devoured by silence.

Они оба были бы заняты работой всё время, но Секби постоянно замечал то, что Пугод слишком далеко от него. Эмоционально. Они стояли рядом на собраниях, находились в одной комнате один на один, обсуждая что-то, что относилось к работе, Пугод почти ежедневно будил его, но Секби не замечал бы никакой теплоты от него. Ни в действиях, ни в словах. Он просто был. Существовал рядом. Довёл до автоматизма абсолютно каждое своё действие, в котором не было и намека на бывшую привязанность. Секби невыносимо сильно не хватало поддержки от единственного, кем он дорожил и на кого он мог бы положиться в новом коллективе, но вступив в новую организацию всё стало лишь хуже по ощущениям. Как будто бы ящер потерял абсолютно всё, что у него было когда-либо. Пугод бросал холодный взгляд на новичка, не удосужившись хотя б положить руку ему на плечо и сказать "всё будет хорошо". Шляпник вообще начал мало говорить. Или он всегда таким был "на рабочем месте"? Каждое такое действие со стороны Пугода невыносимо ранило Секби, проникало куда-то сквозь плоть прямо в мозг и поселялось там, медленно и мучительно выгрызая его, а потом переходя на самого Секби. И пожирает, пока от него ничего не останется. Косые взгляды от Жирафа и Моддичата подливали масла в огонь. Ему тут явно не были рады. Тогда почему Секби тут? Ради Пугода? Ради своих целей? Ради чего? Он точно знал, что потерял то, что было ему дорого, но не мог вспомнить что. Кошмары мучали его чуть ли не ежедневно, а трудоголизм въелся в само существо Секби, делая из него выдохшийся ходячий труп. Не смотря на это, на людях он постоянно держал лицо. Улыбался, старался звучать бодро. А вечером, приходя в свою комнату падал лицом в подушку, прокручивая в голове каждый строгий и острый взгляд Пугода, который он точно чувствовал на себе, даже не видя глаз за шляпой надзирателя. Однажды Пугод позвал его к себе, зная, что Секби не спит. Тогда у ящера что-то ёкнуло внутри и зажегся огонек надежды в районе грудной клетки. Но даже так он старался не подавать виду, унимая свой виляющий, как у пса, хвост. В комнате Пугода было особенно холодно. Прямо как его взгляд на Секби каждый раз, когда он начинал говорить или просто появлялся в поле зрения шляпника. Казалось, что во всех стенах сотни глаз — его глаз,— что смотрят прямо на новичка. По спине пробегают противные мурашки, заставляя ежиться и щуриться от отвращения. — Присаживайся. Пугод хлопет ладонью по кровати рядом с собой. Что-то между ними явно казалось неправильным. Чуждым. Это больше не был тот Пугод, которого Секби знал. А Секби больше не был тем, кем он был до вступления в организацию. Секби... больше нет. — Ты... хотел о чём то поговорить со мной? Голос вздрагивает, когда ящер начинает говорить. Приходится делать паузу и неловко прокашляться. Скрип кровати под весом Секби режет уши. — Ну-у-у,— собеседник загадочно тянет в своей манере, смотря куда то в сторону, а потом поворачивается прямо к новичку,— знаешь, я очень долго смотрю за тем, как ты усердно стараешься для Надзирателей. Ты молодец. Как камень с плеч. Неожиданно для себя, Секби шумно выдыхает и даже расслабляется. Огонек внутри разгорается еще больше, уже обжигая кости. Похвала теплом разливается по телу, заставляя хвост снова вилять. Он не может сдержать улыбку, а Пугод отворачивается в сторону, завидев это. — Думаю... я могу поговорить с Жирафом и Модди о твоём повышении. Эти два имени кошками скребут по телу прямо изнутри, оставляя противный привкус крови во рту, сразу же заставляя Секби взять себя в руки. Рука Пугода ложится на плечо парня, приободряюще похлопывая по нему, а потом спускается вниз, проводя кончиками пальцев по груди ящера через одежду и мантию надзирателей. Секби замер. Он смотрит на шляпника с широко раскрытыми глазами, громко сглатывая. Каждое прикосновение было как удар током. Как пожар, что обжигал кожу, оставляя противные волдыри, которые хочется лопнуть. Которых не должно быть на его теле. Он получал чуть ли не мазохистское наслаждение от этого и было до тошноты противно от осознания всей ситуации. Пугоду не всё равно. — Правда? Наконец Секби удалось выдавить что-то из себя. Это звучало на столько жалко, что появился ком в горле. Пугод сдерживается, чтоб не поморщиться от какого-то механического призрения и отвращения. Ему несомненно нравилось, каким податливым стал Секби. Нравилось, как он выполнял поручения, что ни к чему нельзя было придраться. Ему не нравилось прошлое бывшего дровосека и хотел отрезать его от него полностью. Секби его и только его. Никаких Дровосеков не было. И Секби там тоже не было. Пугод хотел слепить из него того, кого видел в своих глазах. Лучшую версию ящера, выжать из него всё возможное и по максимуму, даже если это будет значить, что это больше не будет он. Именно поэтому Пугоду было противно. Он больше не хотел быть рядом с Секби. Он не хотел, чтоб Секби был в Надзирателях. Отвращение к самому себе ютилось в грудной клетке, а вместе с этим и пробудившаяся ненависть к своему партнеру. Это не тот кого он полюбил когда-то. И это была его вина, что Секби оказался в рядах его же организации. Это была его вина, что он несразмерное количество раз пытался что-то поменять, изменить его, сделать из него идеал, который сам и построил у себя в голове. Это была исключительно его вина. Отвратительно. Ком в горле не получается сглотнуть. Мысли роем гудят в черепной коробке и их на столько много, что хочется всадить себе что-то и прорубить кость, дав волю местным пчелам. Чтоб они заполнили комнату, чтоб Секби наконец услышал правду. Услышал то, что он хочет услышать от надзирателя. Пугод оддергивает руку от Секби, словно обжегся о что-то очень горячее и мерзапакостное. Он невольно трясет рукой, будто и впрямь вляпался в нечто склизкое и отворачивается, всё-таки избавляясь от того, что встало поперёк горла. Несказанные слова першили в нём, царапая глотку изнутри своими когтями, в попытках выбраться наружу. Не сегодня. И уж точно не завтра. Пожалуй, этого никогда не случится, пока новичок будет под пристальным взором Пугода. Пока он сам не успокоится, полностью осознав то, что натворил. — Можешь идти. Ложись спать, завтра много работы. Секби молчит. Опускает разочарованный взгляд. Ком в горле теперь у него, только вот от обжигающих слез, что подступили к глазам. Нет, он не может позволить себе так опозориться перед тем, для кого так тщательно выстраивал образ. По крайней мере он так думал, что всё в его руках. Больше ничто не принадлежало ему здесь. — Хорошо. Спокойной ночи. Они не смотрят друг на друга. Секби не слышит ничего в ответ и ему хочется разодрать самого себя в клочья. Он уверен, что даже в его собственной комнате есть глаза, что смотрят за ним. Глаза надзирателей, чьей частью он никогда не был и не станет. Ровно так же, как он никогда не был чем-то важным в жизни Пугода. Секби был подобием дорогой вещи, которую можно поставить на полку и любоваться ею. Только вот... был деффектным. Правда не понятно кто конретно из них двоих — создатель или его творение? Надзиратель лишь хотел лучшего. По крайней мере он ежедневно убеждал себя в этом, но глубоко внутри себя знал, что Секби не более чем расходный материал. Черновик, над которым можно поработать, зачеркнуть и оставить на произвол судьбы. Но не хотел признавать этого. Правда слишком сильно горчила на языке, словно была какой-то отравой. Пугод, пожалуй, никогда в полной мере и не любил Секби. И ящер это знал.  Он знал, что вряд ли сможет уйти от них самостоятельно. Даже если его бы выгнали, он слезно умолял бы Пугода не бросать его. Вернулся бы, как брошенный пёс. Он знает, что Пугод его больше не любит. Каждое действие в сторону последнего вызывало отторжение. Секби видел, как он поджимает губы и слишком резко отстраняется при малейшем физическом контакте. И он знает, что тоже больше не любит Пугода. Секби больше не хотел проявлять инициативу. Однако каждый раз его что-то возвращало к шляпнику. Что-то, что не давало уйти, думать свои мысли и осозновать свои желания. Что-то, что под видом некой зависимости впиталось во всё существо Секби. Он зарывается пальцами в свои растрепанные волосы, впивается когтями в кожу головы и протяжно рычит. Мысли не дают покоя. Сегодня ночью он так и не смог уснуть. Только лишь поглотив себя, свою боль, своё "я", получится обрести свободу. На утро Пугод как обычно приходит в комнату Секби. Взгляд по привычке сразу падает на кровать. Пусто. Он оглядывает всю комнату и видит уже холодное тело ящера на полу. Внутри надзиратель такой же ледяной, как исцарапанное собственными когтями тело его бывшего партнера. Пугод тяжело вздыхает и выходит из комнаты, чтоб позвать других членов команды. В них обоих не осталось ничего живого. На следующий день он будет стараться забыть об этом, но всё будет тщетно. У него в груди всё же что-то сломалось.