Твоими глазами

Он цепко держался за холодные, скользкие после дождя распорки из лунариума. Где-то в глубине сознания всплыла мимолётная мысль: «А если всё же отпустить?» Он поднял взгляд. Чейс стоял на шатких балках уверенно, почти неподвижно. Но, заметив положение друга, его глаза вспыхнули злостью и страхом. — Если отпустишь — я тебе этого никогда не прощу! Слышишь?! — выкрикнул он почти зло. Мори встретил его взгляд лёгкой, чуть грустной улыбкой. Не отрываясь от искажённого испугом лица друга, прошептал: — Встретимся внизу, тормоз! И, не колеблясь, отпустил руки. Пустота мгновенно сомкнулась вокруг. Ветер рванулся в лицо, свистя в ушах и ерошая светлые волосы. Всё вокруг стало зыбким, как сон, а воспоминания — резкими вспышками: голоса, лица, детские радости, обиды, надежды. Семнадцать лет жизни пронеслись перед глазами. Отчаяние? Страх? Нет. Только свобода. Лёгкость растекалась по телу, будто чистый поток горной воды. Морозный воздух резал глаза, но он не моргал. Он смотрел вперёд. Падение казалось полётом. А ведь всего несколько дней назад он и представить не мог, что окажется в подобном положении — словно между раем и адом.

***

Он проснулся от очередного кошмара. Спокойно. Как будто это стало привычным. Будничным. Как чистить зубы. Мори лежал на спине, глядя в потолок, и ждал, пока сердце перестанет стучать в висках. На часах было шесть утра. — До занятий ещё четыре часа… — подумал он вслух, не двигаясь. Его комната была небольшой, но уютной — тишина в ней была не гнетущей, а мягкой. Свет, пробиваясь сквозь полупрозрачные занавеси, окрашивал стены в бледно-голубой оттенок — цвет вечернего неба и его собственных глаз. В углу стоял телескоп, направленный в окно, где по ночам раскидывались звёзды, как чья-то тайна, высыпанная на тёмный бархат. На письменном столе — книги по истории и астрономии, тетради, исписанные чертежами созвездий и заметками о планетах. Рядом — глобус с линиями Млечного Пути и названиями далеких галактик. На полках — модели планет, миниатюрные модельки кристалов лунариума. Всё это было не просто интересом — это было его миром, попыткой заглянуть за границы привычного. В углу стояло белое кресло, укрытое мягким пледом — его место. Место для тишины, для мыслей, для мечты. Несмотря на порядок, в воздухе витало напряжение — будто в этой комнате хранилась энергия, которая когда-нибудь вырвется наружу. Каждая вещь здесь была частью Мори. Отражением его характера — тихого, но решительного, терпеливого, но готового действовать. Мягкий свет, тёплый беспорядок и притихшая сила, затаившаяся где-то внутри. Пролежав ещё немного, он нехотя поднялся. Потянулся, зевнул и направился к окну. — Шесть утра, а уже так светло… — пробормотал он, раздвигая занавеси. Солнце, казалось, уже вступило в свои права, хотя день только начинался. Он не любил эту звезду. Она была единственной, которая вызывала у него раздражение — ни за что конкретное, просто не по душе. Слишком навязчивая, слишком близкая. Он предпочитал звёзды ночные — далёкие, молчаливые, настоящие. Потерев глаза, он взглянул наружу. Город ещё спал, но уже просыпался. Перед ним раскинулась столица: крыши домов с остроконечными шпилями, извивающиеся улочки, как реки, что текли между домами и лавками с мелочёвкой. А вдали — горы. Величественные и бесконечные. Мори жил с бабушкой и дедушкой в небольшом доме, на окрайне города. Дом был хоть и староват, но благодоря старанием дедушки с наружи выглядел вполне опрятно. Сам дом был из светлого кирпеча с деревяным фасадом и масивной дверью. В лукошках на окнах были высажены разные цветы, которые так любила миссис Хилл — его бабушка. Они заполонили почти весь балкон второго этажа. Но это вовсе не напрягало и не отталкивало — наоборот, создавалось ощущение уюта и жизни. Мори даже не мог вспомнить, в какой момент растения начали захватывать дом, но теперь казалось, что они были здесь всегда. Дедушка, конечно, долго ворчал, но со временем смирился с новым увлечением жены и махнул рукой: — Пусть делает, что хочет, — сказал он тогда, помнится. Постояв ещё немного у окна, Мори решил спуститься вниз. — Может, бабушка уже проснулась? — пробормотал он себе под нос и направился к лестнице. На первом этаже его сразу же окутал знакомый аромат — тёплый, сладковатый запах дынного пирога, который бабушка готовила, сколько он себя помнил. Она говорила, что этот рецепт ей передала мама, но нужные ингредиенты теперь не достать, поэтому она заменила начинку на дыню. И, по её словам, вышло даже лучше. Зайдя на кухню, он увидел бабушку, как раз вынимавшую пирог из печи. На ней был её любимый зелёный фартук с мелким белым цветочным узором — он гармонировал с белой блузкой с рюшами на воротнике. За столом сидел дедушка — пил травяной чай и менял капсулы лунариума в бабушкином проигрывателе. Мужчине было под шестьдесят, он носил строгие очки и чёрную рубашку. Услышав шаги, он чуть приподнял голову и посмотрел на Мори поверх очков: — Доброе утро. Что так рано? Мори не успел и рта открыть, как бабушка, оставив пирог, подбежала к нему с объятиями. Она всегда была такой — обнимала крепко и с любовью. — Наверное, я унаследовал это от неё, — подумал Мори и тихо усмехнулся, отвечая на объятие. — Ещё и семи нет, а ты уже на ногах. С чего бы? — с улыбкой спросила она. — Ты ведь любишь поспать подольше. Бабушка, расправив его воротник, легонько хлопнула его по плечу: — Сегодня твой дедушка всё-таки согласился помочь мне с цветами! — весело заявила она, возвращаясь к пирогу. — Надо перенести вазоны с балкона на улицу, а мне одной уже тяжело. Чтобы добавить драматичности, она глубоко вздохнула, скрестила руки и с хитринкой посмотрела на мужа. Их отношения всегда вдохновляли Мори. Несмотря на более чем тридцать лет брака, они по-прежнему любили друг друга — нежно, тихо, крепко. Эта любовь заставляла его верить: настоящая связь между людьми возможна. Не искра, вспыхнувшая и угасшая, а звезда, которая сияет годами. Хотя... ведь даже звёзды не вечны. Они светят веками, но в итоге гаснут, исчезают. Так же и чувства. Так же и люди. Как и его мама. Она была яркой звездой. Самой яркой. Но погасла внезапно. Тогда был его седьмой день рождения. Он плохо помнил, что произошло. Всё случилось быстро — как будто задули свечку на торте. Только что она стояла перед ним — а через мгновение бабушка с дедушкой уже плакали над её телом. Плакали навзрыд. Кричали. И умоляли о прощении. За что они тогда просили прощения — он так и не узнал. Бабушка каждый раз замолкала, стоило ему спросить. А дедушка, нахмурившись, бросал: — Тебе знать не надо, — и удалялся в мастерскую, закрываясь от всех. Из воспоминаний его выдернул громкий смех бабушки: — И долго ты ещё будешь ворчать, а? — нарезая пирог, весело сказала она. — Как старик, честное слово. — Я и есть старик, — буркнул дед, не скрывая улыбки. Затем он неожиданно повернулся к Мори: — Так чего ты так рано? Тебя с Чейсом подбросить до института? — Опять кошмары? — встряла бабушка, внимательно взглянув на внука. — От тебя ничего не скроешь, да, бабуль? — с лёгкой грустью улыбнулся Мори, потянувшись за кусочком пирога. — Ты в зеркало с утра смотрелся? Тут и думать не надо — всё на лице написано, — всплеснула руками бабушка. — Бабушка права. Ты хоть немного спал? Почему нас не разбудил? — спросил дед. — Не хотел тревожить... да и что с утра столько вопросов? Всё как всегда, — проговорил Мори с набитым ртом, затем добавил про себя: «Как всегда, вкусно, бабуль». Но вслух не сказал — бабушка и так всё поймёт, ведь «на лице написано». — Солнышко, мы с дедушкой волнуемся, — мягко сказала бабушка, отодвигая стул и садясь рядом. Она взяла его за руку. — В последнее время ты выглядишь устало. У тебя всё хорошо? Расскажи, прошу. — Всё, как обычно. Правда, — ответил он устало и сжал её хрупкую ладонь. Но бабушка не сдавалась, и тогда вмешался дед: — Кароллина, отстань от парня. Он уже взрослый. Захочет — сам расскажет. И только тогда она отступила. Временно. До завтра. Потому что завтра она обязательно снова спросит: «У тебя всё хорошо?» И он снова скажет — «Да». И снова будет надеяться, что когда-нибудь сам в это поверит. Мори доел кусочек пирога и встал: — Дедушка, я сегодня пешком с Чейсом до института. — Как скажешь, — отозвался дед. — Бабуль, заверни, пожалуйста, два кусочка с собой? Хочу отнести Чейсу и Хайли. — Конечно, солнце. А двух точно хватит? — с улыбкой переспросила она. — Да, спасибо, — кивнул Мори и направился в свою комнату. Вернувшись, он понял: ему нужна передышка. Он понимал, почему бабушка и дедушка так волнуются, но это всё равно утомляло. Он снял ночную одежду и направился в ванную, смежную с комнатой. Подставив тело под тёплые струи воды, он вновь вспомнил свой сон... Опять те же размытые лица. Силуэты незнакомых городов. Неведомые животные, растения. И голос. Тот самый — звонкий, немного холодный, но почему-то до боли родной. Он говорил на языке, которого Мори не знал. Мрачный, гортанный, как будто из глубин. И всё же… он никогда не видел того, кто говорит. Ни разу. Только голос. Только сон.

***

  — Ра’кали ен Сур’грайн! Тар’шал ки эри… — словно гром, пронёсся мягкий женский голос, отскакивая от стен тронного зала. Двое мужчин, стоявших по обе стороны пустующего трона, как только услышали приказ, одновременно двинулись к выходу, исчезая в тенях дворца...     — Са’рун, — спокойно произнёс юноша, входя в помещение. Посреди зала возвышался массивный стол из тёмного дерева, за которым обычно собирались военачальники. Шкафы, казалось, не имели ни начала, ни конца, заполняя стены. У дальней стены стоял личный стол главнокомандующего армии Кара’мии. — Молчи, — резко оборвал его мужчина. — Мне уже доложили. Зачем пришёл? — Са’рун’тал просил передать вчерашний отчёт разведки. Он безмолвно подошёл и протянул бумаги. Мужчина с черными, как смоль волосами пробежал глазами строки — и со всей силы ударил по столу. — Что это!? Как в щите Тсзар’веи они смогли найти брешь?! Он швырнул бумаги и посмотрел на юношу — взглядом, от которого мог замёрзнуть воздух. — Кто возглавлял разведку?! Это была твоя группа, Рей’су?! — Ра… иль тра'мар мал'суур, — спокойно ответил юноша. — Если так, почему не доложил лично?! — Разве не ты сам выгнал меня вчера, сославшись на «срочные дела» и «не до отчетов разведки»? — всё так же холодно произнёс он. — Ках’тарн Кара! — взревел командующий, махнув рукой в сторону выхода. — Увидимся на совете Тсзар’веи! И не смей опаздывать. «Кто бы говорил», — подумал Рей’су и, не оборачиваясь, вышел из кабинета.