо, но когда на него все пристально уставились, стал сомневаться в своём решении. — А может, вы лучше меня отвезёте в школу? — глаза сузились, смотря с подозрением ещё сильнее. — Сапфир! — строго окликнул своего сына Милк. Тучка отстал от Пьюра и смотрел внимательно на актёра. — Пьюр Ванилла предложил хорошую идею. Ты должен был помнить маршрут, когда мы ездили на сеансы. Нашему гостю ближе довести Кэнди, а мне — тебя. Тем более я в нём уверен. Он же как-то уважил её, — строгий взгляд кольнул старшего ядовитым кинжалом прямо в сердце. Сапфир опустил голову, понимая, что он проиграл эту борьбу одним лишь моментом и взглядом. — Ладно, — кудрявые волосы при кивании, как букет цветов, плавно зашевелились.       Кэнди, доев кашу, радостно воскликнула. Её подняли наверх и передали в большие руки, а затем поставили на ножки. Своей маленькой ручкой она схватилась за смуглую кожу и потянула, громко восклицая, что той нужен совет, что одеть ей сегодня в садик, несмотря на тихий вброс от отца, что у неё всё готово со вчерашнего дня.       Самые активные члены застолья скрылись за поворотом, и по топоту на лестнице можно было понять, что они исчезли на втором этаже. Чёрная голова поднялась наверх и смотрела на отца, который доедал последние кусочки тоста. Фиолетовые глаза встретились с синими. — Тебя что-то тревожит? — голос старался быть нежным, но это плохо получалось: он казался встревоженным и строгим одновременно. — То, что ты так легко отпустил её с ним. Ладно я. Я ещё глупый, но ты, пап. Тебе не кажется, что ты как-то с пофигистической стороны это сделал? — не стесняясь выговаривал всё сыночек. — Что за слова? А с тоном что? — тонкая бровь поднялась вверх, делая взгляд строже с нотками злобы. — Ты сегодня встал не с той ноги, что ли? — тяжелый выдох. Лицо мужчины словно сделалось строгим, и только через пару секунд преобразилось в спокойное с ненавязчивой улыбкой. — Сапфир. Милый мой сыночек, ты далеко не глупый. Я бы сказал, наоборот, очень умный для своего возраста. — Милк встал, собрал тарелки, положил в раковину. Взяв стул, где сидел блондин, поставил его рядом с подростком. Сев на него, синеволосый крепко притянул Тучку к себе. Парень, как послушная кукла, немного навалился на родителя, отдавая себя в его подчинение. — О таком сыне можно было только мечтать. Мои гены, видимо, взяли своё, — Милк невольно посмеялся. — Или же меня закалило то, что ты вечно работаешь и на руках у меня была сестра, когда мачеха сбежала, — пессимистически заявил на всё Сапфир. — Но думаю, и твои гены тоже дают о себе знать. Например, трудоголизм и всплески ярости, — фиолетовые глаза смотрели на стену пустым взглядом. — И с таким настроением ты собрался идти в школу? Может, останешься ещё на день дома? — Милк зарылся лицом в мягкие кудряшки. В груди билась, выла вина перед его чадом. Актёр старался проявить за долгое время нежность, а ему в душу стреляют отравленными фактами. От этого становится только больнее и хочется плакать. Нельзя! Он должен быть сильным, несмотря на то как сильно больно ему могут сделать. Актёр никогда не отпустит своё чадо. — М... — тихо подал голос подросток. После каждого его слова папа прижимал Сапфира только крепче, сильнее, а на голове уже происходил пожар от тяжёлого выдоха. Фиолетовые глаза посмотрели вверх, в надежде увидеть родное лицо и оценить ситуацию, но ничего, только потолок. Губы поджались. Он явно перегнул палку. К нему по-доброму, а он, как неблагодарный ребёнок, берёт и показывает свои шипы. Подросток и сам не понимал, зачем он это делает, это как-то само сорвалось с языка. Такой острый язык между ними был обыденностью, но тут он казался чужим. Но они же не чужие друг другу. — Пап? Всё хорошо? Ты же меня задушишь, — Сапфир старался говорить нежно, но слова вырывались острыми, грубыми, неприятными даже для него. — А...? — Милк какое-то время держал в объятиях сына, но быстро отпустил его, садясь нормально на стул. Сапфир смотрел на грустное, уставшее лицо с аурой вины, на уголках глаз даже появились маленькие капельки слёз. — Да-да, — спешно выдал отец, беря пустую тарелку сына и убегая к раковине, как к спасательному кругу. — Так что там по поводу школы? Останешься дома? — синеволосый говорил с непринуждённым весельем, но голос моментами дрожал, выдавая, что это просто сценарная недоработка.       Глядя на всё это, Сапфир побегал глазами, не зная, что делать. Обычно всё это превращалось в ссоры, и они расходились по комнатам или делам, а тут не ссора, и только он себя повёл как неблагодарный ребёнок. Это давило на сердце, которое как по приказу рвануло к спине отца, обнимая того как можно сильнее, оставаясь в таком положении пару секунд, а после чего быстро побежало на выход из кухни, прикрикивая: — Я пойду в школу! Пойду посмотрю, что там сестра делает!       Повернувшись с неожиданным шоком, следа сына давно простыл. Удивление сменилось нежной улыбкой, по телу разнеслось тепло. Сыночек всё же его любит — это самое приятное ощущение, от которого сердце бьётся только чаще с надеждой, что всё хорошо всё-таки между ними. «Ты сделал всё правильно. Мы меняемся...» — руки мыли посуду, а на лице застыла глупая улыбка, прям как у собаки, когда та довольно, не хватает только высунутого языка.       Вот так проходило утро членов этого дома. Собравшись, рассмеявшись, по машинам, каждый помахал рукой и высказал приятные слова, разъехались по разным сторонам. В машине синеволосого всегда было тихо, от этого подростку всегда было грустновато, и обычно в это время его скуку развеивала сестрица, но сегодня они вдвоём. За окном одинаковые пейзажи их города, ничего интересного. Грустно, серо, тихо. Сапфир занырнул в школьную сумку, ища наушники. Пошкрябав немного, кейс был почти в руках, как до ушей неожиданно донеслись мелодии его любимой песни. Фиолетовые глаза замерли, как и тело. Это галлюцинации? Медленно отводя голову в сторону, чтобы осознать реальность. В машине и вправду звучит его любимая песня, глаза расширились. Что за утро такое? Сначала эти разговоры, потом его неожиданные действия, а теперь это. Глаза подростка поднялись к зеркалу, где можно было увидеть отца: его глаза ничего не выражали, они смотрели серьёзно на дорогу и не отвлекались.       Долгое время играла музыка, и ответа от ребёнка не послышалось. Актёр сглотнул, взял руль покрепче. Он давно этого не делал. Уйдя в отставку, он совершенно забыл, как это блистать, он стал теневым режиссёром и портным в одном лице. Сцена уже забыла, кто он, но до сих пор помнит его пьесы, его идеальные костюмы. Он хоть и разминался для лучшего момента в его сценарии, а голос и вовсе наверное охрип, и его певучесть и скрытая тональность, которая всегда владела заумью людей, и вовсе исчезла, осталась только с возрастом строгость и никаких актёрских моментов. Взяв себя в руки, синеволосый решился: позориться так позориться, но может, ребёнку хотя бы станет легче, может, Сапфир поймёт, что его не бросили и его отец всегда готов поддержать.       Милк плохо знал слова этой песни, так как не вслушивался в них, когда её включали дети, но он правда старался попадать в слова, в тональность, не делать долгих пауз, практически истребить любые паузы от незнания слов. Поначалу казалось, что его выходка была безнадёжной: сын молчал и голоса не подавал, а глаза смотрели вперёд на дорогу, боясь их поднять. Увидеть непонимание, презрение, возможно, даже сдержанный смех от кринжа, как говорит молодёжь. В припеве Милк старался как можно дольше тянуть ноты с непривычки, и на второй строчке песни наконец-то послышался громкий голос сына, со временем он приобретал силу, машина наполнилась красивыми голосами сына и отца. Милк вслушивался в голос Сапфира, и его удивлению не было предела. Улыбка лезла из всех щелей. В голове вертелась мысль: «Поговорю с ним позже. Ему надо идти в певцы, как он и хотел, а не киснуть с ненужным дипломом».